Анунаки

Анунаки

ЧАСТЬ 1. ПРИБЫТИЕ

Пролог. Сигнал с Нибиру

Небо над Нибиру давно не было небом. Оно стало потолком, красным и низким, и под ним медленно умирал целый мир.

Ану стоял на балконе башни и смотрел на то, что осталось от Первого города. Воздух над ним дрожал от жара. Ещё в юности Ану помнил реки. Теперь реки были лишь следами на камне, а следы вели в никуда.

— Атмосфера уходит быстрее, чем мы считали, — сказал за его спиной голос сына. — Двести лет. Может, меньше.

Ану не обернулся.

— А золото?

Энлиль помолчал. Он был старшим, суровым и прямым, как клинок. Он не любил, когда отец спрашивал о том, о чём все уже знали ответ.

— Золото есть, — наконец сказал он. — Но не у нас. Разведчики вернулись. В третьей системе, на голубой планете, его столько, что хватит укрыть небо. Рассеять в верхних слоях, и щит сомкнётся.

— Там есть жизнь?

— Есть. Но слабая.

Ану повернулся. Лицо у него было узкое, древнее, усталое. В глазах стояла та тяжесть, какую носят те, кто слишком долго решает за других.

— Слабая жизнь не помеха, — сказал он. — Готовьте корабли.

Так началось то, что потом назовут «приходом богов».

Глава 1. Голубая планета

Они спустились на рассвете.

Энки смотрел из иллюминатора, как под брюхом корабля разворачивается чужой мир. Он был учёным и привык к цифрам, к диаграммам, к сухой красоте формул. Но то, что он увидел сейчас, не укладывалось ни в одну диаграмму. Море. Не пятно воды на дне пересохшей впадины, а настоящее море, которое дышало, переливалось и жило.

— Двадцать процентов кислорода, — пробормотал помощник. — Влажность выше нормы. Господин, это же рай.

— Это не рай, — отозвался Энки. — Это добыча.

Слово вышло злее, чем он хотел. Он и сам это услышал.

Корабль сел на плоскогорье, над ущельем, где в разведочных пробах золото лежало почти на поверхности. Трап опустился. Энки сделал шаг на чужую землю, и земля под сапогом вздрогнулась. Не от тяжести. Ему показалось, что планета заметила его.

— Вы чувствуете? — тихо спросил он.

— Что? — не понял Энлиль, спускавшийся следом.

— Ничего.

Энки не стал настаивать. Энлиль не любил разговоров о чувствах планет.

В первый же день они увидели местных.

Сначала Энки не назвал их людьми. Слово было слишком простым для того, что он увидел.

Они стояли на краю плато, молча, в ряд, и было их немного, десятка два. Высокие, прямоходящие, с вытянутыми черепами и тёмной, красноватой кожей. По общему плану строения тела они были пугающе похожи на анунаков: лица, плечи, руки, пальцы, взгляд. Но в этой похожести было что-то чужое — не уродливое, нет, а самостоятельное, завершённое, словно природа здесь пошла другим путём и всё равно пришла к лицу.

— Гуманоидный вид, — тихо сказал Энки. — Очень близкий к нам по строению.

— Люди? — спросил Энлиль.

Энки помедлил.

— В отчётах разведки их называли Красными. По цвету кожи.

Он читал о них в донесениях и не верил. Теперь верил. Они не держали оружия. Они просто смотрели.

— Значит, не опасны, — сказал Энлиль.

Но Энки видел то, чего не видел брат. Один из них, самый старый, с белыми прядями у висков, шагнул вперёд и поднял ладонь. Это не было угрозой. Это было приветствие — так встречают гостей, которых не звали, но не гонят.

— Они знают, зачем мы пришли, — сказал Энки.

— Откуда?

— Не знаю.

Старик опустил руку. Потом заговорил. Слова были незнакомыми, но Энки вдруг понял их: не умом, а чем-то глубже, как понимают тишину или тепло.

Вы пришли за тем, что лежит в земле. Земля отдаст вам немного. Остальное не берите. Оно держит небо.

— Что он говорит? — нетерпеливо спросил Энлиль.

Энки помедлил.

— Он просит нас быть осторожными.

— Передай ему, — сказал Энлиль, — что мы возьмём столько, сколько нужно.

Энки не передал. Он просто смотрел в глаза старику и видел в них то, что потом будет видеть десятки раз за долгие годы работы на этой планете: спокойную, печальную ясность. Так смотрят те, кто знает, чем всё закончится, и всё равно не отворачивается.

В тот день шахты в Абзу заложили у подножия холма. Первый слиток подняли на закате.

Он был тяжёлый и тёплый, как живое существо. Энки держал его в ладонях и почему-то не мог отделаться от мысли, что слиток дышит.

— Хватит ли? — спросил Энлиль.

Энки посчитал в уме. Потом посчитал ещё раз.

— Хватит, — сказал он. — Если копать будет кому. Нас слишком мало.

Энлиль нахмурился.

— Тогда пусть копают они.

— Красные не будут. Ты видел их.

— Не будут добровольно.

В голосе брата было то, что Энки слышал впервые. Не гнев и не жестокость. Решимость человека, который уже всё для себя решил.

Энки промолчал. Но в ту ночь, глядя в чужое небо, полное незнакомых звёзд, он впервые подумал о вещи, которую потом не сможет забыть до конца жизни: о существе, созданном для работы. О существе, у которого не будет выбора.

Он ещё не знал, что именно это решение станет самым долгим его раскаянием.

Глава 2. Шахты Абзу

Через три года после посадки первое золото достали из земли руками.

Энки запомнил тот день, потому что именно тогда понял: добыча не будет похожа на расчёты. По расчётам жила уходила на сто метров вглубь, широкая, как русло реки. На деле она оказалась тонкой и капризной. Она ветвилась, пропадала, появлялась снова в десяти шагах и как будто дразнила. Инженеры называли это «женским нравом руды» и ругались, не стесняясь.

Абзу лежал в двух неделях пути от Эриду, первого поселения, где стояли корабли. Это была жаркая долина, зажатая между красными холмами. Река текла по ней неторопливо и мутно, а воздух стоял так плотно, что ложка в нём, казалось, могла бы застрять. Здесь Энки впервые услышал выражение «пятьдесят в тени». Тени, впрочем, не было вовсе.

— Сюда, господин. Осторожнее с краем.

Кишар, старший над горняками, шагал впереди по деревянным мосткам над провалом. Он был невысок, жилист, с обожжённым лицом и руками, на которых кожа давно стала похожа на старую кору. Дома, на Нибиру, он вёл баржи по каналам. Здесь вёл людей в землю и ни разу не пожаловался вслух. Это Энки ценил в нём больше всего.

Следом шёл Нинурта. Сын Энлиля был молод по меркам их рода, всего двести с небольшим, и ещё носил в осанке то, что носят все молодые командиры: уверенность человека, которого никто пока не подвёл. Он шёл так, будто холмы вокруг принадлежали ему.

— Сколько сегодня? — спросил он, не глядя на Кишара.

— Тридцать одна мера.

— Отец требует сорок.

— Отец, наверное, видел расчёты, — сказал Кишар ровным голосом. — Я вижу породу.

Нинурта промолчал. Энки заметил, как дрогнули у него желваки, но ответа не последовало. Кишар был из тех, с кем спорить трудно: он ни разу не повысил голос.

Они спустились в шахту.

Лифт был грубо сколоченный, на тросе, который держался только благодаря упрямству тех, кто его ставил. Горизонты уходили вниз один за другим, и с каждым воздух становился жарче. На третьем Энки показалось, что он дышит из печи. На пятом он переставал замечать жару и стал замечать другое: тишину. Не ту, что бывает в пустом помещении. Другую. В ней что-то прислушивалось.

— Здесь, — сказал Кишар и поднял фонарь.

Жила лежала в стене, как шов на старой одежде. Тонкая полоса, не шире ладони, тусклая, почти незаметная. Но когда луч упал на неё под нужным углом, она вспыхнула так, что Энки на секунду зажмурился.

— Сколько её? — спросил он.

— Здесь немного. Но она идёт под холм. Если взять левее, где тонкий пласт пересекает речной ил, там самородки лежат почти на поверхности. Мы нашли их неделю назад.

Кишар достал из кармана тряпицу и развернул её. На ней лежал кусок золота размером с кулак ребёнка, неровный, тёплый от тела и тяжёлый.

— Возьмите.

Энки взял. Тяжесть была такой, какой он не ждал. Это был не тот холодный слиток, что лежал на приборном столе корабля. Этот был шершавый, с землёй в трещинах, и казалось, что он ещё не решил, отдаваться ли.

— Лугаль нашёл, — сказал Кишар. — Мальчишка. Ему триста лет, а он лазит по осыпям, как козёл.

Из темноты вышел юноша, тонкий и пыльный, с глазами, которые светились от гордости и усталости одновременно.

— Господин, — выдохнул он. — Он ведь настоящий?

— Настоящий, — сказал Энки. — Спасибо тебе.

Юноша покраснел так, что это было видно даже сквозь грязь.

На поверхности стояла машина, которую рабочие называли Молотом.

Это была резонансная бурильная установка высотой с трёхэтажный дом, питавшаяся от реактора, что гудел за холмом. Молот пробивал породу звуком. Он находил в камне частоту, на которой тот начинал рассыпаться, и наращивал её, пока стена не превращалась в щебень. Красиво, быстро, но очень капризно.

В тот день она сломалась в четвёртый раз за неделю.

— Опять, — устало сказал мастер, молодой и худой, с обмотанной тряпкой рукой. — Опора гуляет. Мы подтягиваем, а она на следующий день снова ползёт.

— Земля сдвигается? — спросил Энки.

Мастер пожал плечами.

— Земля, господин, не движется. Это же камень. Просто опоры не держат.

Энки не ответил. Он смотрел на указатель, привинченный к стойке Молота. Это был старый навигационный прибор, ещё с корабля. Стрелка в нём всегда показывала на север, как положено, и сейчас показывала. Но она дрожала. Мелко, еле заметно, словно ей что-то мешало.

— Давно она так? — спросил он.

— С тех пор, как включили Молот, — сказал мастер и вдруг смутился. — Мы думали, это от реактора.

— Наверное, от реактора, — сказал Энки.

Он не поверил себе. Но это было слишком новое, слишком странное и слишком неуместное наблюдение, чтобы говорить о нём вслух. Он записал его в память прибора и пошёл дальше.

Энлиль прибыл на третий день, вместе с грузовым челноком, и привёз с собой не запчасти, а ведомости.

— Тридцать одна мера, — сказал он, глядя на бумаги. — Я просил сорок.

— Ты просил сорок, пока не видел породу, — ответил Энки.

Они стояли на краю карьера, в тени навеса. Энлиль был старше, шире в плечах и всегда казался выше, чем был на самом деле. Он вёл разговоры так, как ведут тяжёлые машины: не оборачиваясь и не сворачивая.

— Нас здесь двести, — сказал он. — Двести на две тысячи километров вокруг. Нужно в десять раз больше.

— Откуда?

— Привезём.

— Корабль идёт сюда сорок лет. Пока привезём, пока те вырастут...

— Тогда другие.

Энки повернулся к нему.

— Какие другие?

Энлиль не ответил сразу. Он смотрел на красные холмы, где в двух днях пути, за рекой, жили Красные. Оттуда по ночам иногда доходил тихий свет: не огонь, а что-то мягче. Энки знал: брат смотрит туда не первый день.

— Они живут рядом, — сказал наконец Энлиль. — Их тысячи. Они сильные, здоровые, живут тысячелетиями. И ничего не делают.

— Они делают то, чего мы не понимаем.

— Вот именно. Они не понимают, а мы умираем.

Это была правда. И Энки это знал. Он лишь не знал, как сказать брату, что правда и то, что с ней делать, не одно и то же.

— Я поговорю с ними, — сказал он. — Но без давления. Они не из тех, кого можно заставить.

— Всех можно заставить, — сказал Энлиль. — Вопрос только в цене.

Он сложил бумаги и пошёл к челноку. Через плечо добавил, не оборачиваясь:

— Только не затягивай. Отец ждёт.

Вечером в лагере горел костёр.

Это было почти нарушением: открытый огонь на жаре запрещался, но в тот вечер никто не стал его гасить. Горняки сидели вокруг, чёрные от пыли, с кружками мутного напитка, и впервые за много недель говорили не о породе.

Энки не был лишён приглашения, но остановился чуть поодаль, в темноте. Он давно привык слушать, не показываясь.

— А я вот что скажу, — говорил кто-то. — Дома нас считают героями. На площадях стоят статуи. Говорят: горняки Земли, спасители Нибиру.

— Хорошо, что они не видят, как мы тут спим, — отозвался другой голос.

Смех был короткий, лишённый веселья.

— А я вот думаю, — тихо сказал Лугаль. — Мы ведь здесь не рабы. Нас никто не заставляет. Мы сами вызвались.

— Вызвались, — согласился Кишар. — Потому что так надо.

— Тогда почему...

Юноша запнулся.

— Договаривай, — сказал Кишар.

— Почему мы работаем как рабы?

Никто не ответил. Костёр треснул, выбросив искры, и они на секунду повисли в густом воздухе, красные, как маленькие глаза.

— Потому что пока больше некому, — сказал Кишар. — Пока.

В этом «пока» Энки услышал то, что услышал бы любой, у кого есть слух. Это не было ни угрозой, ни жалобой. Это было просто сказано. Так говорят о вещи, которая обязательно случится, только никто не знает когда.

Он ушёл в темноту, не потревожив их. В кармане лежал самородок, который ему так и не удалось отдать. Он был уже совсем не тёплым. Он остыл, как остывает всё, что слишком долго держишь в руке и никому не показываешь.

На небе над красными холмами взошла незнакомая луна. Энки подумал, что на родине таких не бывает. И что, если он сам не станет думать об этом очень осторожно, то скоро забудет, как выглядит родное небо.

Но думать об этом было уже некогда. В Эриду ждал разговор с Красными.

Глава 3. Язык сердца

Энки пошёл к Красным один и без оружия.

Нинурта возражал. Он стоял у трапа челнока, скрестив руки, и говорил, что глава экспедиции не может отправляться на чужую землю без охраны. Энки выслушал его до конца и ответил, что именно поэтому и пойдёт без охраны. Ответ был не совсем честным. Настоящая причина была в том, что он сам не знал, чего ждёт. А показывать неуверенность Нинурте он не хотел.

Река оказалась шире, чем выглядела с высоты. Он переправился на плоскодонке, которую оставили на берегу, видимо, специально для гостей. На другой стороне тропа вела вверх, между деревьями с широкими глянцевыми листьями, и вскоре кончилась перед городом.

Это слово подходило не вполне. Энки привык, что город состоит из стен, ворот, башен и людей, которые на этих стенах стоят. Здесь не было ничего из этого. Были невысокие дома из светлого камня, круглые, с открытыми проёмами вместо дверей. Были террасы, спускавшиеся к реке, на которых росли овощи и цветы. Были мостики, перекинутые через ручьи. Всё было так неприметно, так лишено охраны, что на мгновение Энки почувствовал себя вором.

Навстречу вышли двое.

Первый был из тех, кого он видел в день посадки: высокий, с вытянутой головой, тёмной красноватой кожей и глазами, в которых стояла неподвижная ясность. Второй был ниже ростом, шире в плечах, с обычной, как у самого Энки, формой головы. Он нёс на спине корзину и смотрел на гостя с открытым, почти детским любопытством.

Энки уже знал, что это два разных рода одного народа. Высокие назывались Махавишну. Они берегли равновесие, думали за всех и считались старшими. Низкие назывались Бодхисаттва. Они растили еду, строили дома, носили воду. Но слово «низкие» здесь не значило ничего. Он не увидел между ними ни тени неравенства: тот, что с корзиной, кивнул высокому, как кивают брату, а высокий кивнул в ответ так же.

— Тарн ждёт, — сказал носильщик.

Он произнёс это вслух, на ломаном, но понятном языке Нибиру. Видимо, учился у того, что подобрал в разведывательных отчётах. Энки был тронут. И смутился: сам он не выучил ни слова на их языке.

Тарн сидел на плоском камне над рекой.

Его белые пряди у висков шевелились на ветру. Рядом стояла чаша с водой и больше ничего. Он не поднялся навстречу, не поклонился и ничем не показал, что рад или недоволен. Просто указал рукой на соседний камень.

Энки сел.

Молчание тянулось долго. Он привык к паузам в переговорах, но эта была другой: не пустой, а заполненной. Сначала он пытался подобрать первые слова. Потом перестал и стал смотреть на воду.

Через некоторое время он понял, что слышит.

Не слова. Что-то более глубокое, как чувство, которое приходит раньше речи. Сначала это было похоже на тепло, потом на любопытство, потом на мягкое, почти шутливое удивление, и всё это принадлежало не ему.

Ты думаешь очень громко.

Энки вздрогнул.

— Это... вы?

Тарн улыбнулся. Улыбка у него была странная, одним уголком глаз, а не рта.

Не словами. Ты привык слушать ушами. Но уши ничего не слышат. Они лишь передают.

— Но как...

Не пытайся понять. Просто слушай.

Энки закрыл глаза. В голове, как в плохо настроенной аппаратуре, стоял гул: список дел, цифры добычи, лицо Энлиля, тридцать одна мера, сорок мер, отец, реактор. Всё это било одновременно и громко. Он попытался заглушить, и стало ещё громче.

Нет. Не заглушай. Дай им пройти.

Он дал. Мысли шли, как прохожие по узкой улице, и один за другим растворялись. Постепенно в голове стало тише. И в этой тишине возникло то, чего он не слышал, наверное, с самого детства: ощущение, что рядом с ним кто-то есть и что этот кто-то ничего от него не хочет.

Он открыл глаза. По его щеке катилась слеза. Он не помнил, когда последний раз плакал.

— Что это? — спросил он вслух, хрипло.

— Сердце, — сказал Тарн. Теперь он говорил, и Энки понял, что Тарн перешёл на их язык, чтобы не пугать его. — Мы называем это просто слышанием. Вы называли когда-то так же, но забыли.

— Мы не забыли. У нас этого никогда не было.

— Было, — мягко сказал Тарн. — Вы закрыли.

Он водил Энки по городу до самого вечера.

Там не было правителей. Были те, кто лучше слышит, и к ним шли за советом, но решали сообща и без споров. Энки спросил, как это возможно, и Тарн, пожав плечами, ответил: если слышишь друг друга, спорить не о чем. Спор нужен тем, кто не слышит.

Они остановились у мастерской. Бодхисаттва лепили сосуды из красной глины, и с одним из них Тарн заговорил на своём языке, очень быстро, почти не размыкая губ. Мастер засмеялся и протянул Энки чашку. Чашка была лёгкая, тёплая, неровная. В её боку виднелся отпечаток большого пальца.

— Это дар, — сказал Тарн. — Он делал её для тебя, пока мы шли.

— Откуда он знал?

— Я сказал ему.

Энки долго вертел чашку в руках. Дома, на Нибиру, подарок означал расчёт. Подарок на Нибиру всегда оценивали и сравнивали, и за ним всегда стояло то, чего от тебя хотели. Здесь он был просто чашкой.

У высокого дома на вершине холма они остановились.

— Здесь живёт Мейра, — сказал Тарн. — Она старшая из нас. Ей две тысячи лет.

— Две тысячи?

— Больше. Мы перестали считать.

Тарн помолчал.

— Завтра на рассвете она вознесётся. Если хочешь, приходи.

— Вознесётся? — переспросил Энки.

Тарн посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде было то, что Энки потом много раз вспоминал: терпение человека, объясняющего ребёнку очень простую вещь, которую ребёнок почему-то не может понять.

— Увидишь.

Он не спал всю ночь.

Лёжа на циновке в гостевом доме, Энки смотрел в потолок. Сквозь открытый проём виднелись звёзды, и ему казалось, что они ближе, чем должны быть, и что одна из них мигает не так, как остальные. Он старался думать о деле: о золоте, о реакторах, о Молоте, который ломается, но мысли возвращались к чашке, которая стояла рядом.

Перед рассветом он поднялся на холм.

Мейра сидела на каменной площадке над долиной, одна. Вокруг неё, на некотором расстоянии, стояли люди. Их было несколько сотен, и ни один не произносил ни слова. Энки встал позади.

Она была очень стара. Но слово «старость» не подходило: в ней не было ни слабости, ни усталости, ни горечи. Была только тишина, как в стоячей воде.

Солнце поднялось над краем долины, и свет коснулся её лица.

Первой изменилась кожа. Она стала светлее, потом прозрачнее, и сквозь неё, как сквозь тонкое стекло, проступили линии: кости, сосуды, сложная паутина, которая светилась изнутри мягким золотистым светом. Потом заструился воздух вокруг неё. Он не дрожал от жара, а будто сам становился гуще и яснее, и Энки вдруг понял, что видит не тело, а что-то стоящее за телом.

Люди запели. Это было не слово и не мелодия, скорее один длинный ровный звук, идущий от каждого и ото всех сразу. Энки почувствовал, как этот звук проходит сквозь него, как вода сквозь решето, и не оставляет ничего, кроме светлой пустоты.

Потом площадка опустела.

Там, где только что сидела старая женщина, остался лишь тёплый воздух и слабый запах нагретого камня. Не было ни тела, ни одежды, ни следа. Даже тень на камне исчезла.

Энки поймал себя на том, что стоит на коленях. Он не помнил, как опустился.

Они простились у реки.

Тарн проводил его до лодки и не сказал ничего лишнего. Но когда Энки уже сел на борт, вдруг спросил:

— Теперь ты понимаешь?

— Нет, — честно ответил Энки. — Но я хочу понять.

— Вы ищете бессмертия, — сказал Тарн. — Мы знаем. Мы слышим.

— Откуда...

— Вы думаете об этом громко, все. Ты, твой брат, ваш отец, которого мы никогда не видели. Вы хотите не умирать, и вы строите для этого машины. Но мы не умираем. Мы возносимся. Это не одно и то же.

— Вы можете научить нас?

Тарн покачал головой.

— Научить нельзя. Можно только показать. Вы закрыли сердце так давно, что уже не видите, что оно закрыто.