Черная Бетти

– Не возвращайся домой, Изи, – бросил он мне в открытое окно машины.

– Почему это?

– Пойдем ко мне на задний дворик. Я кое-что тебе покажу.

Мне никуда не хотелось идти, но мы – друзья и соседи. Поэтому пришлось идти за ссутулившимся бывшим летчиком по длинной подъездной дорожке в его задний дворик. Он то и дело оглядывался и подносил палец к губам, призывая меня молчать.

Мы не возводили забора между своими участками, просто посадили деревья и кустарники. Все малейшие просветы в этом живом ограждении закрывали буйно разросшиеся папоротники и жимолость. Свою сторону зеленой изгороди я подрезал. Мне нравилось, когда на участке много солнца. А Счастливчик позволил деревьям затенить подъездную дорожку, создавалось впечатление, будто вы идете по тропе в джунглях или по темному тоннелю.

На заднем дворике у зеленой изгороди нас поджидала ужасно взволнованная миссис Горн. Она буквально не находила себе места и, едва завидев меня, приложила палец к губам, чтобы я не изрек, по обыкновению, свое громогласное: «Ну, что скажем?»

Счастливчик с торжествующим видом отстранил худенькую жену в сторону и, осторожно раздвинув листья папоротника, молча предложил мне заглянуть в образовавшееся отверстие.

Несмотря на усталость, я улыбнулся при виде собственного дворика, представлявшего собой открытую лужайку, окруженную зеленой изгородью, подчеркивающей красоту роскошных красных и желтых роз. С моей точки зрения, дворик был просто великолепен, но не это заставило меня улыбнуться. Во дворике находились Джезус и Физер. Оба в купальниках, лежали на большом картонном ящике, который приспособили под лежак для загара. Из шланга рядом вырывались брызги воды. Всегда, когда я задерживался, Физер опасалась, что больше не увидит меня, и Джуйс придумывал что-нибудь такое, что могло бы ее отвлечь.

Джуйс лежит, закинув руки за голову и зажмурив глаза. Физер – в той же позе, в темных очках в ярко-белой оправе, которые мы купили ей в Диснейленде.

Глядя на них, я решил отныне стать более внимательным отцом. Зачем я ввязался в драку в пустыне с незнакомым белым человеком? Кроме меня ведь у них нет никого на свете, а я транжирю время на ненужные и к тому же опасные дела, бросая моих замечательных детей и наш домашний рай.

Я уж было собрался идти домой, обнять моих ребятишек. «Позвоню мистеру Л-и-н-к-с-у, – думал я, – верну ему задаток, займусь поисками постоянной работы, которая позволит мне вести нормальный образ жизни».

Но я не успел осуществить это намерение. Счастливчик жестом остановил меня, побуждая остаться на месте.

– А солнце очень высоко, Джуйс? – спросила Физер и, так как мальчик ничего ей не ответил, толкнула его в бок. – А?

– Не знаю. По-моему, высоко. Уверен, ты не хочешь свалиться со своего места.

– Ну нет! – Физер так резко мотнула головой, что маленькие очки съехали ей на нос. Она была так очаровательна в этот момент, что я не заметил самого главного.

Джезус заговорил.

Джезус пощекотал Физер под мышкой. Она взвизгнула и принялась брыкаться, восклицая:

– Перестань! Прекрати!

– А, попалась! – весело хохотал Джезус. – Попалась!

Я впервые прослезился от счастья. Шатаясь, отошел от изгороди. Счастливчик подхватил меня под руки, очевидно опасаясь, что я могу упасть. Возможно, и упал бы. Я мог не устоять на ногах, потому что в тот момент не верил законам природы.

– Он заговорил, – шепнула мне на ухо Эйприл.

Я готов был слушать эту фразу и тысячу раз.

Я поспешил домой и занялся ужином. Очень хотелось попросить Джезуса сказать что-нибудь, но я заставил себя сдержаться. Примерно через десять минут в дом влетела Физер, крича:

– Папа! Джуйс, папа вернулся!

Она вскарабкалась ко мне на колено, обняла меня и улыбнулась с такой любовью, на которую способны только дети. Я погладил ее по светлым, орехового цвета волосам и на мгновение вспомнил о дочери, которая живет где-то в штате Миссисипи. О дочери, которую я потерял.

Эдну, нашу единственную дочь, моя жена Регина увезла с собой в штат Миссисипи. Иногда я думал о том, что папой Эдна называет Дюпре Бушарда, который когда-то был моим другом. Если я слишком задумываюсь на эту тему, начинаю понимать, почему некоторые мужчины говорят, что их вынудили совершить убийство.

Вслед за Физер появился Джезус. Он взглянул на меня, и мое сердце замерло в ожидании. Он подошел к нам и обнял меня. Заглянул мне в глаза и так же молча улыбнулся, как, впрочем, всегда на протяжении многих лет.

– Подожди! – крикнул я и быстро повернулся к плите, словно там что-то подгорало. Возможно, стоило позволить ему увидеть мои слезы. Только люди, прошедшие мою жизненную школу, не плачут.

Я приготовил на ужин гамбургеры и салат из авокадо с помидорами, луком и чесноком. Ребятишки съели все до последней крошки и попросили добавки.

Физер подробно рассказала мне, как прошел день в школе. Как она разозлилась на какого-то маленького мальчика, который ее не любит, и как им показывали картинки с изображением больших лохматых слонов, а потом они сами их лепили.

Джезус кивал, улыбался, пожимал плечами в ответ на мои вопросы. Он занял первое место в соревнованиях по бегу между школами Гамильтон и Дорси.

До того, как он занялся бегом, у меня было много долгих и напряженных бесед с заместителем директора школы. Другие ребята поднимали его на смех, потому что он молчаливый низкорослый мексиканец. Но, несмотря на свой рост, Джезус не ведал страха, никогда не сдавался, не боялся быть покалеченным, как не боялся вступить в единоборство сразу с несколькими мальчишками.

Его хотели перевести в специальную исправительную среднюю школу, но я запретил. Я бы скорее согласился держать его дома, чем позволил бы превратить его в какого-нибудь малолетнего преступника.

А потом тренер Марк выпустил его однажды на дистанцию в одну милю. И с разговорами о переводе в исправительную школу было покончено. В школе Гамильтон появилась «звезда», и ребятишки оставили его в покое – об этом позаботились.

Он стал моим сыном. Сыном по моему собственному желанию. Да, между нами нет кровного родства. Но он захотел жить со мной, а я пожелал жить с ним. Многие ли отцы и сыновья могут сказать то же самое?

Тем не менее меня уязвило то, что он не стал говорить со мной.

Джезус уже лег в кровать, устал после соревнований на длинной дистанции.

– Физер!

– Что?

Мы с ней сидели на диване в закутке с телевизором, смотрели передачи Доби Гиллис. Ей нравился Мейнард Г. Кребс, а мне нравилось наблюдать за уловками отца-скареды – владельца лавки, который твердо усвоил одну истину: как бы сильно ни желал человек обрести что-то в этом мире, обязательно найдется некто, желающий это у него отнять.

– Почему Джуйс не захотел говорить со мной? – спросил я.

– Папа, он разговаривает с тобой, просто не произносит слова вслух.

– Но почему?

– Потому что.

В это время на сцене появился Мейнард. Кто-то произнес слово «работа», и у него случился приступ истерии. Чтобы спросить ее опять, мне пришлось ждать рекламной заставки.

– Так почему, Физер?

– Что?

– Почему Джуйс не говорит со мной?

– Потому что ему не нравится говорить с тобой, папа, – просто и ясно объяснила она. – Но все в порядке, потому что он тоже любит тебя.

– Мне грустно оттого, что он не хочет ничего сказать мне вслух. – В глубине души я понимал, что не вправе ожидать от моей маленькой дочки рассудительности взрослого человека. Но так хочется, чтобы Джезус говорил со мной. С ним плохо обращались в младенческом возрасте, и мне хотелось, чтобы он забыл об этом, а я, наконец, услышал его голос.

Физер обхватила ручонкой мой большой палец, заставив меня взглянуть на нее.

– Папа, все в порядке. Просто он не может сделать этого сейчас.

С ее уст словно слетели мои собственные слова. Она соскочила на пол и обвила мою шею своими ручонками так, как это обычно делал я, когда она была чем-то расстроена и плакала.

– Пора спать, – объявил я, главным образом, для того, чтобы все помнили о заведенном в доме порядке.

На кофейном столике лежала старая фотография и более поздний снимок, расписание автобусов, испачканный в крови зуб и чек на пять тысяч долларов, выписанный Сарой Кларис Кейн из Беверли-Хиллз. Дата на чеке указывала на то, что он выписан две с половиной недели назад.

Я не обязан что-либо предпринимать. У меня нет ни перед кем никаких обязательств. Меня никто не обвинял ни в каком преступлении.

Вот тут я и вспомнил о Мартине Смите. Его похожую на арахис голову, огромные ручищи с толстыми пальцами. Если бы не Мартин и Оделл, я бы погиб еще ребенком. С грязной холодной улицы они привели меня к себе домой, накормили и обогрели.

Я знал, что должен навестить Мартина до того, как он умрет. Обязан был это сделать.

Поэтому я решил отправиться к Мартину сразу же, как только разберусь с предметами, лежащими на моем столике.

Глава 8

Я проснулся в холодном поту. Бруно полулежал с открытыми глазами, прислонившись к двери мясной лавки. Он просил меня о помощи, а я ничем не мог ему помочь. Не мог покинуть укрытие за дверью. Он прерывисто дышал и произносил мое имя. Его смерть, как ни одна другая, произвела на меня неизгладимое впечатление. И тем не менее я не мог приблизиться к нему, а значит, и столкнуться с Крысой. Не мог.

Я высадил Физер возле школы на Бернсайде и поехал дальше. Сон не шел у меня из головы, да и предстоящая работа тоже не радовала, поэтому я решил заняться кое-какими собственными делами. А если удастся достать некоторую сумму денег, не придется искать человека, которому принадлежит найденный мною зуб.

Недалеко от Креншоу и Санта-Барбары я увидел здание из бетонных блоков с огромным рекламным щитом на крыше двенадцати футов высоты, сорока футов ширины и, по-видимому, предназначенный для более крупного сооружения. На желтом фоне красными буквами было написано: «Недвижимость эсквайер инкорпоретед».

Офис фирмы размещался в одной-единственной комнате с голым бетонным полом. Вся меблировка состояла из четырех металлических столбов, расставленных симметрично – по одному у середины каждой стены. Рени Стюарт сидела напротив двери. Ее сестра Кловис Макдональд – в дальнем конце комнаты.

– Что вам угодно? – спросила Рени так, словно никогда в жизни не видела меня.

Ее золотистые волосы были уложены локонами, кожа совершенно черная, а губы и нос, как ни странно, совсем как у белых. Худенькая Рени выглядела несчастной. Ее красные ногти имели неопрятный вид, темно-синее платье настолько прозрачное, что, если смотреть издали, можно было подумать, что она голая.

– Я хочу поговорить с Кловис.

Кловис прекрасно все слышала, но Рени вдруг вскочила.

– Я узнаю, свободна ли она.

Зад у Рени был абсолютно плоский, но она так им вертела, будто и впрямь было чем похвастать. Вихляющей походкой она подошла к столу Кловис и уперлась в него обеими руками так, словно, того и гляди, рухнет ниц от изнеможения.

– К тебе посетитель, – донеслось до моих ушей. И она жестом указала на меня.

Потом вернулась к своему столу, села и небрежно взглянула на меня снизу вверх.

– Можете пройти. – С этими словами она сняла трубку и стала набирать номер.

Кловис не поднялась поздороваться со мной. Даже не протянула руку.

– Здравствуйте, мистер Роулинз.

– Здравствуйте, Кло, – в свою очередь, поприветствовал я. – Вы планируете поставить здесь перегородку?

– Что?

– По крайней мере, Рени ведет себя так, будто не видит вас. Я решил, что вы заранее отрабатываете способ общения, когда все будет разделено перегородками.

Кловис не присуще чувство юмора – суровая жизнь не располагает к веселью. Невысокая полная женщина, с кожей цвета начищенной до блеска бронзы, уставилась на меня, как боксер, который только что нанес противнику удар в челюсть и ждет, когда тот рухнет к его ногам. Ее густые, как у мужчин, брови сходились на переносице, будто она зла на весь мир.

– Чем могу быть вам полезна, мистер Роулинз?

– Я пришел узнать, когда мы сможем переехать на Фридом-Плаза? Вы знаете, что у меня негусто с деньгами.

Кловис уставилась на меня так, словно я – не член этого инвестиционного консорциума, а бездомный бродяга.

Она приехала из Далласа, штат Техас, и после насильственной смерти Джерри Редда по кличке Зажимщик поселилась в Лос-Анджелесе. Мне никогда не доводилось бывать в этом штате. Похоже, Джерри пытался силой навязать свои симпатии к младшей сестре Кловис – Антуанетте. Однако Кловис убедила его отказаться от этой затеи с помощью двадцатидюймовой трубы, которую принесла с собой в сумке. Через три дня Джерри скончался, и, хотя судья квалифицировал ее действия как самозащиту, родня Редда жаждала смерти. Через двадцать пять минут после объявления решения судьи Кловис уже катила на автобусе в Лос-Анджелес. Это произошло в 1955 году.

Она приехала в Лос-Анджелес с шестьюдесятью пятью долларами в кармане, сняла комнату на Сто третьей улице и устроилась официанткой в закусочной без названия, которую облюбовали мы с Мофассом, моим жадным до денег агентом по недвижимости. Кловис всегда была подчеркнуто любезна с нами, но особенно лебезила перед Мофассом, ведь он был босс, во всяком случае, так она считала. Мне нравилось делать вид, что домовладелец – Мофасс, а я всего лишь состою у него на службе. Таким образом, я получал денежки, а жалобами досаждали ему. И люди относились ко мне по-доброму, потому что я им просто нравился. Никто не пытался меня умаслить, то ли дело Мофасс. Кловис, бывало, с таким усердием намазывала ему хлеб маслом.

У него уже тогда были проблемы со здоровьем, он разбух до целых двухсот тридцати фунтов и страдал одышкой. В конце концов ему пришлось-таки расстаться с сигаретами, хотя эмфизема уже опутала густой сетью его легкие. Даже тогда он дышал с присвистом, похожим на звуки, издаваемые дрессированными дельфинами в Тихоокеанском парке.

Однажды Мофасс пожаловался, что домашней едой может насладиться разве что у Кло. В то время он снимал комнату на Спрюс, в противоположной от Кло стороне города. Она заявила, что ей доставит удовольствие иногда привозить ему на дом еду собственного приготовления.

– Солидные люди вроде вас не должны питаться консервами, а только домашней едой. Прямо с пылу с жару, – пояснила она, наклонившись над столом так низко, что в щелку между грудей виднелся ее живот.

Частое дыхание Мофасса сделалось прерывистым, я подумал, что он сейчас отдаст концы. Не прошло и трех месяцев, как они стали жить вместе, а еще через полгода с небольшим на свет появилась фирма «Недвижимость эсквайер», и Кловис развернула активный бизнес в Южном Лос-Анджелесе.

Казалось, она создана для занятия недвижимостью. Она уговорила группу рабочих среднего достатка инвестировать свои деньги в жилые дома. Приобретенной собственностью управляли они с Мофассом. Потом она занялась сделками с более состоятельными белыми домовладельцами, внушая белым клиентам, что более выгодно разместить их инвестиции в черных кварталах, поскольку у нее там глубокие корни и тамошние жители полностью ей доверяют.

За три года «Фридом траст» – группа негритянских инвесторов, интересы котороых представляла фирма «Недвижимость эсквайер», – приобрела двенадцать зданий, а еще двадцать – независимые белые хозяева при посредничестве Кловис.

«Эсквайер» в какой-то степени все еще представляла и мои интересы, но Кловис это явно не доставляло удовольствия. Даже узнав, что собственность принадлежит мне, а не Мофассу, она продолжала относиться ко мне не иначе как к человеку, состоящему на службе у Мофасса.

– На Фридом-Плаза переезжать нельзя, – сообщила она.

– Простите, не понял.

– Нашу лицензию заморозили. Запретили там что-либо делать.

– А юристы на что?

Кловис скривила губы в кислой улыбке.

– Адвокат тут ничего сделать не сможет. У властей имеется постановление на этот счет. Мэрия решила построить на этом месте очистительную систему. – Говоря это, Кловис перебирала бумаги, всем своим видом желая дать понять, что слишком занята, чтобы тратить время на обсуждение уже решенных вопросов.

– Но ведь мы в свое время получили соответствующую лицензию, и отменять ее не имеют права. Не так ли?

«Фридом траст», когда Кловис затеяла его, показался мне делом стоящим. Все, к чему она прикасалась, превращалось в деньги. Я подкинул ей идею, вызвавшую у нее снисходительную улыбку.

Я владел солидной собственностью в Комптоне, и у меня была возможность приумножить ее. На средства «Фридом траста» Кловис купила облюбованный мною участок, а потом мы сообща разработали план строительства торгового центра под названием «Фридом-Плаза» с магазинами самообслуживания, хозтоваров и электроники. Кроме того, дюжину мелких лавок, принадлежащих чернокожим.

Мы подготовили техническую документацию, получили все необходимые разрешения. Я основательно влез в долги, чтобы оплатить свою долю проекта, ибо знал: чтобы заработать что-то, необходимо потратиться. Все казалось прекрасным до сегодняшнего утра. Дело продвигалось медленно, и это очень меня огорчало. Но мне и в голову не могло прийти, что лицензию аннулируют.

– Что будет с нашей собственностью, если они настоят на своем?

– Городские власти запретят наше строительство и возместят нам стоимость земли по ценам, существующим в данный момент.

– Но мы основательно потратились на разработку технической документации, налоги и поборы, – резонно заметил я. – Стоимость земли не покроет и половины израсходованных средств.

– Никто нас не заставлял рисковать, мистер Роулинз, – отрезала Кловис, словно речь шла о десятидолларовой ставке у Джорджетты. – Мы обязаны были раскошелиться на техническую документацию, на гонорар адвокату и административные расходы.

– Административные расходы? Вы считаете, что я должен платить вам за то, что по вашей вине пропали мои деньги?

– Вы владеете недвижимостью, мистер Роулинз. Если продадите парочку домов, сможете не только возместить долг фирме, но еще и останетесь с наличными.

– Что-о?! – Я подался вперед и в тот же момент услышал, как у меня за спиной отворилась дверь, а потом и тяжелую поступь нескольких мужчин. Мне не надо было оборачиваться, я и без того знал, что это были Тирон, Клавелл, Гровер и Фиттс – младшие братья Кловис. И догадался, что Рени звонила именно им. Они являлись на помощь по первому зову Кловис. Все четверо.

– Вы слышали, что я сказала, мистер Роулинз.

У меня зазвенело в ушах. Духота, царившая в комнате, обернулась ненавистью к ее обитателям.

– Я буду говорить об этом с Мофассом.

– Мофасс тут ни при чем, мистер Роулинз. Этой фирмой руковожу я. Со мной и будете разговаривать.

Я резко вскочил, опрокинув стул. Повернулся и, минуя четверку здоровых мужиков, направился к двери.

Горячий воздух Санта-Аны ударил мне в лицо, будто я наткнулся на стенку. Струйки пота стекали по ногам. Я подошел к багажнику своего «понтиака» 1956 года выпуска, где лежал обрез Тупоголового. Вогнал в стволы еще по два патрона. Двумя выстрелами можно ранить всех, кто находится в комнате. После этого они заговорят по-другому. Я решил прихватить с собой коробку с патронами на случай, если придется перезарядить ружье. Но когда доставал ее из-за запасного колеса, обнаружил завалившуюся туда пищащую резиновую куколку Физер, которую она искала две недели. Бедняжка даже плакала о ней по ночам, мол, куколке страшно одной, и никто ее не покормит. Я представил, как обрадуется моей находке Физер, и мгновенно забыл о своем гневе.

– Роулинз. – Самодовольный голос принадлежал Фиттсу. Он стоял у капота машины.

Я выглянул из-за открытой дверцы багажника и любезно отозвался:

– Да?

– Просто хочу предупредить – отстань от моей сестры. И это не простая угроза, мать твою.

Фиттс был молод и достаточно силен. Но как ни старался нагнать на себя зверский вид, в моих глазах выглядел всего лишь ребенком.

Я положил ружье на место и захлопнул багажник.

– Тебе нет нужды беспокоиться обо мне. Если и беспокоиться кому-то, так это мне.

Фиттс не нашелся с ответом.

Я обошел мужчину с лицом ребенка и сел на водительское место. Фиттс пристально смотрел на меня через открытое окно дверцы. Лицо его выражало смущение. Он проследил за тем, как я выезжаю. Тем временем вышли его братья. Вместе они напоминали стаю волков или собак.

Я просто устал, размышляя об этом парне. Он не имеет ни малейшего представления о том, что происходит в мире. Он молод и силен, у него есть братья, с которыми он может вот так просто целыми днями слоняться без дела. И у него есть сестра, которая заботится о нем.

Я бы мог прикончить его. Запросто. Однажды кто-нибудь его непременно пришьет. Как Крыса пришил Бруно.

Я готов был убить и Кловис, но для этого не было оснований. Сам виноват. Она не виновата. Я прикоснулся к дверному молотку белого человека, и меня схватили за руку, вот и все. В детстве меня учили никогда не садиться в чужие сани. Я, осел, не усвоил этого урока. Теперь приходится расплачиваться за собственную глупость.

В глубине души я сознавал, что в этом мире невозможно стать честным бизнесменом. Мой удел – работать, работать с утра до вечера. Именно так я и работаю с самого детства. Чего только не делал за свою жизнь! Подметал улицы, был садовником, посыльным в универмаге. Брался за любую черную работу. Мне хотелось добиться успеха любым способом. Даже насильственным.

К счастью, склонность к насилию во мне не укоренилась. Всякий раз, вспоминая об этом, так и вижу мысленным взором Бруно и Крысу. А я вновь удивляюсь тому, как легко к нам приходит смерть.

В Техасе и Луизиане стрельба, поножовщина, драки в порядке вещей. Там безоружный человек может задушить вас голыми руками. Женщины умирают при родах, мужчины тонут, вылавливая бревна или выполняя непозволительную для людей работу. На каждом шагу сифилис, пневмония и туберкулез.

А потом грянула Вторая мировая война. Люди гибли миллионами. И в собственных домах, и на пустынных заснеженных просторах. В Европе построили гигантские фабрики смерти. В Европе заставляли копать могилу самому себе перед тем, как пустить тебе пулю в затылок.

В отдельные дни, находясь в Европе, я видел больше мертвых, чем живых. В одном польском городе наткнулся на ров размером шесть на шесть, который был почти целиком заполнен трупами младенцев, не проживших на свете и года.

Но все это время я лелеял надежду. Надежду на то, что придет время, когда я обрету место, где смерть больше не будет преследовать меня. Я не думал, конечно, что люди когда-нибудь перестанут умирать. Смерть неизбежна. Но не такая бессмысленная смерть, когда люди гробят друг друга от скуки или из-за придуманных ими детских игр.

Когда погиб Бруно, я осознал, что всегда жил в обстановке насилия и безумия, сталкивался с этим на каждом шагу. Читал на невинном лице Фиттса и в болезненном взгляде Тупоголового. И даже ощущал в себе самом. Мой гнев искал выхода, и, чтобы сдержаться, я крепче сжимал кулаки.

Но он нарастал со страшной силой.

Глава 9

Дорога на север была монотонной и скучной. Бесконечные вереницы одноэтажных домов изредка перемежались зданиями учреждений и пальмовыми деревьями. Воздух пропитан густым туманом, почему все вокруг кажется подернутым серой дымкой, и только у самой кромки горизонт окрашен в янтарный цвет. Вдыхая глубоко, я чувствовал острую боль в легких. Мне предстояло позаботиться еще об одном, прежде чем я займусь делом Сола Линкса.

Для Лос-Анджелеса характерна разновидность местности и отсутствие каких-либо специфических особенностей. Здесь всем найдется место. Правда, полиция может арестовать вас за неосторожный переход улицы или за то, что вы утратили контроль над собой и в подпитии начали куражиться. Но если вам надо спрятаться от властей и законов, лучшего места, чем Лос-Анджелес, не найти. В планировке города никакой логики. А народу – тьма-тьмущая. Сезонные сельхозрабочие, девушки, мечтающие об артистической карьере, мексиканцы и страховые агенты – все устремлялись сюда в надежде вкусить вожделенных плодов денежного древа и через несколько лет вернуться домой богатым человеком. Но деньги ускользали у них между пальцев, а легкая жизнь тянула на дно.

В Лос-Анджелесе я подъехал к старой автобусной станции, припарковался на противоположной стороне улицы и заглушил мотор. В машине было жарко, хотя и терпимо.

«Солнце способно испепелить меня», – радостно подумал я и даже закурил сигарету, чтобы взбодриться.

Выкурив «Кэмел», я откинулся за рулем и на мгновение закрыл глаза.

Независимо от того, куда стремился увлечь меня мой разум, душа возвращалась назад, в проулок за баром Джона.

Бруно, свалившийся у двери мясной лавки, затих. Из груди продолжала сочиться кровь, в горле у него булькало. Из одной ноздри то надувался, то опадал кровавый пузырь. Кровь текла по проулку к моим босым ногам. Я не хотел выпачкать ноги, запятнать себя кровью убитого.