Анунаки

— Нам нечего терять, — сказал Энки. — Наш мир умирает.

— Вам есть что терять, — сказал Тарн. — Просто вы не знаете что.

Эти слова Энки повторял про себя всю дорогу назад. Лодка шла по мутной воде, за кормой оставались красные холмы. Вскоре они скрылись, и вместе с ними пропало ощущение, которое он унёс оттуда: чьё-то тихое присутствие рядом, не требующее ничего.

В Эриду его ждал посыльный.

— Господин Энлиль приказал запустить второй реактор в Абзу, — сказал он, запыхавшись. — Не дожидаясь вас. С завтрашнего дня работа круглые сутки.

Энки кивнул. Он ничего не сказал. В кармане, прижатая к бедру, лежала глиняная чашка с отпечатком чужого пальца.

Он вдруг подумал, что в этот самый момент где-то далеко, в красной долине, Тарн слышит то же самое. И что слушать это, должно быть, очень больно.

Глава 4. Цена золота

К концу четвертого года добыча в Абзу выросла до пятидесяти двух мер в неделю. Энлиль получил свою цифру и даже немного сверх неё. Он ни разу не сказал «спасибо». Он просто перестал присылать ведомости.

Энки вернулся из красной долины другим человеком, хотя ни перед кем в этом не признавался. По ночам, в палатке при свете переносной лампы, он занимался странным делом: рисовал карту.

Карта была не обычная. На ней не было ни рек, ни холмов, ни дорог. Он наносил на лист то, что показывали приборы: направление и силу магнитного поля планеты, в сотнях точек вокруг Абзу. Сначала линии шли ровно и красиво, как волосы, расчёсанные гребнем. Потом, около шахт, они начинали гнуться. Потом закручиваться. А в километре от реактора они образовывали почти замкнутую петлю, как будто что-то заставляло планету обходить это место стороной.

Энки долго смотрел на рисунок и думал о словах Тарна. Вы режете струны. Он тогда принял это за образ.

Теперь он видел, что это был точный технический термин.

— Магнитная решётка, — пробормотал он вслух. — Планета построена на ней, как корабль на каркасе. А мы работаем электричеством и распадом. Это чужие силы. Они не ложатся в её рисунок.

Он не мог доказать, что это вредно. Но чувствовал, как чувствуют сквозняк в запертой комнате: что-то идёт не так.

Первые толчки случились через неделю.

Ночью лампа задрожала на столе, по воде в кружке пошли круги, и всё стихло. Утром рабочие шутили, что земля чешется. Днём толчок повторился. На третий день по реке пошла рыба кверху брюхом, а вода у берега стала серой, будто в неё опустили мокрый пепел.

Энки написал Энлилю три письма. Ответа не пришло.

Обвал случился на четвёртую ночь.

Энки спал и проснулся не от шума, а от тишины. Вот что было странно: тишина наступила вдруг и повсюду. Молот, который гудел круглые сутки, замолк. Он лежал в темноте и слушал, как за палаткой, всё дальше, бегут чьи-то шаги.

Потом закричали.

Он выбежал босиком. Над карьером стояла пыль, густая, как дым. В её глубине, где раньше был ствол третьего горизонта, зияла воронка. Её края оседали на глазах, осыпаясь тёмными струйками.

— Люди! — кричал кто-то. — Люди внизу!

В ту ночь в шахте работала вся ночная смена. Двадцать два человека. Двадцать два, которых он знал по именам.

Энки полез первым.

Никто не отдавал приказов. Кишар, с лицом серым от пыли, уже стоял у обрыва и командовал: верёвки, лестницы, носилки. Горняки бросали всё, что делали, и выстраивались цепью. Те, кто не мог копать, подавали воду. Те, кто мог, копали руками.

Энки копал вместе с ними. Он сорвал ногти и не заметил. Земля была горячая, как будто под ней горел огонь. Каждые несколько минут она вздрагивала, и тогда все замирали, а потом, не говоря ни слова, снова брались за работу.

Первого достали через час. Живого, оглушённого, с кровью в ушах. Потом ещё двоих. Потом ещё. Их выносили на поверхность и клали на расстеленные куски ткани, и тот, кто дышал, получал глоток воды, а тот, кто не дышал, получал взгляд, и больше ничего.

Лугаль вытащил из-под обломков мастера, того самого, с обмотанной тряпкой рукой. Ларака. Он тащил его на себе, оступаясь, плача и не замечая слёз. Когда они выбрались на поверхность, Ларак был уже мёртв.

— Он не дышит, — сказал Лугаль. — Господин, он не дышит!

Энки опустился рядом. Он положил ладонь на мёртвую грудь и ничего не почувствовал.

Опоры, подумал он. Он говорил об опорах. А я решил, что это просто опоры.

Под утро с реки пришли Красные.

Они появились не толпой, а тихо, по двое и по трое, без шума. Бодхисаттва, широкоплечие, молчаливые, в простых серых одеждах. Они несли воду в больших глиняных кувшинах, холщовые мешки с травами, свёртки чистой ткани. Остановились на краю лагеря и ждали.

Нинурта, у которого руки были в крови, выпрямился.

— Стража!

Два десятка воинов в блестящих нагрудниках выстроились поперёк тропы. Оружие поднялось. Красные не отпрянули. Они просто стояли и смотрели, и в этой неподвижности было что-то такое, от чего стражники первыми отвели взгляд.

— Опустить оружие, — сказал Энки.

Он произнёс это негромко, но Нинурта обернулся, будто его ударили.

— Они пришли без приглашения. Они могут быть...

— Они пришли помогать. Опустить.

Нинурта посмотрел на него, потом на воинов. Секунду казалось, что он не подчинится. Потом коротко кивнул, и оружие опустилось.

Красные вошли в лагерь. Они не задавали вопросов. Те, у кого в руках были травы, склонились над ранеными. Те, у кого были кувшины, подносили воду. Один, огромный и неторопливый, подошёл к краю воронки, постоял, прислушиваясь, и положил на землю обе ладони.

Энки пошёл к нему.

— Что ты слышишь?

Бодхисаттва поднял голову. Лицо у него было мокрым. Он плакал, не вытирая слёз.

— Она кричит, — сказал он тихо и ясно, на языке Нибиру. — Земля кричит.

Энки не знал, что ответить.

Тарн пришёл на рассвете.

Он шёл медленно, опираясь на посох, и вокруг него расступались все: горняки, Красные, даже стража. Он остановился у воронки и долго стоял, не двигаясь. Потом перевёл взгляд на Энки.

— Четырнадцать, — сказал он. Это не был вопрос.

— Четырнадцать, — подтвердил Энки. — Ещё восемь тяжело ранены.

— Мы возьмём их к себе. Наши лекари умеют больше, чем ваши.

— Спасибо.

— Не благодари. Это не милость. Это... — Тарн замолк, подбирая слово. — Это то, что делают, когда рядом больно.

Они стояли рядом и смотрели, как Красные поднимают носилки и несут раненых к реке. Горняки смотрели молча. Кто-то отвернулся и вытер лицо рукавом.

— Я рисовал карту, — сказал Энки. — Планету держит магнитная решётка. Мы её ломаем.

Тарн кивнул, как будто услышал то, что давно знал.

— Ты тоже слышишь.

— Я измеряю.

— Это то же самое, только медленнее.

Он помолчал.

— Земля поёт, — сказал он. — Её песня магнитная, и она пела так миллионы лет. Каждое живое существо на ней знает эту песню и живёт в ней. Вы приносите в песню огонь и яд. Электричество, которое здесь не живёт. Распад, которого здесь не должно быть. Они не гармонируют. Они разрушают. Я чувствую каждый удар вашего Молота в зубах.

— Что будет дальше?

— Решётка начнёт ломаться. Сначала понемногу. Земля станет другой. Всё живое на ней станет другим. И однажды она не сможет вернуть то, что было.

— Что нужно сделать?

— Остановиться.

Энки долго молчал.

— Нельзя, — сказал он наконец. — У нас нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал Тарн. — Просто он стоит дороже, чем вы готовы платить.

Энлиль прилетел к полудню.

Он вышел из челнока один, без свиты, и прошёл прямо к рядам тел, накрытых тканью. Там он остановился и несколько минут стоял молча. Энки знал это лицо: каменное, закрытое, как забрало. Но в ту минуту под ним проступило что-то человеческое, и у Энки на миг сжалось сердце.

— Четырнадцать, — сказал Энлиль.

— Четырнадцать, — повторил Энки. — Это не последние, если мы продолжим.

Он протянул брату карту. Энлиль взял, пробежал глазами и вернул.

— Приборы можно подстроить.

— Ты думаешь, я подстроил?

— Я думаю, ты слушаешь не приборы, — сказал Энлиль. — Ты слушаешь Красного.

— Он прав.

— Возможно. — Энлиль повернул к нему голову. — Скажи мне одно. Если мы остановим Молот, сколько мер мы будем добывать в неделю?

Энки молчал.

— Сколько?

— Ничего.

— Вот именно. — Энлиль помолчал. — Четырнадцать человек погибли. Это ужасно. Я не отказываюсь. Но на Нибиру умирают сотни тысяч, каждый год. Через тридцать лет умрут все. Как ты думаешь, что скажет отец, если я приду к нему и скажу, что мы остановились, потому что земля кричит?

— Он поймёт.

— Он не поймёт. И ты это знаешь.

Энки не ответил. Потому что Энлиль был прав.

— Мы продолжаем, — сказал Энлиль. — Только быстрее. Нинурта получит плазменные резаки. Они берут породу в полтора раза быстрее и питаются от распада.

— От распада?

— Да.

— Энлиль...

— Это приказ.

Он пошёл к челноку. У трапа остановился, не оборачиваясь.

— Похороните их хорошо, — сказал он. — Они это заслужили.

Хоронили в тот же вечер, на холме над рекой.

Кишар стоял у края могилы с лопатой в руках. Лопата была та самая, которой он вытаскивал из воронки живых и мёртвых, и на ней всё ещё чернела засохшая глина. Он не смотрел на гроб, он смотрел на реку. Серая вода медленно ползла мимо, неся на себе белые пятна гниющей рыбы.

К нему подошёл Лугаль. Юноша был чёрен от грязи, и лицо у него было такое, как у человека, который проснулся и не может вспомнить, где он.

— Господин Кишар, — сказал он. — Мы ведь герои?

Кишар долго молчал.

— Мы расход, мальчик, — сказал он наконец тихо. — Просто расход. Герои — это те, кого считают. А нас пока не считают.

Он бросил лопату в землю.

— Но мы будем считать сами.

Юноша не понял. Но Энки, стоявший у соседнего дерева, понял. И подумал, что если когда-нибудь это будет записано в хронике, то никто, наверное, не заметит, с какого именно слова всё началось.