Черная Бетти

Я катил по улице Манчестер к Ла-Синеге, потом вверх по Ла-Синеге к бульвару Венеция. Доехав до улицы Робертсона, повернул на север. Проехал мимо средней школы, где учился Джезус, и небольшого филиала лос-анджелесской публичной библиотеки.

Библиотека пустовала, по рабочим дням редко кто заходил туда. Библиотекаршу – миловидную женщину – звали мисс Этта. Прежде она жила на виноградниках к северу от Лос-Анджелеса, но во время Второй мировой войны ее семья оказалась в концентрационном лагере. Родители там и умерли. Она приехала после войны и стала работать в библиотеке. Однажды я помог ей избавиться от назойливого внимания некоего незнакомца по имени Чарльз Эмори.

В тот день я заехал в библиотеку за Джезусом, заметил, что она расстроена, и поинтересовался, что случилось. Она сказала, что к ней пристает мужчина. Возможно, она и не стала бы мне ничего рассказывать, но именно в тот момент Эмори находился в библиотеке, и ей показалось, что он опасен не только для нее, но и для Джезуса.

Как правило, Эмори появлялся, когда в библиотеке не было посетителей, и начинал вкрадчивым голосом повествовать о том, как расправлялся с японскими женщинами и детьми во время войны.

– Почему вы не обратитесь в полицию? – удивился я.

– О, нет! – воскликнула она. – Я никогда не связываюсь с полицией.

Возможно, именно поэтому я и решил помочь ей.

Несколько дней кряду я болтался возле библиотеки, дожидаясь, когда Эмори появится снова. Это был низкорослый плотный белый мужчина в новых спортивных джинсах, с высоко подвернутыми обшлагами и в белой рубашке. С лицом нерешительного, но подлого человека.

Я выследил, где он живет. Недалеко от «Нэшенал». Когда я убедился, что небольшой домик на бульваре Венеция действительно принадлежит ему, позвонил знакомому по имени Аламо Веир – белому сухопарому человеку преклонного возраста. Он был, что называется, тертый калач, который когда-то, когда я сидел в тюрьме по ложному обвинению, спас мне жизнь. За это я изредка давал ему возможность подзаработать.

Я досконально изучил Лос-Анджелес, чувствовал себя здесь как рыба в воде, что же касается квартала чернокожих, то его словно бы перенесли из южного Техаса или Луизианы. Когда мне приходилось работать среди белых, Аламо был просто незаменим, полоумный и, конечно, преступник. Он бы и ненавидел негров, но ему довелось участвовать в Первой мировой войне. Он понял, что все эти белые генералы и политики в равной степени не щадили и белых простаков, и чернокожих.

И был прав.

Я попросил Аламо основательно проверить Эмори, а сам все свободное время околачивался возле библиотеки.

Сначала решил припугнуть Эмори. Но потом передумал, потому что подобные вещи порой оборачиваются против тебя самого. И через неделю мы придумали лучший способ.

Эмори отслужил в армии и теперь занимался тем, что продавал краденое оружие. Держал у себя в гараже ружья М-1 и ручные гранаты.

Аламо завел с ним знакомство, пригласил в бар и тут же заказал ему партию ружей по семьдесят пять долларов за штуку. Я звякнул одному мужику в Вашингтоне, хотя и недолюбливал его. Он тотчас же вручил мне через своих агентов в Лос-Анджелесе две с половиной тысячи долларов, за что получил от меня адрес Эмори.

Я подготовил все необходимые сведения, и старший сотрудник ФБР Кракстон организовал ночной налет на этот дом.

Накануне я сказал мисс Этте, что она может не беспокоиться, больше никто не будет ей досаждать, а наутро зашел в библиотеку и показал ей сообщение в утреннем выпуске газеты «Экзаминер».

– Это о вашем типе.

С тех пор в библиотеке у меня появился друг. Любая информация вплоть до мельчайших подробностей всегда была к моим услугам. Мисс Этта полюбила меня, но совсем не так, как это принято у американцев. Если бы я упал и сломал себе шею, миниатюрная мисс Этта стала бы кормить меня с ложечки в собственном доме, даже если бы это продолжалось полсотни лет.

– Есть ли у мистера Иди телефон? – спросила мисс Этта.

– Возможно. Хотя сомнительно. Марлон – прижимистый малый. Даже платя за квартиру, он считал, что швыряет деньги на ветер.

– Ну, а что касается рода его занятий? Где он работал?

– Я толком не знаю, – отозвался я. – Слышал, одно время был вольнонаемным в доках военно-морского флота в Сан-Диего. Но ушел оттуда из-за болезни легких.

– Присядьте. Почитайте пока что-нибудь.

Мне хотелось чем-нибудь помочь ей, но она и слышать об этом не желала. Поэтому я сел за стол и, положив голову на руки, закрыл глаза.

Так я просидел довольно долго, в конце концов даже задремал. Мне снова привиделся Бруно, лежащий в дешевом гробу, с невинным и даже добродушным выражением на восковом лице. И лицо, и сложенные на груди руки вызывали в памяти муляжи фруктов. Я стоял позади его сестер – а у него их пятеро, – одетых во все черное и оплакивающих единственного брата. Они совершенно обезумели от горя, того и гляди, упадут.

Мне было невмоготу видеть их горе.

Я слышал этот женский плач и во сне. Складывалось ощущение, будто меня опускают в могилу. Я постепенно погружался во тьму. Плач сменился громким криком. Я вдруг осознал, что кричу сам «Не опускайте меня вместе с ним! Подождите!»

– Мистер Роулинз! Мистер Роулинз!

Я открыл глаза и увидел перед собой мисс Этту, протягивающую мне клочок бумаги.

– Нашла. – Она улыбалась.

Улыбнулся и я, потому что она пробудила меня от кошмарного сна.

– Он живет в местечке Мекка, – сообщила она.

– Где?

– В местечке Мекка. Это возле национального монумента Дерево Джошуа. Не знаю, живет ли он в самом городке. Не думаю. Его индекс РФД.

– Как вам удалось разыскать?

– Я позвонила в военно-морскую часть в Сан-Диего, сказала, что наши письма к нему возвращаются за отсутствием адресата, а нам нужно связаться с ним. Мне сказали, что, если он уволился по болезни, мне следует обратиться в Вашингтон или в их страховую компанию «Пэтриот траст» в Сан-Диего. Я знаю, что Вашингтон можно запрашивать только по почте. Поэтому переговорила по телефону с любезной дамой из «Пэтриот».

– Гм. – Я, подобно почтенному господину, многозначительно кивнул. – Благодарю, мисс Этта.

У меня возникло страстное желание расцеловать эту маленькую женщину. Она, кажется, даже чуточку подалась в мою сторону. Но поцелуи в наших отношениях не подразумевались. Я пожал ей руку, отсалютовал по-военному и зашагал прочь.

В то время в Южной Калифорнии еще оставалось место под солнцем. Пустыню давно уже заселили уроженцы Калифорнии. Женщины и мужчины приезжали из пустыни на грузовичках, останавливались возле закусочных, где за пять центов можно было пить сколько угодно кофе, или отправлялись в редкие оазисы, куда по трубам подавалась вода для полива финиковых пальм и сочных цветущих кактусов. Железнодорожные пути пролегали вдоль узкого шоссе, поезда летели с такой скоростью, будто выстреливали из ружья, появлялись и исчезали одинаково быстро.

Цивилизация тогда едва коснулась этих мест. Можно было ехать часами, не встретив никого и ничего на своем пути. Воздух был чист и прозрачен, питьевую воду можно было отыскать разве что в захваченных с собой сосудах. Все три я заново наполнил на единственной заправочной станции в Мекке.

Почтовая служащая не знала, где живет Марлон, но сообщила, что он получает корреспонденцию в универмаге, примерно в сорока милях отсюда.

– Однажды он обмолвился, – добавила щекастая белая женщина, – что живет в обычной мазанке. А мазанки находятся преимущественно в северной части. Если прямо по дороге, то у перекрестка и будет тот самый универмаг, куда поступает его корреспонденция до востребования. Ручаюсь, там знают, где живет мистер Иди. А если и не знают, вы можете задержаться там пару деньков, рано или поздно он непременно появится.

Она не шутила.

По обе стороны дороги, насколько хватало глаз, простиралась пустынная местность, сменявшаяся голыми холмами. Я опустил стекла на обеих дверцах машины и вылакал весь свой запас воды, не проехав и половины пути. По радио сообщили, что температура воздуха превысила сорок градусов. Мои светло-зеленые брюки стали темно-зелеными от пота. Пустыня сродни отъявленному преступнику, заточенному в тюрьме Сан-Квентин. Она – безрассудный убийца, лишенный малейших признаков милосердия.

И в то же время пустыня прекрасна. При беглом взгляде на нее этого не поймешь. Она проявляется в оттенках цвета. Желтый, темно-желтый и серый, подобно ясному, безоблачному небу спустя минуту после захода солнца. Фауна представлена преимущественно мелкими насекомыми с жесткими крыльями. У них, как правило, длинные лапки, благодаря которым туловище насекомого меньше страдает от пышущей жары, раскаленной земли, или огромные ярко-красные челюсти, чтобы не затеряться в этом гигантском для них мире. Раз в четыре или пять лет здесь идут дожди, и тогда образуется множество лужиц. Горбатые ракообразные креветки, достигшие пика эволюции еще до появления динозавров, вылупляются в грязи из твердых, как камень, яичек. Они случаются друг с другом и сразу погибают. Через неделю после этого пустыня расцвечивается яркими красками, но, чтобы разглядеть их буйство, надо пригнуться к самой земле. Это разноцветные, окрашенные в яркие тона тонкие былинки, сухие на вид и жесткие на ощупь – пустыня немедленно высасывает из них влагу, подобно тому, как некое безумное божество высасывает души из детей, лишая их жизни.

Одолев тридцать семь миль, я добрался до универмага. Потемневшие от дождя деревянные стены магазина покосились, будто провисли внутрь под некогда ровной железной крышей, которая прогнулась и теперь походила на волну, готовую скатиться на фасад.

Единственная вывеска – круглый рекламный щит с надписью: «Кока-кола», красные буквы которого выцвели на солнце, став розовыми. Таких бензоколонок, как та, что примостилась у самого входа в универмаг, теперь нигде уже не увидишь, разве что в фильмах тридцатых годов.

Я вылез из машины, полагая, что из магазина выбежит встретить меня кто-нибудь из продавцов.

Не тут-то было.

А вокруг ни деревца, ни навеса от солнца. Я уж было решил, что внутри-то магазина непременно имеется кондиционер. Или вентилятор, ну, или, на худой конец, автомат с колой.

Я остановился у входа, засомневавшись, а магазин ли это вообще. Рекламный щит и бензоколонка очень старые. И никаких иных признаков того, что торговая точка функционирует. Возможно, магазин превратился в обычный жилой дом.

Я огляделся по сторонам. До самого горизонта простиралась безлюдная пустынная равнина. Тогда я постучал в дверь, сбитую из нескольких слоев досок, из-за чего мой стук вряд ли услышали за дверью. Он был подобен звуку торопливого поцелуя в темной прихожей при расставании поздним вечером.

– Входите, – услышал я полусонный голос.

Войдя, я увидел мужчину, полулежащего в кресле с откидной подставкой для ног. В углу несуразной комнаты, судя по всему гостиной, весело урчал холодильник. Неровные стены опоясывали ряды полок с выставленными на них бутылками, банками и прочими продуктами в фабричной упаковке. Возможно, конечно, это магазин, а возможно, и жилье непритязательного человека. Но как бы то ни было, полулежащий в кресле мужчина здесь явно хозяин. Одетый в боксерские шорты и водолазку, он поначалу показался мне высоким. Однако, как потом оказалось, это было заблуждением. Когда я переступил порог комнаты, он уже встал и направился к некоему странному сооружению у стены, похожему на подиум. Он остановился с другой стороны подиума, и стало ясно, что это стойка.

Я замер на месте, уверенный в том, что там он хранит пистолет или что-нибудь похлеще, и не хотел давать ему повод прибегнуть к оружию.

– День добрый, – поприветствовал я его слишком радостным для такой жары тоном.

Он даже улыбнулся, а, взглянув ему в глаза, похожие на яйца малиновки, я испугался куда больше, чем от перспективы быть убитым.

– Чем могу служить?

– Всего лишь дюжину банок колы, – просительным тоном напуганного маленького бродяги пробормотал я. – И как добраться по нужному мне адресу.

– Отпускаются три банки в одни руки, – объяснил он и кивнул в сторону небольшого морозильника.

Я подошел к морозильнику, поднял крышку и, хотя нервничал, с удовольствием ощутил хлынувший на меня холодок, немного потянул, вынимая банки с колой, лежавшие между бутербродами с ветчиной и початой бутылкой старого джина, закупоренного пробкой.

– Куда путь держишь, сынок?

Он, судя по акценту, явно южанин. Кроме того, это его выдавала вольность, с которой он отнесся к моему возрасту. Но не стоит забывать, что оказался я неизвестно где. Черная точка на белом фоне. Даже если быстро улизнуть от выстрела, нет смысла убивать белого человека за то, что тот унизил меня. Раньше мне приходилось убивать белых людей, но это совсем другое дело.

Он тем не менее был мне противен. Противен сам воздух этой комнаты, пропитанный запахом его пота.

– К Марлону Иди, – процедил я сквозь зубы.

– Черномазому? – Кривая ухмылка превратила его вытянутую физиономию в подобие зловещего полумесяца.

Я уже слишком давно не бывал на юге. Ненависть к этому человеку, видимо, поднялась из глубин души, где мы с детских лет учились ее прятать.

Жиденькая бороденка и усы, похожие на колючки шиповника, лишь дополняли издевательскую ухмылку.

– Ах, не пойми меня превратно, сынок. Здесь все так его называют. Ему это нравится. Меня, например, прозвали Тупоголовым. Согласись, наверное, приятнее носить кличку Черномазый, чем Тупоголовый.

Всему виной жара. Я попросту тупел от нее.

Если двинуться на него, он успеет меня застрелить. Но я действовал импульсивно. Бросился на него, опрокинув стойку, вырвал у него из рук обрез двухствольного дробовика. Он упал навзничь, ударившись спиной о доску с висящими на ней дрелями, отвертками и молотками. Тупоголовый попытался встать, но я прижал его грудь башмаком и давил до тех пор, пока он не перестал сопротивляться.

– Какого черта?!

– Лежи смирно, братан. – Я будто разговаривал с кем-то из моих соплеменников. – И говори, где я могу найти мистера Марлона Иди.

– Ты в замазке, парень, – пригрозил Тупоголовый.

Несмотря на то что сейчас хозяином положения был я, в душу мою закрался страх.

Я направил дуло обреза в его сторону и выстрелил, продырявив пол рядом с его головой. Лицо Тупоголового сделалось мертвенно-бледным. Он вскрикнул и попытался одним махом вскочить на ноги, зажимая уши руками. Я повернул ружье дулом назад и саданул его тяжелым прикладом по челюсти. К счастью, он оказался сообразительным, снова бросился на пол и затих. Если бы он опять попытался подняться, я бы огрел его еще раз.

– Лежать!

Тупоголовый съежился. Изо рта у него сочилась кровь и слюна, из носа выступила слизь, из глаз градом покатились слезы. Это не доставило удовольствия. Беда ущемленных в правах людей заключается в том, что у них не хватает духу дать отпор, на который они способны. Я так круто обошелся с этим белым человеком потому, что испугался его. Если бы он еще раз назвал меня парнишкой или черномазым, я, пожалуй, начал бы ему поддакивать. Кстати, этот человек одержал надо мной верх, хотя и не догадывался об этом. Я перешел на южный диалект.

– Скажи, где можно найти Марлона Иди, и я оставлю тебя в покое.

Но он продолжал дрожать и кивать головой, не в силах вымолвить ни слова.

Я достал из морозильника бутылку с джином и протянул ему.

– Выпей.

Хотя он опрокинул ее надо ртом, большая часть содержимого расплескалась по лицу.

– Глотни еще раз.

Второй раз получилось лучше. Он, наверное, решил про себя, что пьет последний раз в жизни, немного приободрился и подтер сопли.

– Скажи, где я могу найти Марлона Иди.

– У дороги, которая ведет к нему, нет названия, – прохныкал он. – Третья налево, примерно в шести милях, в обратном направлении от дороги, по которой ты ехал сюда.

– Дай мне патроны для этой штуковины, – приказал я и заметил, что в его глазах застыл страх. – Возьму их с собой.

Он провел меня в небольшую комнату за поваленной стойкой – чулан с полкой, служившей кухней. На полке тостер, плита на две конфорки и тонкий ломтик белого хлеба, съежившийся и засохший от жары. За тостером стояла почти полная коробка патронов. Он протянул ее мне.

– Почему ты нацелил на меня оружие, глупец? – Я трясся от злости на человека, который чуть не вынудил меня убить, и так взбеленился, что почел за лучшее убрать палец с курка. – Ты наставляешь ружье на каждого, кто заходит в твой магазин?

– Я решил, что ты хочешь меня ограбить.

– Ограбить тебя? Что тут грабить?

В отчаянии я махнул стволом над его головой. Тупоголовый мгновенно присел. Я вывел его наружу, подталкивая сзади, чтобы он не смог запомнить номер моей машины. Заставил его встать на колени, когда отвинчивал задний номерной знак. За его магазином был припаркован старый «студебеккер»-универсал, выкрашенный в желтый, как такси, цвет. Ключ находился в замке зажигания. Я вынул его, снял головку распределителя и рулевую баранку и заставил Тупоголового положить все это в мой багажник. Вернувшись в дом, прихватил еще и телефонный аппарат.

– Ты не можешь оставить меня здесь без машины и телефона, – причитал он.

– Я поеду туда, где, по твоим словам, находится дом Марлона, и, если это действительно так, оставлю все это барахло у третьего поворота. А теперь садись и не двигайся с места, пока я не отъеду.

Мы оба были счастливы от того, что мне не пришлось его убивать.

Глава 6

Как только магазин исчез из вида в зеркале заднего обзора, я подумал: «А что, если кто-то из его друзей или клиентов повстречается с ним, когда он направится к этому повороту? Что, если он припрятал пистолет в этом месте и устроит мне засаду?».

Я отгонял от себя эти опасения. Конечно, определенный риск существует, но тут уж ничего не поделаешь. У меня обрез и пятнадцать патронов, и, если придется, я готов вступить в смертельную схватку.

Бедняки готовы к смерти в любую минуту. Нам постоянно кажется, что кто-то хочет нас прикончить. Вот почему я нисколько не сомневался, что белый человек при виде входящего к нему негра немедленно хватается за пистолет. Так уж заведено в Америке.

Дорога за третьим поворотом простиралась на много миль. С обеих сторон ее обступали заросли кактусов, которые, казалось, так и норовили ужалить прохожего своими колючками. Кое-где на обочинах попадались кучи камней, достигавшие порой двадцати пяти футов в высоту. Их появление в пустыне не поддавалось объяснению. Вряд ли их нагромоздили люди. Просто нагромождение камней, которые, благодаря отбрасываемой ими тени, способны облегчить странствие по этой дороге.

Впрочем, меня сюда тоже никто не гнал.

Лачуга, представлявшая собой каркас, обтянутый сеткой для курятников, стояла на толстой цементной плите. Чтобы в нее войти, стоило лишь подняться на одну ступеньку. На двери красовалась бронзовая ручка от кухонного шкафа. Сначала я попробовал стучать, но дверная обивка поглощала звук. До окна же было не дотянуться, так что, в конце концов, я грохнул кулаком по стене и крикнул:

– Марлон! Марлон Иди!

Никто не отозвался. И вообще, вокруг царила мертвая тишина. В жаркое послеобеденное время в пустыне вся жизнь замирает, так что можно услышать, как в ушах стучит кровь. Струйки пота стекали по груди и ногам. Сердце щемило, кружилась голова. Кроме того, возможно, где-то у меня за спиной находится полоумный белый человек, идущий по моему следу.

Я вошел в лачугу Марлона, кляня себя за глупость. Это было небольшое, но опрятное и уютное жилище. Ничего экстравагантного. Некрашеный дощатый пол вымыт добела и без единой пылинки, что в пустыне, где песок проникает в самые узкие щели, выглядит совсем уж невероятно.

Вместо стульев – деревянные ящики, кровать – матрас, лежащий прямо на полу. На картонной коробке возле кровати – будильник. Тринадцать минут одиннадцатого. Утра или вечера – неизвестно.

И фотография Бетти в позолоченной овальной рамке. Судя по всему, недавний снимок, на котором она запечатлена в нарядном платье в цветочек, в студийном кресле у фотографа. Я вынул ее из рамки, спрятал в карман и продолжил осмотр.

Водопровода в доме не было. Раковиной служил большой медный таз. Вода в нем простояла никак не менее двух дней, поскольку в ней успела утонуть добрая дюжина сверчков и других насекомых.

На противоположной от кровати стороне комнаты находился единственный предмет, достойный называться мебелью. Комод из кедра, фанерованный мореным дубом, а на нем – настоящее зеркало высотой в четыре фута. Рядом с комодом привинчена вешалка с одеждой Марлона. Может быть, он и переживал тяжелые времена, но одевался по-прежнему вполне прилично. Я обнаружил не менее дюжины костюмов разных цветов и оттенков. Габардиновые, шерстяные, блестящие синтетические и шелковые. И только два хлопчатобумажных костюма, предназначенные для жаркого климата. На крючках, вбитых прямо в толь, висели семь шляп.

В ящиках комода я обнаружил шелковые шейные платки, шелковые майки и даже шелковые трусы. В небольшой шкатулке для ювелирных изделий – рубиновые запонки, золотое кольцо с пятью бриллиантовыми камешками, серебряный зажим для денежных купюр с пачкой двухдолларовых бумажек (у каждой банкноты оторван уголок, чтобы отвратить неудачу) и набор массивных пряжек для ремня, без которых не обходится ни один настоящий техасец.

В других ящиках я обнаружил свитера и носки, пачку журналов с поблекшими черно-белыми фотографиями с полностью раздетыми черными манекенщицами. На самом дне ящика я нашел кипу писем от Бетти. Мне сделалось нехорошо от жары в этом доме. Возможно, Марлон уехал именно из-за этого. Здесь кому угодно чересчур жарко.

Возле картонной коробки валялись потертые рабочие брюки. Такие обычно носят дома. Сначала я подумал, что Марлон бросил их, когда переодевался перед уходом. Однако в заднем кармане брюк оказался его бумажник. Немного наличных. Всего восемь долларов и три пятидесятицентовика в отделении для мелочи. Правда, там еще лежал чек на пять тысяч долларов на его имя. Такую вещь не бросишь где попало.

Выйдя, я решил осмотреть лачугу с другой стороны.

И обнаружил будку из белой жести, а когда открыл дверь, откуда выскочила стая мышей, я ощутил отвратительный запах застоявшихся человеческих испражнений. Сиденье туалета заменяла алюминиевая воронка, расплющенная по бокам, чтобы можно было садиться.

Я не испытал желания воспользоваться этим туалетом. Не только из-за отвратительной вони из отверстия, но и из-за загаженного стульчака. Впрочем, и пол был заляпан черными пятнами, высохшими под лучами яркого солнца, поскольку крыши в туалете не было. В углу за стульчаком виднелся жирный шлепок темной массы, в котором проглядывало что-то белое.

У меня подкосились ноги, и я невольно наклонился вперед. Если бы кто-нибудь увидел меня в этот момент, я бы оправдывался тем, что решил детально рассмотреть этот белый предмет. А в действительности я вдруг осознал, в какую неприятную историю влип.

Перочинным ножом я выковырнул зуб из запекшейся крови – коренной зуб, целехонький, с острыми корнями – и положил его на носовой платок. Зуб был настолько безупречен, что мог бы сойти за искусственный, а дантист мог бы использовать его в качестве образца. Но кто бы стал бросать искусственный зуб в туалете? И откуда кровь?

Как оказалось, на повороте меня никто не подкарауливал. Я остановился, чтобы, как обещал, положить на обочине дороги детали от автомобиля и телефонный аппарат Тупоголового. Оставил при себе лишь обрез и некоторые личные вещи Марлона – личные письма, кошелек и журнал с потускневшими фотографиями голых негритянок.

Глава 7

Домой я возвратился довольно поздно. Почти в семь часов. Солнце клонилось к закату, и дома вдоль улицы отбрасывали длинные тени. Я вырулил на подъездную дорожку, но не успел проехать лужайку, как навстречу выскочил человек. Я ударил по тормозам и выругался.

Это был высокий белый мужчина с длинными черными волосами, основательно тронутыми сединой, и густыми черными усами под стать густым, нависшим над глазами бровям. Демобилизованный офицер военно-воздушных сил Роджер, Счастливчик Горн.

Четырнадцать лет Горн управлял гарнизонной лавкой на военной авиабазе в Нортоне. А до этого на протяжении почти всей Второй мировой войны доставлял по воздуху снаряжение партизанам в тылы противника.

Счастливчик был выходцем из Калифорнии. Он и его жена Эйприл полюбили друг друга, еще учась в средней школе в Санта-Барбаре, а поженились за неделю до Черной пятницы и начала Великой депрессии.

У Счастливчика были глубоко посаженные, темные и тусклые глаза. Непроницаемые, как у религиозного фанатика. Я никогда не слышал, чтобы он злословил в чей-либо адрес. По воскресеньям мы нередко вместе посещали церковь на Олимпийском бульваре. Эйприл не реже раза в неделю пекла печенье для Физер и Джезуса, и для них всегда была открыта дверь ее дома, она врачевала их сбитые коленки, поила лимонадом, позволяла передохнуть у себя дома. Когда я уезжал, Горны – добропорядочные люди – присматривали за моими ребятишками. Мне и в голову не приходило задумываться над тем, какой у них цвет кожи.