Манускрипт мертвого поэта

Он наклонился ниже, почти касаясь щекой поверхности стола, и принюхался. Запах миндаля почти выветрился, но его призрак всё ещё витал в воздухе. Едва уловимая, тошнотворная сладость. Цианистый калий. Или, что более вероятно, настойка на лавровишневых ягодах – популярное средство от сердечных болей, которое в большой дозе становилось смертельным ядом. Обычный околоточный, привыкший к запаху водки и перегара, мог и не обратить внимания.

– Он пил что-нибудь в тот вечер? – спросил Волохов, не оборачиваясь.

– Только воду, – ответила Анна. – Он почти не пил вина в последнее время. Говорил, оно затуманивает мысль.

Волохов выпрямился. Его взгляд упал на пол. Старые, рассохшиеся половицы, истёртые и тёмные. Он медленно прошёлся по комнате, прислушиваясь к скрипу. У стены, рядом с книжным шкафом, одна из досок под его сапогом издала особенно громкий, жалобный стон. Он наступил на неё ещё раз. Скрип повторился.

– Ваш муж говорил, что спрятал рукопись, – сказал он, глядя на Анну. – У него были тайники в этой комнате?

– Я не знаю, – она покачала головой. – Он стал очень скрытным.

Волохов опустился на одно колено, достал из кармана небольшой перочинный нож. Лезвие легко вошло в щель между половицами. Он чуть надавил, и край доски приподнялся. Не нужно было даже прилагать усилий – её уже кто-то поднимал, и совсем недавно.

Под доской была пустота. Неглубокая выемка в балке, достаточно большая, чтобы вместить стопку бумаг. Сейчас там не было ничего, кроме древесной пыли и паутины.

– Он нашёл, – прошептала Анна, глядя на пустой тайник широко раскрытыми глазами. Теперь у неё не осталось никаких сомнений.

Волохов поднялся, отряхивая колени. Картина прояснялась. Убийца пришёл за рукописью. Он заставил Лихачёва выпить яд – возможно, под угрозой или обманом. Потом он обыскал комнату, не нашёл ничего и уже собирался уходить, но что-то заставило его вернуться. Или, что более вероятно, он не уходил. Он ждал, пока поэт умрёт, а потом спокойно и методично искал, пока не нашёл тайник. Это объясняло, почему хозяйка нашла тело ещё тёплым.

Он подошёл к окну. Оно было закрыто на шпингалет, но не плотно. Холодный воздух сочился в щель. Волохов внимательно осмотрел раму и подоконник. Снаружи, на покрытом слоем городской копоти карнизе, он заметил то, что искал. Нечёткий, почти невидимый след. Не отпечаток подошвы, а скорее царапина, оставленная каблуком или носком сапога. Кто-то стоял здесь. Или вылезал через это окно.

– Окно выходит во двор?

– Да, в глухой двор-колодец, – подтвердила Анна. – Там почти никогда никого не бывает.

Волохов задумчиво посмотрел вниз. Со второго этажа спрыгнуть было рискованно, но возможно для человека ловкого и сильного. Или можно было воспользоваться водосточной трубой, которая проходила всего в паре футов от окна. Убийца не хотел, чтобы его видели на лестнице. Он пришёл и ушёл незамеченным. Это был профессионал.

Он отошёл от окна. В комнате мёртвого поэта больше нечего было искать. Все улики были косвенными, призрачными, как петербургский туман: запах, который почти развеялся, след, который смоет первым же дождём, и пустота в тайнике под полом. Но для Волохова этого было достаточно. Он знал, с чего начинать.

– Спасибо, сударыня, – сказал он, поворачиваясь к Анне. – Вы мне очень помогли. Теперь мне нужно навестить одного человека.

Он вышел из комнаты, оставляя вдову наедине с её горем и призраками. На лестнице он снова ощутил запах капусты, и этот обыденный, живой запах показался ему оглушительным после мёртвой тишины квартиры Лихачёва.

Его путь лежал в Цензурный комитет. К господину Карпову. К человеку, который последним держал в руках манускрипт мёртвого поэта и который, судя по всему, был напуган до смерти. А испуганные люди, как знал Волохов по своему гвардейскому опыту, говорят много. Нужно только правильно спросить.

Глава 4. Цензор Карпов

Здание Главного управления цензуры на Садовой улице было одним из тех петербургских строений, что своим видом внушали уныние и почтение одновременно. Серый, казённый фасад, лишённый всяких архитектурных излишеств, смотрел на мир рядами одинаковых, равнодушных окон. Казалось, само здание было построено не из кирпича, а из спрессованных указов, циркуляров и запретов. Воздух вокруг него был плотнее, словно пропитанный невидимой пылью сотен тысяч страниц, прошедших через руки его обитателей.

Волохов поднялся по широкой, вытертой каменной лестнице, миновав сонного швейцара в поношенной ливрее, который окинул его тусклым, безразличным взглядом. Внутри царил мир канцелярии: тихий скрип перьев, шелест бумаг, приглушённые голоса за массивными дубовыми дверями. Пахло сургучом, мышами и страхом – тем особым, тягучим страхом маленького человека перед большим механизмом государства, частью которого он сам и являлся.

Он легко нашёл нужный кабинет. Табличка на двери, выполненная каллиграфическим почерком, гласила: "Цензор Коллежский Асессор Карповъ И. А.". Волохов постучал.

– Войдите, – донёсся из-за двери тихий, дребезжащий голос.

Кабинет Карпова был под стать всему зданию. Маленький, заставленный шкафами с рукописями, перевязанными бечёвкой. Единственное окно выходило в тот же двор-колодец, что и в квартире Лихачёва, только вид был ещё более унылым. На огромном письменном столе царил строгий порядок: стопки бумаг были выровнены с маниакальной точностью, перья очищены, чернильницы плотно закрыты. Это был рабочий алтарь человека, вся жизнь которого состояла из правил, параграфов и запретов.

Сам цензор Карпов оказался маленьким, сухоньким человечком лет пятидесяти, с редкими, прилизанными волосами и лицом, на котором застыло выражение вечной озабоченности. Он сидел за столом, сгорбившись, и его маленькие, близко посаженные глазки испуганно моргнули, когда Волохов вошёл. На нём был поношенный, но чистый форменный сюртук, изрядно заляпанный чернилами на манжетах.

– Чем могу служить? – спросил Карпов, не вставая. Его взгляд скользнул по фигуре Волохова – по добротному, хоть и не новому сукну, по военной выправке, по шраму на скуле – и в глазах его мелькнула тревога. Такие посетители не приходили к нему с просьбой разрешить к печати сборник стихов.

– Евгений Волохов, отставной поручик, – представился он, не уточняя, по какому делу. – Имею к вам несколько вопросов, господин Карпов.

– Я занят, – цензор указал на стопку рукописей. – Весьма занят. Прошения принимаются в приёмной.

– Моё дело не требует прошения, – голос Волохова оставался спокойным, но в нём появились стальные нотки, от которых Карпов невольно вжал голову в плечи. – Оно касается поэта Аркадия Лихачёва.

При упоминании этого имени цензор вздрогнул. Его пальцы, лежавшие на столе, мелко задрожали. Он схватил перо, обмакнул его в чернильницу и принялся что-то выводить на листе бумаги, хотя было очевидно, что он просто прячет свой страх за видимостью работы.

– Не знаю такого, – пробормотал он, не поднимая глаз. – Через мои руки проходят сотни имён. Всех не упомнишь.

– Этого вы должны помнить, – настойчиво продолжал Волохов, делая шаг к столу. – Вы изъяли его последнее стихотворение несколько дней назад. А на следующий день поэт скончался. От сердечного припадка.

Карпов резко поднял голову. Лицо его было бледным, на лбу выступили капельки пота.

– Скончался? Впервые слышу. Весьма прискорбно. Талантливый был юноша, хотя и… вольнодумец. Но я здесь при чём? Моя работа – читать и выносить суждение. Я действовал согласно инструкции. Стихотворение содержало мысли, противные существующему порядку и оскорбительные для монаршей особы. Оно было изъято и, согласно предписанию, сожжено. Дело закрыто.

Он говорил быстро, заученно, словно повторял рапорт, который уже давал кому-то другому.

– Сожжено? – переспросил Волохов, внимательно глядя в глаза цензору. – Вы уверены? Может быть, его передали… в другое ведомство?

– Сожжено! – почти выкрикнул Карпов и тут же испугался собственной несдержанности. Он оглянулся на дверь, понизил голос до шёпота. – Я лично присутствовал. Всё по протоколу. Прошу вас, сударь, оставьте меня. Я человек маленький, служивый. Я исполняю свой долг.

Волохов обошёл стол и встал так, что свет из окна падал прямо на лицо цензора. Карпов зажмурился.

– Ваш долг, господин Карпов, – это охранять умы от вредных идей. Но не жизни отнимать. В комнате поэта пахло горьким миндалём. Вы знаете, что это значит?

Глаза цензора расширились от ужаса. Он смотрел на Волохова так, словно перед ним стоял призрак.

– Я… я ничего не знаю, – пролепетал он. – Я ничего не видел и не слышал. Уйдите, умоляю вас! Вы навлекаете беду и на себя, и на меня!

– Беда уже пришла в дом Лихачёва, – холодно отрезал Волохов. – И она стучится в вашу дверь, господин цензор. Я хочу знать, что было в тех стихах.

– Крамола! Вольнодумство! – Карпов махал руками, словно отгоняя невидимых демонов. – Призывы к бунту!

– Это я уже понял из того обрывка, что у меня есть. Мне нужны подробности. Имена. Места. События.

– Я не помню! Я сжёг их! – голос Карпова сорвался на визг.

Волохов помолчал, давая тишине сделать своё дело. Он видел, что человек на грани. Ещё один нажим – и он либо замолчит навсегда, либо сломается.

– Хорошо, – сказал он неожиданно миролюбиво, отступая от стола. – Вы боитесь, я понимаю. Бояться – это не стыдно. Стыдно – позволить страху сделать из тебя соучастника убийства. Я уйду. Но напоследок скажите мне одно. Почему вы так испугались? Вы цензор. Вы читаете крамолу каждый день. Что было особенного в стихах этого несчастного юноши?

Карпов смотрел на него затравленным взглядом. Он метался между желанием выпроводить опасного гостя и паническим ужасом перед теми, кто мог прийти после него. Он облизал пересохшие губы.

– Это… это были не просто стихи, – прошептал он так тихо, что Волохову пришлось наклониться, чтобы расслышать. – Поймите вы, дурак! Это был список!

Сказав это, он словно выпустил из себя последние силы. Он обмяк, вжался в кресло и закрыл лицо руками.

– А теперь уходите. Ради всего святого, уходите и никогда не возвращайтесь. Забудьте этот разговор. Забудьте меня.

Волохов молча поклонился и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Он шёл по гулким коридорам Управления цензуры, и слова Карпова эхом отдавались у него в голове.

Список.

Это всё меняло. Лихачёв не просто написал опасные стихи. Он зашифровал в них что-то конкретное. Имена? План? Состав тайного общества? Теперь становилось понятно, почему рукопись так важна. И почему её искали с такой жестокой настойчивостью.

За стенами этого серого здания, в мире блестящих салонов и тёмных переулков, шла невидимая война. И он, отставной поручик Евгений Волохов, только что ступил на её территорию. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела – за ним стоит не просто запрет. За ним стоит животный, леденящий душу страх. Страх тех, кто был в этом списке. И страх тех, кто на них охотился.

Глава 5. Салон графини

Дворец Воронцовых на Английской набережной был одним из тех архитектурных чудес, которыми Петербург гордился, как боевым знаменем. Его фасад, строгий и величественный, смотрел на свинцовые воды Невы с холодным аристократическим достоинством. Вечером, когда в десятках высоких окон зажигались огни, он походил на огромный корабль, готовый отплыть в призрачное море столичной ночи.

Волохов вошёл внутрь не с парадного входа, а через боковую дверь, как было велено. Его провёл молчаливый лакей в ливрее с гербом Воронцовых по служебной лестнице, и это короткое путешествие через изнанку дворцовой жизни – мимо кухонных запахов, приглушённых голосов прислуги и тусклых масляных ламп – лишь усилило контраст, когда он наконец шагнул в залитую светом анфиладу парадных залов.

Воздух здесь был совершенно иным. Он был тёплым, густым, сотканным из ароматов французских духов, воска сотен свечей и едва уловимого запаха дорогих сигар. Струнный квартет, расположившийся в дальнем углу, играл что-то лёгкое и мелодичное, но музыка тонула в непрерывном гуле десятков голосов. Здесь говорили по-французски, изредка переходя на русский, когда речь заходила о вещах слишком серьёзных или слишком интимных.

Волохов чувствовал себя чужим. Его простой, тёмный сюртук был безупречно чист, но не мог соперничать с гвардейскими мундирами, расшитыми золотом, и бархатными фраками завсегдатаев. Он был волком в овчарне, и его единственной защитой была роль, которую для него придумала молодая хозяйка – роль скромного переводчика, ищущего места, рекомендованного одним из дальних родственников графини.

Он нашёл её глазами в толпе. Мария Воронцова стояла у колонны, беседуя с каким-то пожилым сенатором. На ней было простое, но изысканное платье в стиле ампир, подчёркивающее её стройную фигуру. Она не была красавицей в общепринятом смысле слова – черты её лица были слишком тонкими, почти строгими, а в серых глазах было больше ума, чем кокетства. Но именно это и выделяло её из толпы румяных, смеющихся барышень.

Их встреча днём была короткой и деловой. Он нашёл способ передать ей записку, и она приняла его в небольшой гостиной с видом на внутренний сад. Говорила она мало, больше слушала, но её вопросы были точны и били в цель. Она не плакала, не заламывала рук. В её горе была сталь. Она и придумала ему легенду, обеспечив вход в святая святых – салон её матери.

Заметив его, Мария вежливо закончила разговор с сенатором и направилась к нему.

– Monsieur Volokhov, – произнесла она с лёгким поклоном, безупречно играя свою роль. – Рада, что вы смогли прийти. Матушка сегодня в ударе, быть может, вам повезёт.

Хозяйка салона, графиня Воронцова, была полной противоположностью дочери. Пышная, румяная дама в платье из лилового шёлка и бриллиантах, она восседала в кресле, как на троне, окружённая плотным кольцом поклонников. Её громкий, раскатистый смех перекрывал музыку и гул голосов. Она была одной из тех женщин, что вершили судьбы империи в перерывах между мазуркой и бокалом шампанского. Волохов отметил про себя, что подобраться к ней незамеченным будет невозможно.

– Я представлю вас тем, кто может быть полезен, – тихо сказала Мария, ведя его вглубь зала. – Но будьте осторожны. Здесь стены не только слушают, но и говорят.

Первым, к кому они подошли, был молодой человек, горячо жестикулировавший и что-то доказывавший двум своим приятелям. Его волосы были растрёпаны, глаза горели фанатичным огнём, а сюртук, хоть и модного покроя, сидел на нём мешковато.

– Сергей Белов, – представила его Мария. – Студент Медико-хирургической академии. Самый верный друг Аркадия.

Белов обернулся, и его пламенная речь оборвалась. Узнав Марию, он поклонился, но на Волохова посмотрел с нескрываемым подозрением.

– …и я говорю, что Шиллер прав! – воскликнул он, возвращаясь к прерванному спору. – Тирания должна быть свергнута, будь она хоть трижды помазана богом! "In tyrannos!" – вот девиз каждого честного человека!

Волохов слушал и понимал, что этот юноша – ходячая крамола. Такие, как он, первыми попадали под надзор тайной полиции. Он был слишком громким, слишком искренним для этого мира полутонов.

Следующим был критик Мартынов, человек средних лет с желчным лицом и тонкими, презрительно изогнутыми губами. Он стоял в стороне, цедил вино и отпускал ядовитые замечания в адрес проходивших мимо гостей.

– А, ещё один почитатель покойного гения, – скривился он, когда Мария представила Волохова. – Не нахожу, право, чем все так восхищаются. Слащавые рифмы и напыщенные метафоры. Единственное, что было в нём подлинного – это его страх. Боялся всего: цензора, насмешки, даже собственной тени.

Волохов почувствовал укол неприязни. Мартынов явно завидовал Лихачёву, и эта зависть сочилась из него, как яд. Он мог быть информатором. Или кем-то похуже.

И наконец, они подошли к группе офицеров, в центре которой, словно экзотический цветок, сияла актриса Лидия Соколова. Она была ослепительно хороша. Тёмные, как южная ночь, волосы были уложены в высокую причёску, обнажая лебединую шею. Чёрное бархатное платье плотно облегало фигуру, а в глубоких, печальных глазах таилась какая-то тайна. Она улыбалась своим поклонникам, но улыбка её не достигала глаз.

– Лидия была… музой Аркадия, – сказала Мария так тихо, что Волохов едва расслышал. В её голосе прозвучала нотка, которую он не смог определить – то ли ревность, то ли сочувствие.

Лидия подняла на Волохова глаза, и на мгновение их взгляды встретились. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эта женщина была не так проста, как казалась. В её печали была не только скорбь, но и знание. Она что-то скрывала.

Вечер тянулся медленно. Волохов играл свою роль, вставляя французские фразы, кивая и делая вид, что ищет покровительства. Но на самом деле он слушал и наблюдал. Он видел, как Белов спорит до хрипоты, как Мартынов язвит, как Лидия улыбается сквозь слёзы. Все они носили маски, и под каждой из них могла скрываться правда о смерти поэта.

Ближе к полуночи, когда гости уже начали разъезжаться, Мария нашла его у окна в опустевшей библиотеке.

– Вы что-нибудь поняли? – спросила она шёпотом.

– Я понял, что ваш друг жил в окружении людей, у каждого из которых был повод его любить и ненавидеть одновременно, – ответил Волохов. – Этого мало.

Мария на мгновение закусила губу. Потом, словно приняв решение, она сделала шаг к нему.

– Я должна была отдать вам это раньше, – сказала она. – Но боялась. Это из его стола. Я нашла это, когда… когда забирала его вещи.

Она "случайно" уронила веер. Волохов наклонился, чтобы поднять его. Когда он выпрямился и протянул веер Марии, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Он почувствовал, как в его ладонь лёг крохотный, туго сложенный клочок бумаги. Он тут же сжал кулак.

– Благодарю вас, monsieur, – громко сказала она, забирая веер. – Вы так любезны.

Она развернулась и ушла, оставив его одного в тишине библиотеки. Волохов подождал минуту, затем разжал ладонь. На ней лежал маленький квадратик бумаги. Он развернул его.

На листке было всего три слова, выведенные спешным, почти неразборчивым почерком Лихачёва:

"Он знал правду о “Белом кружке”".

Волохов смотрел на записку, и холодное предчувствие сжало его сердце. "Белый кружок". Это было не имя и не место. Это было название. Название тайного общества.

Он вышел из дворца Воронцовых в холодную, сырую ночь. Музыка и смех салона остались позади, растворившись в тумане. Впереди была неизвестность, пахнущая заговором и смертью. Расследование только что вышло на новый, куда более опасный уровень.

Глава 6. Белый кружок

Следующее утро застало Волохова за столом в его комнате на Гороховой. Ночь почти не принесла сна, лишь обрывки тревожных сновидений, в которых стихи смешивались с запахом миндаля, а лица гостей из салона графини плавились и менялись, как восковые маски у огня. Перед ним на столе лежали два клочка бумаги, два ключа к тайне: обрывок стихотворения Лихачёва и записка, переданная ему Марией Воронцовой.

"…и трон не спасёт от правды, что в слове…"

"Он знал правду о “Белом кружке”".

Слова эти, выведенные разными руками, теперь звучали в унисон, как два голоса в траурном хоре. Волохов больше не сомневался, что смерть поэта, исчезновение рукописи и это таинственное общество были звеньями одной цепи. Но что это за кружок? Литературное баловство скучающих аристократов? Или нечто более серьёзное? Салон графини был полон вольнодумцев, но их свободомыслие редко выходило за пределы гостиных. Оно было модной игрой, интеллектуальным развлечением, безопасным ровно до тех пор, пока не становилось действием.

Смерть Лихачёва была действием. И Волохову нужен был тот, кто понимает разницу между салонной болтовнёй и настоящей, подпольной жизнью столицы.

Он оделся, накинул сюртук и вышел на улицу. Его путь лежал не к блестящим дворцам набережной, а в противоположную сторону, к Семёновскому плацу, в район казарм, трактиров и дешёвых съёмных квартир. Здесь, вдали от парадного Петербурга, жили люди, которые видели город без позолоты.

Трактир "Якорь" на Обуховском проспекте был местом шумным и демократичным. Здесь пили водку и сбитень, заедая их солёными огурцами и ржаным хлебом. Здесь сидели отставные солдаты, мелкие чиновники, приказчики из ближних лавок и младшие офицеры, которым были не по карману дорогие рестораны. Воздух был густым от табачного дыма, запаха пролитого пива и кислой капусты. Но именно здесь можно было услышать то, о чём не писали в "Ведомостях".

Волохов занял столик в самом тёмном углу, заказал кружку пива и стал ждать. Через полчаса в трактир вошёл капитан Илья Орлов. Он был одного полка с Волоховым, но судьба его сложилась иначе. Орлов не обладал ни блестящими талантами, ни знатными покровителями, но имел одно неоценимое качество: он умел быть незаметным и всё замечать. Теперь он служил в городской комендатуре, занимая должность, которая не сулила ни славы, ни богатства, но давала доступ к огромному потоку информации – от доносов квартальных надзирателей до слухов из приёмных самых влиятельных вельмож.

– Женя, здравствуй, – Орлов без церемоний опустился на стул напротив. Он был плотным, коренастым мужчиной с простым, обветренным лицом и умными, усталыми глазами. – Решил вспомнить молодость? Или дела привели в наши палестины?

– И то, и другое, – ответил Волохов, пододвигая ему свою кружку. – Угощайся. Мне нужен твой совет.

– Советы я даю только за ужином, – усмехнулся Орлов, но от пива не отказался. – А за кружкой пива – только слухи.

– Мне и нужны слухи, – сказал Волохов. – Скажи мне, Илья, что ты знаешь о нынешних веяниях в умах? Обо всех этих литературных обществах, студенческих кружках…

Орлов отпил пива, крякнул и посмотрел на Волохова внимательно.

– Странный у тебя интерес, Женя. Ты вроде бы не по этой части. Или решил в поэты податься?

– Боже упаси. Дело частное. Расследую одну щекотливую историю. И все нити ведут в эти самые кружки. Говорят, нынче модно читать запрещённые книги и рассуждать о конституции.

Орлов помрачнел. Он наклонился над столом, понизив голос.

– Модно-то модно. Да только мода эта до добра не доводит. После покойного императора Павла Петровича все вздохнули свободнее, это правда. Государь наш, Александр Павлович, человек просвещённый, сам о реформах помышляет. Вот молодёжь и распустилась. Думают, раз можно говорить, то можно и делать. А это, брат, разные вещи. Кружков этих – как грибов после дождя. Одни собираются, читают Руссо, мечтают о республике. Другие – масоны, ищут тайные знаки и всемирный заговор. Третьи просто пьют и читают непотребные стишки. Большинство – безобидные болтуны. Но есть и другие.

– Какие, например? – так же тихо спросил Волохов.

– Есть те, кто верит, что слово – это оружие. Что если напечатать достаточное количество правильных книг и стихов, то можно изменить умы. А изменив умы – изменить и государство. Без бунтов и гильотин. По-умному.

– И как же они зовутся?

Орлов помолчал, изучая мутный осадок на дне своей кружки.

– Их много. "Арзамас", "Зелёная лампа"… у каждого свои причуды. Но ты, я думаю, не о них спрашиваешь. Есть один кружок, о котором мало кто знает. Они собираются тайно, чужих к себе не пускают. В основном люди не самые знатные, но весьма образованные: студенты, писатели, несколько офицеров из небогатых дворян. Они называют себя… "Белый кружок".

Волохов не дрогнул, но сердце его пропустило удар. Вот оно.

– Почему "Белый"?

– Потому что символ их – чистый лист бумаги. Они верят, что на нём можно написать новую историю России. Идеалисты. Самые опасные люди на свете, Женя, поверь мне. Потому что они готовы умереть за свои идеи. И убить.

– И поэт Аркадий Лихачёв имел к ним отношение?

Орлов поднял на него глаза, и во взгляде его было и сочувствие, и предостережение.

– Ты в опасное дело ввязался, друг мой. Очень опасное. Да, Лихачёв был не просто одним из них. Он был их голосом. Их пророком. Говорят, его стихи были не просто стихами, а… своего рода шифром. Хроникой их дел, списком имён, планом действий. Всё завуалировано, под метафорами и образами. Но тот, кто имеет ключ, может прочитать всё. Цензура такие вещи нутром чует. Для них что прямое слово, что намёк – всё одно.

Теперь всё вставало на свои места. Стихотворение было не просто крамолой. Это был документ. Устав тайного общества. И его потеря для "Белого кружка" была равносильна катастрофе.

– А что с остальными? – спросил Волохов. – С участниками.

– А вот тут самое интересное, – Орлов снова понизил голос. – После смерти Лихачёва в кружке начался разлад. Кто-то испугался, затаился. А один из них… самый молодой и самый горячий, студент-медик Сергей Белов… исчез.

Волохов вспомнил пылкого юношу в салоне графини. Его горящие глаза, его пламенные речи о тирании.