Мемуары редактора памяти

Мунбин Мур

Мемуары редактора памяти

Глава первая: Алхимия воспоминаний

Пыль лжет. Она оседает на архивных кассетах, на корпусах респондентов, на моих пальцах, пытаясь сгладить острые углы, притупить следы использования. Она хочет, чтобы я поверил, будто все здесь – лишь тихие, давно уснувшие истории. Но я знаю правду. Пыль – это пепел времени, и под ней тлеют еще не остывшие угли. Здесь, в кабинете номер семь Института Сангвиника, я разгребаю этот пепел. Я – редактор памяти. Моя профессия – это алхимия, где свинец сырых, кровоточащих воспоминаний превращается в золото приемлемой, безопасной версии прошлого. Или, как сегодня, в орудие убийства.

Мне сорок два года. Возраст, когда собственное прошлое начинает настойчиво стучать в виски, требуя пересмотра. Я не пересматриваю. Я редактирую чужие. Свои же держу под плотным, многослойным замком. Не из-за страха, а из уважения к ремеслу. Хирург не оперирует сам себя.

Институт Сангвиника – серый исполин из бетона и стекла, возвышающийся над городом, как надгробие над кладбищем подлинных чувств. Его шутливо называли «Лабораторией блаженного забвения», пока десять лет назад не запретили шутить на эту тему. Теперь это просто Институт. Мы – его невидимые жрецы. Моя комната лишена окон. Только экраны, панели управления, тоннели пневматической почты и мягкий, вечный гул систем охлаждения. Воздух пахнет озоном, статикой и легкой, едва уловимой нотой миндаля – запахом активных химических агентов, связывающих нейронные следы.

Заказ пришел на рассвете, с пометкой «Приоритет: Абсолют». Бумажный конверт, что уже само по себе было знаком: цифровой след стерт, цепочка оборвана. Внутри – кристаллическая кассета стандартного образца и одна фотография. На фото – женщина. Лет тридцати пяти. Улыбка широкая, непринужденная, но глаза, эти серо-голубые глубины, смотрели не в объектив, а куда-то в сторону, за кадр, туда, где, как ей казалось, ее ждало счастье. Я узнал ее мгновенно. Елену Воронову. Физика-теоретика. Ее лицо неделю не сходило с экранов новостных терминалов после того, как ее нашли в собственной лаборатории с пулевым ранением в висок. Официальная версия – депрессия на фоне профессионального выгорания. Неофициальный шепот говорил о провальном эксперименте, о данных, которые нельзя было обнародовать. Теперь ее память лежала у меня на столе. Холодным, мертвым кристаллом.

Задача была стандартной, почти циничной в своей простоте: найти и смягчить ключевой травматический узел, приведший к суициду. Сделать кончину психологически оправданной, чистой, удобной для отчета. Я включил респондент, надел интерфейсный шлем. Холодные присоски датчиков присосались к вискам, затылку. Мир сузился до темноты и тихого шипения аппаратуры.

Погружение всегда похоже на падение в ледяной колодец. Сначала – хаос: обрывки звуков, вспышки света, какофония запахов – кофе, дождь, чьи-то духи. Потон начинаешь различать сюжеты. Память – не линейная кинолента. Это лабиринт, где каждое чувство – нить, каждое событие – комната со множеством дверей.

Я вошел в память Елены.

Сначала – детство. Дача, запах сосен и горячего асфальта. Отец объясняет устройство звездного неба. Ей шесть, и она верит, что может дотянуться до Большой Медведицы. Я пропустил это, скользя по хронологической шкале вперед, к последним месяцам. Искал трещины.

Их было много. Но они все были… бытовыми. Напряжение с коллегами, усталость, бессонные ночи над формулами, которые никак не сходились. Стандартный набор для выгорания. Я углубился в сам день гибели.

Лаборатория. Вечер. Свет голубоватых экранов выхватывает из полумрака лица приборов. Она за своим столом. Не подавленная, а сосредоточенная. Лихорадочно. Ее пальцы летали по клавиатуре, на огромном мониторе множились уравнения, модели. В ее памяти я чувствовал не отчаяние, а… азарт. Острую, почти болезненную радость открытия. Она что-то нашла. Что-то огромное. Она что-то *видела* в своих расчетах.

И тут – стук в дверь. Не резкий, не угрожающий. Деловитый. Она вздрогнула, но не обернулась.

– Войдите, – сказала она, и в ее голосе была усталость, но не страх.

Дверь открылась. В памяти не было визуального образа вошедшего. Только тень, отброшенная на пол, длинная и искаженная. И голос. Гладкий, бархатный, абсолютно лишенный эмоций. Именно его я должен был услышать. Именно этот момент мог стать травматическим ядром.

– Елена Сергеевна, – сказал голос. – Поздравляю. Вы превзошли все ожидания.

– Спасибо, – ответила она, и я почувствовал, как по ее спине пробежал холодок. Не от слов, а от интонации. В ней не было радости. Была констатация. Как врач, констатирующий смерть.

– Данные, – продолжил голос. – Полный пакет. Вы понимаете, их нельзя оставить здесь.

– Я… Я еще не закончила верификацию, – сказала Елена, и ее рука инстинктивно потянулась к кнопке сохранения на экране.

Тень на полу качнулась.

– Верификация не требуется. Только передача.

И вот тут, в ее памяти, произошел сбой. Не в моей аппаратуре, а в самой ткани воспоминания. Картинка замерцала, поплыла. Будто кто-то уже пытался стереть этот эпизод, но сделал это грубо, неаккуратно. Среди цифрового шума, белого песка забвения, проступил фрагмент. Микросекунда.

Я увидел руку. Рука в черной перчатке из тончайшей кожи положила на стол рядом с клавиатурой маленький, изящный пистолет системы «Гюрза». Бесшумный, смертоносный. Не угроза. Констатация.

– Выбор за вами, Елена Сергеевна, – сказал голос. – Забвение в архивах Института, или… забвение настоящее. Вы знаете слишком много. И видели то, чего видеть не должны были.

И тут – самое странное. В памяти Елены, в этот последний миг перед тем, как все должно было оборваться, не было страха. Был гнев. Чистый, ясный, как алмаз. И… триггер. Слово. Одно-единственное слово, которое она успела подумать, обращаясь не к палачу, а в пустоту, в будущее, в надежде, что кто-то, когда-нибудь, услышит. Это слово было именем. Не ее мужа, не коллеги. Это было кодовое имя проекта. Проекта, о котором я никогда не слышал. «Вечный Феникс».

А потом – вспышка. Не от выстрела (этот момент был вырезан идеально, стерильно), а от сознания. Последний, отчаянный импульс нейронов, запечатлевший не боль, а этот самый триггер. «Вечный Феникс».

Я вырвал шлем с головы, задыхаясь. Пот стекал по спине. Мониторы вокруг мигали алыми предупреждениями – скачок энцефалографической активности, эмоциональная перегрузка оператора. Я откинулся в кресле, пытаясь прогнать остаточные образы, этот привкус меди и страха на языке.

Они не просто хотели стереть следы самоубийства. Они хотели стереть само упоминание о «Вечном Фениксе». И прислали это мне. Мне, Леониду Грачеву, старшему редактору седьмого уровня. Почему? По недосмотру? Или потому что я считался лучшим, тем, кто справится с такой тонкой работой? Или… потому что кто-то хотел, чтобы я это увидел?

Мой взгляд упал на фотографию Елены. Ее глаза, смотревшие за кадр. Теперь я знал, куда. Они смотрели прямо на меня. Через время, через смерть, через слои искусственного забвения. Она оставила послание в бутылке, и эту бутылку выбросило на мой берег.

Я поднялся, подошел к стене, где среди серых панелей была почти незаметная щель – старый, аварийный канал пневмопочты, не подключенный к общей сети. Инстинкт, выработанный годами жизни среди чужих секретов. Кассету с памятью Елены Вороновой я отправил туда, в темноту, в неизвестность, предварительно сделав слепок – кристаллическую копию, где ключевой эпизод был аккуратно заменен на стандартную сцену депрессии и отчаяния. Оригинал исчез. Копия легла в папку для отчета.

Работа была сделана безупречно. Ни один проверяющий, ни один алгоритм не нашел бы изъяна. Травма найдена, смягчена, инцидент объяснен. Долг выполнен.

Но теперь в моей памяти, в моем собственном, нерукотворном архиве, горело чужое слово. «Вечный Феникс». И когда я закрыл глаза, я видел не серые стены кабинета, а тень на полу лаборатории и изящный пистолет на столе. Я стал хранителем. Хранителем тайны, которую мне не положено было знать. И первым правилом нашей профессии было: лишние воспоминания подлежат удалению.

Спустя час, когда я уже готовил финальный отчет, замигал терминал внутренней связи. На экране возникло лицо моего начальника, Аркадия Семеновича. Его обычно добродушные черты были странно неподвижны.

– Леонид, работа выполнена? – спросил он, и его голос был ровным, как поверхность озера перед бурей.

– Да, Аркадий Семенович. Отчет через пять минут.

– Хорошо. Принесите лично. И… оригинальную кассету. Для двойной проверки, понимаете ли. Новые правила.

Он улыбнулся. Улыбка не дошла до его глаз. В них было то же самое, что я слышал в голосе незримого посетителя Елены. Констатация.

Я отключил терминал. Тишина в кабинете стала густой, вязкой, как мед. Пыль медленно кружила в свете ламп. Она снова пыталась все скрыть. Но теперь я знал, что под ней не просто пепел. Там тлел огонь. И этот огонь только что перекинулся на меня.

Глава первая закончена. Ваш редактор памяти, Леонид Грачев, только что отредактировал свою судьбу. И, кажется, допустил роковую ошибку.

Глава вторая: Тени протокола

Тишина после отключения терминала была иного качества. Она не была пустотой; она была плотной, насыщенной, словно воздух перед ударом грома. Давление в висках синхронно билось с мерцанием ламп дневного света. Фраза «новые правила» висела в пространстве, как ядовитый газ. В нашем мире не было «новых правил». Были только Протоколы. Древние, как сам Институт, незыблемые, как законы физики. Их изменение было событием куда более редким и тревожным, чем любое личное несчастье.

Оригинальной кассеты у меня не было. Только идеальная копия, кристалл лжи, отполированный до алмазного блеска. И тлеющий в моем сознании уголек правды – «Вечный Феникс». Этот уголек теперь обжигал изнутри, требуя действий, противоречащих всем инстинктам выживания. Инстинкт же диктовал одно: бежать. Но куда? Из Института Сангвиника не убегают. Здесь исчезают. Аккуратно, без шума, вычеркнутые из всех реестров и, подозреваю, из памяти тех, кто их знал.

Я медленно поднялся. Ноги были тяжелы, будто налиты свинцом сомнений. Подошел к сейфу, встроенному в стену, – матовой металлической пластине без видимых швов. Приложил ладонь, потом посмотрел в скрытую линзу сканера сетчатки. Механизмы щелкнули с тихим, дорогим звуком. Внутри лежали несколько кассет – мои личные «черновые» работы, те, что я по слабости или из профессионального любопытства оставлял, и папка с бумагами. Бумага – анахронизм, но иногда единственная гарантия от цифрового взлома. Среди них – блокнот в кожаном переплете, подарок от отца, старого архивариуса, который учил меня: «Память, Леонид, это не данные. Это текст. И его можно не только редактировать, но и комментировать на полях».

Я взял блокнот и перьевую ручку. Дрожание в пальцах я подавил усилием воли, выработанной за тысячи часов тончайших манипуляций с чужими нейронами. На чистой странице я вывел: «В.Ф. – Лаб. 7. Контакт через тень. Последнее слово – ключ. Пистолет как аргумент». Криптограмма для самого себя. Если мою память когда-нибудь будут читать, эти слова должны быть непонятны. Для меня же они были картой минного поля.

Положив блокнот во внутренний карман пиджака, я взял кассету-копию. Она была холодной и невинной на вид. Я вышел из кабинета.

Коридор седьмого этажа, «зоны редакции», был длинным, бесконечно белым туннелем, лишенным украшений. Пол поглощал шаги. Изредка мимо проплывали такие же, как я, редакторы – бледные, с сосредоточенными лицами, с кассетами или планшетами в руках. Мы обменивались кивками, не глядя в глаза. Глаза здесь были слабым местом, они могли выдать волнение, страх, любопытство. Наше ремесло требовало абсолютной непроницаемости.

Кабинет Аркадия Семеновича находился в противоположном конце здания, у лифтов повышенного доступа. Дорога заняла вечность. Каждый шаг отдавался эхом в черепе. Я перебирал варианты. Он мог просто принять отчет. Мог задать уточняющие вопросы о процессе. Мог… потребовать проверить мои собственные свежие воспоминания о сеансе. Последнее было маловероятно – редакторов высшего уровня проверяли редко, это считалось оскорблением. Но «новые правила» стирали все прецеденты.

Я постучал. Голос изнутри произнес: «Войдите».

Кабинет Аркадия Семеновича был полной противоположностью моей кельи. Просторный, с панорамным окном, открывавшим вид на ночной город, утопающий в синеве неоновых огней. Книжные шкафы с настоящими книгами, дубовый стол, запах дорогого кофе и старой бумаги. Он сидел в кресле, спиной к окну, так что его лицо оставалось в тени, а за спиной горел гигантский световой гриб мегаполиса.

– Леонид, садитесь, – сказал он, указывая на кресло напротив. Его голос был спокоен, отечески заботлив.

Я сел, положив кассету на стол между нами.

– Работа выполнена, – сказал я, голос звучал чужим, но, надеюсь, профессионально-ровным. – Травматический узел локализован и нейтрализован. Это была классическая латентная депрессия, маскировавшаяся под рабочую одержимость. Финальный эпизод полностью соответствует версии самоуничтожения.

Аркадий Семенович медленно протянул руку, взял кассету. Он не смотрел на нее. Его взгляд был прикован ко мне.

– Оригинал? – спросил он мягко.

– Уничтожен по Протоколу 7-Бета после завершения редакции и создания финальной копии, – я выдал фразу без запинки. Это был стандартный ответ. И в девяносто девяти случаях из ста – ложь. Оригиналы почти никогда не уничтожали сразу. Они были слишком ценны.

– По Протоколу 7-Бета, – повторил он за мной, будто пробуя слова на вкус. – Разумеется. Вы всегда отличались пунктуальностью, Леонид. Один из наших лучших. Ваш отец гордился бы.

Упоминание отца было тонким, но точным уколом. Аркадий знал, что это моё уязвимое место.

– Спасибо, – ответил я.

– Однако, – он отложил кассету в сторону и сложил пальцы домиком, – возникли… вопросы. Со стороны службы внутреннего аудита. К самой личности субъекта Вороновой. Её последние работы.

Моё сердце пропустило удар, но лицо осталось маской.

– Я редактировал память, Аркадий Семенович, не биографию. Моя задача – привести эмоциональный след в соответствие с официальной версией событий. Научные детали вне моей компетенции.

– И все же, – он наклонился вперед, и свет от окна наконец упал на его лицо. Оно было усталым, с глубокими морщинами, но глаза, маленькие и пронзительные, сверкали холодным интеллектом. – В процессе редакции… не возникало ли побочных образов? Остаточных впечатлений? Что-то, что не вошло в финальную версию, но отложилось в оперативной памяти редактора? Такое бывает. Своего рода профессиональный осадок.

Он ловил меня. Не напрямую, а исподволь. Давя на чувство вины за возможный брак в работе.

– Осознанных образов – нет, – сказал я правду. Образ тени и пистолета был вполне осознанным. – Было общее ощущение… интеллектуального напряжения субъекта. Азарта. Но это лишь подчеркивало трагедию: её разум был на пике, когда её настигла болезнь.

Аркадий Семенович откинулся в кресле, его лицо снова скрылось в тени.

– «Болезнь». Да. Удобное слово. Оно покрывает множество грехов. – Он помолчал. – Хорошо, Леонид. Отчет приму. Вашу работу, как всегда, оценят по достоинству. Можете идти.

Это было слишком легко. Слишком гладко. Я поднялся, чувствуя, как мышцы спины задеревенели от напряжения.

– Спасибо. Спокойной ночи.

– Леонид, – остановил он меня у самой двери. Я обернулся. Он смотрел на меня из темноты, и только огонёк его сигареты (редкий анахронизм) pulsировал в такт его дыханию. – Вы помните, чему учил ваш отец? Главному принципу нашей работы?

– «Память священна, но истина – для избранных», – автоматически выдал я.

– Именно. Иногда «избранных» очень, очень мало. Порой – всего один человек. И его решение становится истиной для всех остальных. Не забывайте об этом. И… берегите себя. Времена становятся менее предсказуемыми.

Это было не прощание. Это было предупреждение. Или угроза.

Я вышел в коридор, и дверь бесшумно закрылась за моей спиной. Только тогда я позволил себе сделать глубокий, прерывистый вдох. Он знал. Не знал точно что, но чувствовал, что я что-то скрываю. Игра началась.

Вернувшись в свой кабинет, я не смог заставить себя сесть за стол. Беспокойство гнало меня по кругу. «Вечный Феникс». Нужно было искать информацию, но как? Все запросы в центральный архив фиксировались. Любой интерес к закрытым темам, особенно связанным с инцидентом, который я только что «закрыл», был бы мгновенно поднят флажком. Мои привилегии редактора давали доступ ко многому, но явно не к этому.

И тогда я вспомнил про «поля». Комментарии на полях.

Я сел за терминал, но не к основному интерфейсу редактирования, а к вспомогательному – сервисной панели, предназначенной для диагностики оборудования. Здесь, среди строк кода и логических схем, был один архаичный, почти забытый протокол – система кросс-ссылок. Она показывала неочевидные связи между разными блоками памяти, работая не по тематике, а по нейронным паттернам, по сходству эмоционального отклика. Отец называл её «детектором эха».

Я ввел параметры, снятые с памяти Елены в момент её наивысшего интеллектуального подъема и азарта – те самые, что предшествовали появлению тени. Алгоритм задумался, пробормотав вентиляторами. Минуту. Две. Пять.

На экране возникло одно-единственное совпадение. Не по имени, не по дате. По уникальной сигнатуре мозговой активности. Совпадение было слабым, призрачным, но оно было. И оно вело не в архив текущих дел. Оно вело в раздел с грифом «Утилизировано. Ожидает окончательного стирания». Своеобразный морг памяти. И идентификатор совпадающего субъекта был не именем, а кодом: «Субъект 451. Катарсис. Уровень Черный».

Ледяная рука сжала мне горло. «Катарсис» – это не редактирование. Это полное, тотальное стирание личности с перезаписью базовых поведенческих матриц. После «Катарсиса» от человека оставалось пустое, послушное тело, способное выполнять простейшие функции. Это была высшая мера наказания в нашем мире, применяемая к самым опасным преступникам или к тем, кто узнал нечто абсолютно непоправимое. «Уровень Черный» означал, что данные о самом факте проведения процедуры и о первоначальной личности субъекта подлежали уничтожению.

Субъект 451 когда-то думал так же, как Елена Воронова в момент её открытия. Их нейронные «почерки» в состоянии научного озарения были идентичны. Это мог быть её коллега, соавтор. Тот, кто тоже видел «Феникса».

У меня не было доступа к «Черному» уровню. Но у меня был аварийный канал пневмопочты, куда я отправил оригинал кассеты. И был старый долг.

Я достал из потайного отделения стола простейший, нерегистрируемый коммуникатор-«шипучку» – устройство на одно использование, после которого оно превращалось в бесполезный пластик. Набрал номер из памяти. Номер человека, которого когда-то, десять лет назад, я спас от «Катарсиса», подделав заключение о его невменяемости. Он работал в архивах низкого уровня, но имел доступ к физической логистике – к перемещению контейнеров с кассетами, в том числе и в «морг».

Сообщение было коротким: «Нужна история болезни Субъекта 451. Доступ к телу. Цена – твоя жизнь, как и в прошлый раз». Ответ пришел через пятнадцать минут: «Складирование 3. Уровень -8. Завтра, 04:00. Будьте призраком».

Я раздавил «шипучку» в руке, превратив в пыль. Теперь у меня был путь. И точка невозврата была пройдена.

Остаток ночи я провел в кабинете, симулируя работу над другими отчетами. Мысли метались, как пойманные птицы. Пистолет на столе. Тень. Улыбка Елены. И глаза Аркадия Семеновича из темноты. Он сказал: «Истина – для избранных». Кого он имел в виду? Того, кто отдал приказ о «пистолете как аргументе»? Или того, кто должен был эту истину похоронить?

Ровно в 03:30 я вышел. Лифты на нижние уровни, склады и утилизацию, работали по особому расписанию и под наблюдением. Но я знал другие пути. Лестницы для техобслуживания, вентиляционные шахты, по которым когда-то, будучи юным стажером, лазил из любопытства. Пыль здесь была иной – грубой, маслянистой, пахнущей озоном и ржавчиной. Я двигался в полной темноте, на ощупь, боясь включить даже карманный фонарь. Институт спал, но это был сон хищника – чуткий, с открытым одним глазом.

Уровень -8 встретил меня леденящим холодом и гулом мощных холодильных установок. «Складирование 3» было гигантским ангаром, где в стройных рядах, как гробы в колумбарии, стояли стеллажи с ячейками. В каждой – кристалл памяти, ожидающий окончательного стирания или, что реже, реабилитации. Свет здесь был тусклым, аварийным, окрашивая все в зеленовато-мертвенные тона.

Мой человек был уже там – тщедушная фигура в техническом комбинезоне. Он не назвал меня по имени, лишь кивнул в сторону одного из рядов.

– 451 там. Контейнер синий, отметка «нулевая активность». У тебя десять минут, пока не начнется плановый обход. Данные из карты – здесь.

Он сунул мне в руку смятый листок бумаги и растворился в тенях между стеллажами.

Я подошел к указанной ячейке. Синий контейнер. На нем кроме кода не было ничего. Я извлек его. Он был легким, невесомым, как урна с прахом. Вставил в портативный считыватель, который принес с собой – устройство для поверхностного, неглубокого сканирования, не оставляющее глубокого лога.

На экране поплыли данные. Не память, а медицинская карта. Имя было вычеркнуто. Осталась только специализация: «физик-теоретик, квантовая гравитация». Диагноз: «Необратимое смысловое расщепление вследствие контакта с концептом нулевого уровня». Бессмыслица. Казенный ярлык для того, что нельзя описать. Даты: помещен в карантин год назад. Процедура «Катарсис» проведена девять месяцев назад. И последняя запись: «Субъект устойчив. Рекомендовано к переводу в сектор долгосрочного содержания «Анабиоз»».

Концепт нулевого уровня. «Вечный Феникс»?

Я переключился на предварительные, еще не отредактированные фрагменты памяти, оставшиеся как «мусор» в буферной зоне кассеты. Это были обрыки, словно после взрыва.

…огненная спираль, вращающаяся в абсолютной черноте…

…голоса, которые звучат не снаружи, а изнутри костей, на языке цифр и боли…

…ощущение падения в себя, в бесконечно малую точку, где всё – и прошлое, и будущее – существует одновременно…

…и слово, то самое, выжженное в самом центре этого хаоса: «ФЕНИКС».

И последний, самый четкий фрагмент. Не научный. Бытовой. Мужчина, Субъект 451, в простой комнате, обнимает женщину. Это Елена Воронова. Она смеется, а в её глазах не страх, а восторг. Она говорит: «Мы нашли дверь, Андрей. Мы нашли чертеж бога. Они должны нас понять!»

Андрей. Так его звали. Андрей. Он смотрит на нее, и в его глазах нет восторга. Только бездонная, леденящая жалость и ужас. Он знает то, чего еще не знает она. Знает цену их открытию.

За спиной у них, на стекле окна, отражается тень. Длинная, искаженная. Та же самая.

Фрагмент оборвался.

Я выдернул кассету. Руки дрожали. Это была не просто тайна. Это была ловушка. Они оба увидели «дверь». И их уничтожили. Елену – физически, Андрея – ментально. А теперь эту ловушку, в виде знания, вручили мне. Почему?

Гул холодильников внезапно смолк, и в наступившей тишине я услышал шаги. Медленные, размеренные. Не один человек. Не техники. Шаги людей, уверенных в своем праве быть здесь.

Я сунул кассету и считыватель во внутренний карман, рядом с блокнотом, и отпрянул вглубь прохода между стеллажами. Сердце колотилось так, что, казалось, эхо разнесется по всему ангару.

Из-за угла показались двое. В темных, идеально сидящих костюмах, без опознавательных знаков. Но их осанка, их холодные, сканирующие взгляды выдали их с головой. Служба внутренней безопасности Института. «Аудиторы». Они шли прямо к ячейке Субъекта 451.

Один из них остановился, его рука легла на еще теплую от моего прикосновения панель стеллажа. Он повернул голову, его взгляд скользнул по зеленоватому полумраку, мимо меня, затаившегося за углом. Он что-то почувствовал. Не увидел, а почувствовал нарушение протокола.

– Здесь кто-то был недавно, – сказал он своему напарнику, и голос его был безжизненным, как скрежет металла.

– Проверим журнал доступа, – ответил второй.

– Журналы можно отредактировать, – сказал первый, и в его словах прозвучала тонкая, ледяная ирония. – А вот память места… она иногда сохраняет больше.