Уральские новеллы

Он будет продолжать течь, изгибаться и растворяться, пока не займет место, за плотными шторами, откуда открывается вид на весь мир, который он так же продолжит бесцеремонно использовать. Он – часть конструкции, из которой сделан этот завод, но часть эта – ржавая, и разваливается под тяжестью собственных амбиций.

В этом бесконечном цикле унижения перед сильными и топтания слабых, заключена его трагедия.

И его проклятие.

Свидетель

Этот дождь не такой, каким его рисуют в книгах, – весенний, оживляющий, с ароматом распустившейся сирени. О нет! Он, как последний вздох забытого города. Не капает, но стекает. Будто само небо растворилось в тоске. Он не бьет по крыше, не барабанит по окнам. Он липнет. Липнет к пальто прохожих, к ободранным лавочкам, к забытым игрушкам, оставленным у подъезда, где когда-то смеялись дети. И, неспешно стирает историю, запечатывая ее анналы. Каждая капля – это капля времени, замершего в ожидании чего-то того, что больше уже никогда не наступит…

… И еще, промозглый ветер, как воспоминание. Тот самый, что гуляет ночью, когда все спят. Он не гонит листья, а словно вытаскивает их из прошлого. А листья эти, как опавшие страницы из дневников, которые никто не читал. А город безмолвно стоит в серой мгле.

Никто не спешит в такую погоду. Улицы пустеют.

А Он, – на краю. Не в доме, не в башне, не в бараке, а в той самой щели, где город перестает быть городом. Где асфальт кончается. Где бетон трескается, как старая краска. И забор из ржавых прутьев, скривившихся под тяжестью лет, ведет к пустырю, заросшему крапивой и мхом, что лезет в щели бетонных плит.

Он не спит. Не ест. Не говорит. Не потому что не может, а потому что не нужно. И утром, если утро вообще приходит, Он просто сидит на обломке кирпича. В руках, – чашка из жести. Пустая, но всегда чистая. Она не для кофе. Не для чая. Для воды из-под крана, что течет в заброшенном дворе, где-то в двух кварталах отсюда.

Он идет туда каждый день. Не спеша. Без зонта. Без шапки. Льет ли дождь, ложится ли снег, рвет ли его одежду ветер, – Он не моргает, не дрожит, не сжимает плечи. Он идет не за водой. Он идет за тишиной.

Там, у крана, тишина. Там нет машин. Нет телефонов. Нет голосов. Только капли, что падают в чашку. Он стоит и ждет, когда она наполнится, но не пьет. Он просто смотрит, на воду, на отражение. А там, кто-то другой. Он не узнает его. Но знает, что тот все таки был. И этого достаточно.

Вечером Он возвращается. Садится. Смотрит на город. Не с ненавистью. Не с жалостью. Просто смотрит, как на то, что когда-то было живым.

Иногда, когда дождь стихает на мгновение, он достает из кармана кусок мела – белый, похожий на кость. И рисует на бетоне. Не буквы. Не знаки. Не имена. Просто линии – тонкие, как паутина, круги, спирали, что не имеют ни начала, ни конца. А позже дождь снова берет верх, и стирает. Он не пытается перерисовать. Просто ждет следующего утра. Потому что стирание – это не уничтожение. Это освобождение. Как снег, что тает. Он не сожалеет, потому что знает, что ничего не исчезает, а просто меняет форму. И завтра, он снова нарисует. И снова, сотрется. И снова, он будет ждать. И ожидание – становится практикой.

Ночью, если можно назвать ночью то, что наступает после заката, когда город замирает, а заводы затихают, как уставшие звери, он встает. Идет к заброшенному храму с окнами, что глядят в пустоту.

И храм этот, не здание, а вопрос. Вопрос, который никто не задал.

Он идет туда. Не для молитвы. Не для покаяния. Он идет, потому что там, в темноте, тишина говорит громче, чем где-либо. Он входит. Не снимает шапки. Не кланяется. Становится по центру. Между алтарем и входом. Между тем, что было, и тем, что осталось. И долго молчит в темноте, как будто ждет кого-то. Или как будто сам стал тем, кого ждут.

Он не отрицает веру. Он просто перестал нуждаться в ней. Потому что он, не верующий. Он – свидетель. Свидетель того, что даже когда все уходит, остается присутствие. Не в молитвах, не в ритуалах, не в храмах. А в тишине, в дожде, в чашке.

Он не борется, не убегает, не спасает. Он – остается. И в этом, его революция. Потому что мир учит – быть сильным, значит бороться. Но он знает – быть сильным, значит не исчезать. Даже когда тебя никто не видит. Даже когда тебя никто не помнит. Даже когда тебя стирает дождь.

Кто-то говорит, что он сбежал. Кто-то, что его выгнали. А кто-то еще помнит, что он был ученым, который осознал, что знание – это тоже форма тюрьмы.

Он, физик. Из института. Из города, что теперь не принято называть. Он работал с квантовыми полями. С памятью материи. С тем, как энергия сохраняется даже после исчезновения объекта. Он доказал, что ничто не исчезает. Только меняет форму. Его статью запретили, лабораторию закрыли, его коллег уволили. А самого, выгнали. Он не сопротивлялся. Он просто ушел. Не в лес. Не в монастырь. Не в тюрьму. Он ушел в пустоту. Потому что понял – если ничего не исчезает, значит, он тоже не исчез. Просто стал частью того, что больше не требует имени. Потому что он не человек, не инвалид, не бродяга, не монах. Он – тишина, что пережила шум. И в этой тишине, правда. Не в словах. Не в законах. Не в книгах. В молчании. В том, что не нужно объяснять. В том, что не нужно оправдывать. В том, что просто есть.

А дождь все льет. Неся с собой холод, проникающий в кости. Ночь затягивается. Заводы шумят приглушенно. А Он – на краю. И не двигается. Он стоит. Как древний камень. Как монумент. Как последний свидетель. Он принял дождь. Он принял холод. Он принял пустоту. Он принял молчание. Он принял себя – как есть. Без имени. Без цели. Без оправданий.

И в этом, его величие. Он не герой, не мученик, не святой. Его сила в знании, что мир не спасают. Его просто помнят. И он, помнит.

И пока он помнит, город не умер.

Фрилансер

Космос здесь не пуст, он давит. Не тишиной, не холодом, хотя и то, и другое здесь, как в могиле, вырытой во льду астероида, с орбитой по краю галактики. Нет, он давит напряжением, как стальной корсет, затянутый вокруг тела, когда ты уже не помнишь, как дышать. Здесь, за пределами карт, где звезды умирают медленно, как угли в забытой печи, и где радиошум, как единственный голос, что не обманывает, летит корабль.

Но, он не похож на корабль, как его обычно представляют.

Нет ни блестящих панелей, ни сияющих антенн, ни гравитационных кольцевых двигателей, что в других местах называют чудом. Это, останки, собранные из обломков трех уничтоженных флотилий, скрепленные сваркой, клеем из синтетической крови и надеждой, что кто-то еще, когда-то будет верить в то, что можно убежать от себя.

Его корпус, как шрам на лице бога. Сквозь трещины видно звезды, как сквозь дыры в брезенте. Снаружи, пыль, – что и не пыль вовсе, а остатки сгоревших планет, развеянные ветром сверхновых. А внутри, запах – озон, прогорклый кислород, высохшая кровь. И, едва уловимо, запах звездной пыли, которая когда-то была человеком.

Нет имени у корабля. Нет эмблемы. Нет команды. Нет капитана. Есть только Фрилансер.

Он не спит. Он не ест. Он не говорит. Он работает.

Его руки – не руки. Это инструменты, впившиеся в панели, как корни в камень. Пальцы покрыты шрамами от перегрева, сросшиеся с сенсорными панелями, так что теперь, он просто сливается с контроллером. Его нервы, это провода. Его дыхание, – шум вентилятора. Его мысли – потоки данных.

Он уже не определяет, где он. Не помнит, когда все началось. Не знает, зачем он живет. Он знает только одно, – он должен держать курс. Курс, не в пространстве, не во времени. А в полях. В полях, где гравитация пульсирует, как сердце умирающего бога. Где магнитные бури рождают галлюцинации, образы людей, которых он когда-то знал. Лица, исчезнувшие в катастрофах, в радиошуме, в забвении. Он видит их, и не реагирует. Не плачет. Не кричит. Он просто обходит их, как река времени, омывающая трещины в сознании.

Он, – последний ретранслятор.

Его задача, не доставить груз, не спасти жизни, не исследовать. Он – мост. Мост между тем, что умерло, и тем, что еще не родилось.

Каждые 73 звездных часа он перехватывает обрывки сигналов – шепоты с погибших колоний, последние слова умирающих, закодированные в шуме космического фона, в вибрациях реликтового излучения. Он ловит их, как паук, в паутину, сотканную из памяти. Он не понимает содержания, не может расшифровать кодировки. Он, просто хранит.

И когда сигнал исчезает, он включает ретранслятор. И передает. Куда?

Туда, где, может быть, кто-то еще жив. Где, может быть, кто-то еще способен слышать. Где, может быть, кто-то еще помнит, что было до того, как все стало тишиной.

Он не знает, есть ли кто-то. Он не знает, имеет ли это смысл. Но он передает.

Потому что, это единственное, что осталось от человечества.

Не технологии. Не законы. Не религии.

Только эта передача.

Он не живет. Он ретранслирует.

Его тело, это корпус, что постепенно разваливается. Каждый день, новая утечка. Каждый час, новый сбой в нейропротезах. Он уже не чувствует боли. Он не чувствует холода. Он не чувствует тепла. Он чувствует только напряжение в проводах, в кабелях, в самом пространстве вокруг.

Иногда, в самые глубокие часы забвения сознания, когда звезды гаснут, а радиошум стихает, как будто космос затаил дыхание, он останавливается. На мгновение.

И тогда, в тишине, в абсолютной, безмолвной, всепоглощающей тишине он слышит.

Не голос. Не шепот. А отзвук.

Отзвук того, что когда-то было человеческим эго.

Просто, ощущение, что где-то, когда-то, кто-то смотрел на звезды и не боялся.

Он не знает, откуда это приходит.

Но ретранслировать надо.

И он снова включает ретранслятор. И снова идет сигнал, тонкий как паутина, пропитанная лунным светом. Сигнал идет через пыль, через радиошум, через смерть звезд, через время.

И в этой тишине, на краю всего, остается один лишь Фрилансер. Не герой. Не спаситель. Не бог. А просто, последний, кто помнит, как звучал голос.

И потому, он передает.

Даже если никто не слышит.

Даже если никто не ответит.

Даже если он сам, уже не человек.

Он – эхо, которое не умирает. Которое просто ждет.

Ждет, пока не найдет ухо, что еще способно услышать.

Ждет, пока не найдет сознание, что еще способно помнить.

Ждет.

И продолжает.

Включает.

Передает.

Сигнал.

…

Корабль дрейфует. Тишина, его единственная компания. Иногда, в глубинах корпуса, где-то в трюме, где когда-то была кухня, и где когда-то пахло кофе, что-то шевелится.

Не ветер. Не механика. Не сбой.

Это – дыхание.

Тихое. Прерывистое.

Как у человека, который спит – и не хочет просыпаться.

Как у человека, который все еще надеется.

Фрилансер не замечает. Он работает. Он передает.

Потому что здесь, на краю, где нет ни прошлого, ни будущего, есть только настоящее, что держится на одном сигнале.

И он, его носитель. Его последний хранитель.

…

Звезды мерцают.

Космос не отвечает.

Но, сигнал идет.

…

– Сигнал передан.

Корабль жив.

Фрилансер – работает.

Ландскнехты

Пыль витала над дорогой подобно грозовой туче. Даже сейчас, под вечер, когда солнце уже сползало за холмы. Не та пыль, что легкая, летучая, а густая, серая, въедливая, как пепел сожженных деревень. Она липла к потному лицу, забивалась под латы, скрипела на зубах. И потревожена она была не ветром. Ветра тут не было. Пыль поднимали сотни и тысячи ног, шагавшие по остывающей земле, движимые волей безликих узурпаторов, и копыта изможденных кляч, что тащили повозки с жизнью и смертью.

Ландскнехты остановились у подножия холма, на котором виднелись руины старого замка. Когда-то, это был чье-то родовое гнездо, но чье именно, уже никто не помнил. Каменные стены почернели от времени и пожаров. Бойницы зияли пустотой, словно глазницы черепа. С южной стороны росла корявая сосна, цепляясь корнями за трещины в стене, будто пытаясь выпить из каменной кладки последние соки. Здесь пахло не войной, нет. Война пахнет порохом, кровью и страхом, а здесь пахло тлением. Тлением камня, дерева и памяти.

Они уже не были отрядом. Не было у них больше ни знамени, ни капитана. Просто горстка людей в пестрых, истертых до дыр одеждах, сжимающих алебарды и фламберги не из ярости, а по привычке, чтобы руки не тряслись. Они двигались, молча, не глядя друг на друга. И остановились, тоже молча, будто их ноги сами поняли, что дальше идти нет смысла. Куда? На север, – там свои войны. На юг, – там чужие. Везде одна и та же пыль, тот же хруст костей под сапогами, тот же привкус железа во рту.

Один ландскнехт, тот, что покрупнее, с седыми прядями в спутанной бороде, опустился на обломок стены. Он снял свой шлем, не тот нарядный, с перьями, что был когда-то, а простой, с вмятинами, и поставил рядом. Потом принялся расстегивать ремни на своем колете. Движения его были неспешны, как у человека, который делает последнее дело в жизни. Под пропитанной потом стеганкой тело было все сплошь в синяках и ссадинах, старых и новых. И выглядело как карта бессмысленных скитаний.

Другой, совсем еще молодой, с лицом, на котором усталость легла поверх юности, словно грязная тряпка, прислонил алебарду к стене и стал смотреть на руины. Он не видел в них ни былого величия, ни романтики падения. Он видел лишь еще одно место, где можно было умереть. И во взгляде не было ни страха, ни отчаяния, а одна лишь тяжелая, как эти камни, уверенность. Он потрогал пальцем зазубрину на лезвии своего меча. Она была свежая, – с утра. От чьих-то ребер или от доспеха, он уже не помнил. Помнил только крик. Чей-то? Свой? Все крики слились в один протяжный вой, звучащий где-то в глубинах сознания.

Третий, низкорослый и жилистый, сидел на корточках, раскуривая глиняную трубку. Дым был жидкий, горький, пахнущий дешевым табаком. Он тянул его медленно, задерживая в легких, будто пытаясь наполнить себя чем-то, кроме вездесущей пыли. Его глаза, узкие и подслеповатые, блуждали по окрестностям, но не искали угрозы. Они искали хоть чего-то живого – травинку, птицу, ручей. Но вокруг лежала выжженная земля. Трава была вытоптана, деревья спилены на частоколы и костры, птиц давно съели. Только вороны кружили высоко в багровом небе, да и те молчали.

Костер не разводили. Огонь привлекал внимание, а внимания никому из троих не хотелось. Ни чужого, ни своего. Они ели вчерашний хлеб, черствый и заплесневелый, и вяленую говядину, от которой сводило челюсти. Запивали кислым пивом из походной фляги. Ели молча, не глядя на еду, просто перемалывая ее во рту, как скот перемалывает жвачку. Это было не утоление голода, а механическое действие, необходимое для того, чтобы завтра снова иметь силы идти. Идти туда, где снова будет пыль, крики и новые зазубрины на лезвии.

С холма дул слабый ветерок, но он не приносил прохлады. Он нес запах тления, сладковатый и тошнотворный. Может, это пахли тела, брошенные без погребения в последней стычке, а может, сам замок и его древние балки, сгнившие за столетия. Этот запах был фоном их жизни, как шум битвы когда-то был ее музыкой.

Крупный ландскнехт поднял голову и посмотрел в сторону руин. Не на стены, а сквозь них, куда-то вдаль, за горизонт, где осталась другая жизнь, где пахло свежим хлебом, где были мягкие постели и тихие вечера. Он почти забыл то время, все стерлось, как стерлись и черты лиц близких. Остались только лица тех, кого он убил. Они являлись ему по ночам, не с укором, а с простым, тупым любопытством, будто спрашивая: «И что?». И он не знал, что ответить.

Молодой отвернулся от руин и уставился себе под ноги. В пыли копошились муравьи, таща какую-то былинку. Они куда-то спешили, у них была цель. Он смотрел на них с холодным, почти животным интересом. Потом медленно, словно нехотя, поднял сапог и раздавил муравейник. Не со злости. Просто потому, что мог. Потом отвел взгляд, и в его глазах не было ни удовлетворения, ни сожаления. Была та же пустота, что и в глазницах старого замка.

Трубка у низкорослого давно потухла, но он все еще держал ее в зубах, словно это была последняя связь с миром, где есть простые радости. Он вынул мундштук, посмотрел на него, потом швырнул в сторону руин. Черепок глухо стукнулся о камень и разбился. Звук был таким громким в этой давящей тишине, что все трое вздрогнули. Но никто не проронил ни слова.

Солнце скрылось совсем. Сумерки спустились на землю быстро, как финальный занавес. Стало еще тише. Не было слышно ни сверчков, ни ночных птиц. Только дыхание воинов, хриплое, неровное. Они сидели так, в темноте, не двигаясь. Не спали. Спать они боялись. Сны были страшнее яви. В них была боль, страх, кровь. А наяву была только усталость. Глубокая, закостеневшая усталость не от одного дня или сражения, а от всей жизни, что превратилась в нескончаемую битву. Битву за клочок земли, за горсть монет, за право проснуться завтра утром.

Руины старого замка на холме были им не укрытием и не символом. Они были просто фоном. Таким же немым и безразличным, как звезды, что начали проступать в черном бархате неба. Таким же вечным, как пыль на их сапогах. Они сидели, а замок молчал. И в его молчании был ответ на все их вопросы. Ответ, который они и так уже знали.

Поселенец

Белое и безжалостное солнце выжигало последние следы зелени, превращая землю в растрескавшуюся глиняную корку. Пыль стояла такая густая, что ее можно было жевать. Она, успев раскалиться с утра, превращала жизнь едущего в повозке в сущий ад, а пешего, и вовсе, обрекала на верную смерть.

Телега, больше похожая на остов дохлой лошади, скрипела и ворочалась на ухабах, выбитых бесконечными потоками таких же искателей, как он. Он не был пионером, не был первопроходцем. Он был просто одним из многих, кого старая жизнь выплюнула, как шелуху, в эту пыльную, безжалостную пустыню.

Его мир сузился до размеров этой телеги, до спины впереди идущего вола, чьи ребра проступали сквозь кожу, словно горные хребты. По сторонам тянулись прерии. Бескрайнее, утомительное море бурой, выгоревшей травы, колышущееся под ветром, который дул с одинаковой тоской и утром, и вечером. Ветер не приносил прохлады. Он был горячим, как дыхание печи, и нес с собой ту самую пыль. Глаза слезились, и слезы высыхали, оставляя на щеках соленые дорожки, смешанные с грязью.

Он в пути уже три недели. Три недели однообразного скрипа колес, хруста сухой травы под ногами волов, и давящей тишины, нарушаемой лишь криком ястреба, парящего где-то высоко в небе. Тишина здесь была особенной, тягучей, зловещей. Она таила в себе шепот прерий, скрип сучьев одиноких чахлых деревьев, отдаленный вой койота, от которого по спине бежал холодок, несмотря на сорокаградусную жару. Он чувствовал, как эта пустота давит на него, пытается выдавить из него последние воспоминания о другом мире, о мире, где были крыши, защищающие от дождя, да, там был дождь и запах свежеиспеченного хлеба из пекарни через улицу. Здесь же пахло пылью, и безысходностью.

Иногда на горизонте появлялись тени. Сначала это были просто миражи, пляшущие в мареве над раскаленной землей. Потом они обретали формы таких же телег, с такими же изможденными лицами. Они сближались ненадолго, обменивались короткими, лишенными всяких эмоций взглядами, да парой коротких фраз, выдохнутых сквозь сухие губы. «Вода есть впереди?» – «Река пересохла. Колодец отравлен» И все. Расходились, не прощаясь, каждый в своей пыльной вселенной. В этом мире не было места для товарищества; здесь каждый был сам за себя, и доверять можно было только своему ружью, да и то не всегда.

Ночью становилось не легче. Жара спадала, но ее сменял пронизывающий до костей холод. Закутавшись в единственное тонкое одеяло, он смотрел на небо. Оно было другим, черным, как деготь, и усыпанным таким количеством звезд, что от их немого сияния кружилась голова. Млечный Путь раскидывался над головой ослепительной, холодной рекой. В старом мире он никогда не видел такого неба. Оно было красивым и ужасающим одновременно. Оно напоминало ему, насколько он мал, насколько ничтожен в этой бескрайнем мире. И, от этого, одиночество становилось физической болью, сжимающей горло.

Он вспоминал, ради чего все это затеял. Не было там ни золотых гор, ни рек, полных рыбы. Была лишь крошечная надежда на клочок земли, который можно назвать своим. На дом, на жизнь, где не придется кланяться каждому проходящему барину. Эта надежда была единственным, что согревало его изнутри. Но и ее понемногу разъедали пыль и пустота, как ржавчина разъедает железо.

Однажды утром он наткнулся на остатки лагеря. Сломанное и обгоревшее колесо телеги, кости животного, обглоданные дочиста. И могильный холмик, увенчанный грубым крестом из двух палок, перевязанных веревкой. На кресте не было имени. Только выцарапанное ножом слово: «Холера». Он долго смотрел на этот холмик, а ветер шелестел сухой травой, словно читая заупокойную молитву. Это мог быть он. Это мог быть любой из тех, кто отправился искать лучшей жизни. Но Дикий Запад не обещал лучшей жизни; он обещал только иную. И цена за эту иную жизнь была непредсказуема.

Он поправил вожжи, заставив вола двинуться дальше. Впереди снова была пыль, солнце и безмолвная прерия. Он не знал, что ждет его за горизонтом. Может, река с чистой водой. А может, еще один немой крест. Но поворачивать назад было уже некуда. Позади, у него не осталось ничего, только такая же пыль, из которой он и пришел.

Телега медленно ползла вперед, оставляя за собой колею…