Второй шанс. Реаниматолог о жизненных уроках тех, кто пережил смерть

Психологический «эффект прожектора» описывает человеческую склонность переоценивать внимание, которое другие уделяют нашему внешнему виду, поступкам или ошибкам. Как и Эд, многие из нас могут чувствовать себя так, будто мы стоим на сцене, а прожектор направлен прямо на нас. На самом деле мы зачастую переоцениваем чужое внимание. Многим людям и вовсе нет до нас дела – и это может быть хорошо.

В классическом эксперименте, демонстрирующем этот эффект, участники надевали футболку с большим постыдным изображением Барри Манилоу, а затем входили в переполненную комнату. После этого их просили оценить, сколько человек в комнате заметили, что было изображено на их футболках. Большинство значительно переоценило количество людей, которые заметили футболку, предположив, что их число превышает 50%. На самом же деле оно составляло меньше 20%.

В повседневной жизни эта человеческая склонность может привести к ненужному стрессу и беспокойству. Я помню, как в медицинском университете во время особенно скучной лекции я упал со своего места. Я не заснул, а просто наклонился, чтобы поднять с пола ручку. Я скатился по лестнице, пролетев вниз двадцать рядов с самого верха большого лекционного зала. Я приземлился на спину и посмотрел вверх на довольно сердитого, но при этом озадаченного лектора. Мне было очень стыдно, однако, как я узнал во время обеденного перерыва, многие из моих друзей даже не заметили этого театрального трюка.

Понимание эффекта прожектора освобождает. Мы становимся более снисходительными к себе, признавая, что другие не так критичны и не так внимательны к нашим недостаткам, как мы того боимся. Приглушив воображаемый прожектор, мы можем с большей легкостью и уверенностью ориентироваться в социальных ситуациях, меньше сосредотачиваясь на воспринимаемых оценках и больше – на искреннем взаимодействии и самовыражении. Это осознание может привести к более здоровому восприятию себя и более искренним отношениям с другими, поскольку мы понимаем, что каждый является главным героем своей истории, а не зрителем в нашей.

Может быть очень полезно осознать, что на самом деле никому нет до тебя дела. Между тем бывают моменты, когда нам нужен кто-то, кому не все равно, нужен прожектор, который укажет нам путь или хотя бы согреет своим светом.

* * *

В дни, последовавшие за смертью Стюарта, Эд проводил второй акт своей жизни, сидя в комнате с задернутыми шторами. К нему приходили люди, но он не хотел их видеть. Вскоре состоялись похороны Стюарта, и Эд нашел в себе силы прочитать прощальную речь. Школа организовала автобус для детей, чтобы они могли приехать на похороны. Тогда Эд впервые вышел из дома, однако в окружении друзей его горе постепенно снова оказалось задернуто шторами.

Эд просто не знал, как пережить произошедшее, а окружающие не пытались ему помочь. Боясь сказать что-то неподходящее, большинство людей просто молчали. Между тем молчание – это всегда что-то неподходящее. Эд прожил несколько лет с тем, что теперь он называет «виной выжившего». В последующие годы он сделал много неправильных жизненных выборов, пытаясь ответить на вопросы: «Почему я?», «Почему он?», «Почему мы?».

Быть семнадцатилетним подростком и прокладывать себе путь в жизни и так достаточно сложно, но все становится еще хуже, когда ты носишь с собой груз смерти лучшего друга. Эд не вернулся на ярмарку ни в следующем июне, ни через год. Он то любил, то ненавидел грозы, в зависимости от настроения. Иногда Эд обходил Эбби Филдс и шел домой гораздо более длинным путем. Иногда он специально приходил туда и часами сидел под тем дубом. Эд больше не боялся смерти. Ему было все равно, проснется он на следующий день или нет. Он никогда не имел суицидальных наклонностей и был удовлетворен жизнью, которую вел в тот момент, однако перестал заботиться о последствиях своих поступков, считая, что ему нечего терять. Так он растратил часы и дни своей второй жизни на рок-клуб, алкоголь и наркотики, которые стали неотъемлемой частью его существования.

Сегодня многие стремятся избавиться от страха смерти. Психоделическая революция 70-х годов была маргинализирована благодаря действиям таких людей, как Тимоти Лири, прославившегося фразой «Настройтесь, отключитесь». Пятьдесят лет спустя психоактивные вещества снова начали назначать людям с неизлечимыми заболеваниями для облегчения их физического и морального состояния. Смерть, безусловно, помогает уменьшить тревогу, связанную с концом жизни.

В моей книге «Одна медицина»[4] мы познакомились с Крисом Лемонсом, глубоководным водолазом, который умер на 45 минут, лишившись доступа кислорода. Он лежал на дне океана, но выжил и смог рассказать об этом. После спасения Крис сказал о смерти: «Вы же знаете, что в этом нет ничего такого, так ведь? Это как засыпать. Мне было немного грустно, холодно, конечности занемели, но в остальном – очень похоже на отход ко сну. Это не так уж и плохо». На самом деле, восприимчивость к холоду может быть суперспособностью.

К сожалению, в отличие от Криса Леммонса, который не придал смерти особого значения, у Эда по ее поводу были совсем другие чувства. Он не боялся собственной смерти, но страдал от потери близких людей. В течение следующего года скончалась его девушка, один друг погиб в автокатастрофе, а другой покончил с собой. Эд остался один со своим горем. Кроме ежегодного обследования сердца, ему не было оказано никакой поддержки. Его сердце осталось больным, но не с медицинской точки зрения.

Я спросил Эда, что бы он сказал тому 17-летнему мальчику сейчас, тридцать лет спустя.

«Да многое, – произнес он, медленно кивая головой. – Я бы сказал: „Ты не один“. Я бы обнял его. Я бы сказал, что это пройдет». К счастью, в сфере здравоохранения поняли, что лечить тело и кости недостаточно. Осмотр сердца, который Эд проходил в местной больнице, не выявил никаких проблем, однако ему был нужен кто-то, способный выслушать, обнять. Тот, кто задал бы ему непростые вопросы:

«Как ты справляешься со смертью лучшего друга?»

«Хочешь поговорить об этом?»

«Расскажи мне о Стюарте. Каким он был?»

«По чему в нем ты скучаешь больше всего?»

Мы все лучше оказываем подобную поддержку теперь, однако этого все еще недостаточно. Хотя психологическая помощь предоставляется многим пациентам с хроническими заболеваниями, включая рак, и их родным, ее редко оказывают в случае внезапной смерти. Даже в отделении интенсивной терапии, где смерть – привычное явление, где умирает каждый пятый пациент, смерть иногда воспринимается как нечто второстепенное.

Нам, медицинским работникам, нужно стараться относиться к смерти по-другому и поддерживать тех, кого она затронула. Мы должны оказывать эту поддержку так же хорошо, как вставлять пластиковые трубки в легкие и заново запускать остановившиеся сердца.

Между тем люди часто чувствуют себя одиноко, когда теряют близкого человека. Я очень горжусь тем, что являюсь амбассадором благотворительной организации 2Wish, которая стремится исправить эту несправедливость для тех, кто потерял близких в возрасте до двадцати пяти лет. Они оказывают поддержку в те часы, дни и недели, когда это действительно важно. Но это все же благотворительная организация. Является ли всеобщее здравоохранение действительно всеобщим, если оно заканчивается со смертью?

Эд неосознанно спас себя сам. Понимая, что за всеми плохими решениями кроется своя история, больница Уорика приняла Эда на работу в качестве волонтера спустя несколько лет после смерти Стюарта. В тихие часы Эд ходил по тем коридорам, где Стюарта оплакивал его брат, и разговаривал с людьми, которые переживали тяжелые времена. Со временем он перешел в социальную службу, где помогал детям, чьи родители были больны раком. Он уделял им время, задавал вопросы и оказывал ту поддержку, которую хотел получить сам, понимая, что иногда лучшее, что можно предложить, – это не слова, а свое присутствие.

Если вы знаете кого-то, кто переживает трудности, и не можете подобрать нужных слов, скажите хоть что-нибудь. Или не говорите ничего, просто будьте рядом. Скажите, что вы их любите. Скажите, что они вам небезразличны. Скажите, что вы рядом. Сделайте это сейчас. Потому что второго шанса может не быть.

* * *

Мы с Эдом разговаривали несколько часов. К вечеру белая молния на его толстовке уже не казалась мне такой яркой. Мне также стало ясно, что молния не главное в этой истории. Главное – последствия ее удара и люди.

«Я до сих пор думаю об этом каждый день, – сказал Эд. – Но теперь я живу с этим, а не переживаю заново».

«Если бы ты мог нажать кнопку, способную предотвратить все произошедшее, ты бы нажал ее?» – спросил я.

Он долго не отвечал, несколько раз ерзая на стуле.

«Я бы нажал, конечно, ради Стюарта и ради себя семнадцатилетнего. Но не ради себя сорокасемилетнего. Потому что благодаря этому я здесь. И мой сын Тоби тоже. Я не знал, хочу ли детей. Но мы с Тоби – одна команда с тех пор, как ему исполнилось три года. Только мы вдвоем. Мы отличная команда. Он – лучшее, что случалось в моей жизни».

Тоби только что исполнилось четырнадцать. Он тоже учится в школе Кенилворт. В выходные перед нашей беседой Тоби участвовал в параде памяти, прошедшем через Эбби-Филдс мимо того дуба. Пожарный, спасший Эда, шел рядом с ним.

Возможно, Эд видит Стюарта, когда смотрит на своего сына.

«Я никогда об этом не думал, – сказал он. – Но я каждый день говорю ему, что люблю его. Говорю, как сильно я им горжусь. И что я всегда буду рядом, что бы ни случилось. То же самое я сказал бы и Стюарту».

2

Голубая кровь

Лука, тридцать лет

Причина смерти: Covid–19

Причина жизни: слова, имеющие силу

У нас две жизни. Вторая начинается, когда ты осознаешь, что у тебя вообще есть жизнь. Для Луки, 30-летнего итальянского фармацевта, живущего в Уэльсе, это осознание пришло в 2020 году, когда он умер от ковида.

Лука вырос в квартире, спрятанной в южной части Рима. Его мама работала учительницей, а папа – банкиром, и родился он в том же году, в котором была изобретена интенсивная терапия. Детство Луки прошло в компании друзей, в кинотеатрах и под насмешки за игнорирование национальной гордости – футбола. В детстве он любил науку, хотя часто пропускал школу из-за детских болезней. То, что для его друзей было лишь легким кашлем или простудой, Лука переносил очень тяжело, и ему требовалось гораздо больше времени, чтобы выздороветь. Именно недовольство Луки своим слабым здоровьем и привело его к профессии фармацевта.

Несмотря на любовь к своей работе, еще до столкновения со смертью Лука понял, что в жизни есть нечто большее, чем его красивый, но обыденный город. К 2011 году он уже забронировал билеты на самолет, чтобы променять итальянские Апеннины на зеленые холмы Уэльса. Его чемоданы стояли на полу в спальне, когда случайная встреча на вечеринке привела его к будущей жене, Арии. Лука быстро понял, что оставляет позади кого-то очень особенного, однако не хотел отказываться от своих масштабных планов, так что пара обменялась контактами и оставила будущее на волю случая, поцеловавшись на прощание после своей последней поездки в Венецию.

* * *

В жизни подходящее время не менее важно, чем сделанные нами выборы. Лука правильно поступил, когда решил улететь. Это ярко иллюстрирует вирусная фотография пожилой пары, спящей в гондоле на Гранд-канале в Венеции, где Лука и Ария провели свой последний день вместе. На этой фотографии запечатлена семидесятилетняя пара, крепко спящая в обнимку в гондоле, с улыбающимся гондольером. Возможно, они мечтали посетить Венецию десятилетиями, копили деньги, пока не наступил подходящий момент, когда сбережений было достаточно, а дети уже выросли и устроили собственные жизни. Когда же этот день настал, они оказались слишком уставшими и слишком старыми, чтобы в полной мере им насладиться. Их мирный сон во время уникального в жизни путешествия служит наглядным напоминанием о том, как важно не упустить подходящий момент.

Книга «Четыре тысячи недель» самопровозглашенного фаната продуктивности Оливера Беркмана напоминает нам, что наше время на Земле ограничено – в среднем нам отведено около 4000 недель, или всего 28 000 дней. Этот конечный срок означает, что важно расставлять приоритеты, чтобы в нужный момент сделать то, что действительно важно. Ожидание «идеального» момента часто приводит к упущенным возможностям. Да, Лука мог отложить переезд за границу, но выпал бы ему такой шанс еще раз в будущем?

Зачастую самый подходящий момент – это здесь и сейчас, а не в каком-то отдаленном и неопределенном будущем. По крайней мере, многие вещи нужно делать именно сейчас, чтобы успеть ими полностью насладиться: обзавестись семьей, найти работу своей мечты, посетить новые места.

Каждое из этих решений требует не только правильного выбора, но и подходящего момента. Откладывание может привести к упущенным возможностям для роста. И даже если принятое решение вызывает у вас грусть, это вовсе не означает, что вы сделали неправильный выбор.

По сути, подходящие моменты и принятые решения – это переплетенные нити в ткани хорошо прожитой жизни. И для некоторых вещей в жизни существуют свои предопределенные временные рамки. Билл Перкинс в книге «Умри по нулям» утверждает, что наибольшее удовлетворение приносят вещи, которые произошли в подходящие моменты нашей жизни. Катайтесь на лыжах, пока молоды, даже если кажется, что вам это не по карману, потому что в семьдесят лет, когда денег будет хватать, ваши колени вам этого не простят. Путешествуйте и ищите приключений в молодости, инвестируйте в отношения в зрелые годы и наслаждайтесь моментами размышлений в старости. Такой подход гарантирует извлечение максимальной выгоды и радости из нашей жизни, действуя определенным образом на разных жизненных этапах.

* * *

Через два года после разлуки в Италии, после бесчисленных телефонных звонков, видеосообщений, полетов на дни рождения и праздники, Лука сделал Арии предложение на Сардинии. Они поженились в Риме летом 2016 года, и после непростой беременности Арии в мае 2019 года у них родилась прекрасная дочь София. Не прошло и года с тех пор, как жизнь Луки изменилась с рождением ребенка, как новое событие, на этот раз коварный микроскопический организм, вновь перевернуло ее с ног на голову.

В апреле 2020 года Лука работал сверхурочно фармацевтом в больнице, выдавая лекарства пациентам с Covid–19. В один из редких выходных дней ему было необычно тяжело толкать коляску с дочерью вдоль реки Тафф недалеко от дома. Вернувшись домой, Лука почувствовал, что кожа у него стала горячей. Ночью температура поднялась еще выше, и вскоре появился сухой раздражающий кашель. В течение следующих нескольких дней он боролся с болезнью, следуя собственным профессиональным рекомендациям: пил много воды, принимал парацетамол, чтобы снизить температуру и облегчить сильную головную боль. Несмотря на все усилия, в следующее воскресенье температура у Луки поднялась до 40 градусов, кашель не давал ему спать, а дыхание своим звучанием напоминало старинный церковный орган.

Лука сам доехал до моей больницы, и его быстро положили в палату для больных COVID–19, потому что он очень часто дышал. К полуночи уровень кислорода в его крови упал ниже, чем у альпинистов на вершине Эвереста. Его состояние требовало перевода в отделение интенсивной терапии для обеспечения подачи дополнительного кислорода в легкие.

«На самом деле я был рад, что меня перевели в реанимацию, – сказал он мне. – Я позвонил Арии и сказал, чтобы она не волновалась, все будет хорошо».

Через час состояние Луки не улучшилось, дополнительного кислорода все еще не хватало. Не желая будить жену, Лука отправил ей текстовое сообщение, в котором написал, что его подключат к аппарату жизнеобеспечения. Сообщение заканчивалось просто: «Я люблю тебя. Целую». Затем он отправил сообщение своему боссу: «Завтра я не выйду на работу».

В тот вечер я тоже позвонил Арии. Все было нехорошо.

* * *

В отделении интенсивной терапии нет амбулаторных приемных или листа ожидания. Даже часовое ожидание для пациента может быть смертельным, поэтому я редко пишу письма участковым врачам или отправляю выписки пациентам на дом. Большинство моих слов попадает прямиком в записи истории болезни. Раньше эти записи были сухими и шаблонными, испещренными маркированными списками и странными значками. Даже если бы мой почерк был разборчивым (что далеко не так), мои записки все равно напоминали бы египетские иероглифы, а не нормальный язык, и были абсолютно недоступны для понимания самими пациентами. Пандемия эту ситуацию изменила.

Весь мир пытался разобраться в происходящем, и мои больничные записи стали больше похожи не на академический учебник, а на страницы книги, найденной на столике в кафе. Я не пытался написать триллер или криминальный роман – лишь биографию пациента, за которым ухаживал, переплетая науку с человечностью, беспокойство с надеждой. Не зная, кто их прочитает в будущем, я хотел, чтобы мои записи были понятны всем. В конце концов медицина должна быть гуманитарной наукой, научным выражением человеческого состояния. Мои длинные списки и странные символы превратились в повествование, в содержательные абзацы, в которых я пытался объяснить происходящее другим врачам, себе и родным пациента. Маркированные списки позволяли мне сосредоточиться на болезнях, однако зачастую упускали самую суть. Так что теперь я пытался объяснить каждую историю словами. Я все так же выписывал рецепты, чтобы вылечить тело, однако теперь я писал и рассказы, чтобы вылечить душу.

Внедрив эти изменения, я заметил одну странность. Мы, врачи, стремимся поставить пациента в центр всего, что мы делаем. Однако бесконечная хроника клинических наблюдений вычеркивает самого пациента из его собственной истории. Медицинские записи адресованы другим врачам, они написаны о пациентах, но не для пациентов. Поговорив в тот вечер с женой Луки, я сделал то, чего раньше не делал никогда. Не знаю, что меня побудило – вряд ли я обдумывал это сознательно. Несмотря на то что Лука умирал, находясь в бессознательном состоянии, я адресовал свои записи ему, как будто писал ему письмо – точно так же, как я когда-то сделал это для своей тети Уин на ее похоронах. Я отчаянно надеялся, что эти слова не станут прощальной речью.

Привет, Лука. Сегодня вечером я долго разговаривал по телефону с твоей женой Арией и слышал на фоне голос твоей маленькой дочери Софии. Я объяснил, что ты в критическом состоянии и нуждаешься в дополнительном кислороде, который получаешь с помощью аппаратов жизнеобеспечения. Мы перевернули тебя на живот, но это не помогает. Я объяснил Арии, что твое состояние очень тяжелое и ты можешь умереть. Мне очень жаль. Она заплакала, услышав это, но я хотел быть честным.

Но надежда есть. Мы бы не поддерживали в тебе жизнь подобным образом, если бы ее не было. Я каждый день прихожу на работу, чтобы вернуть таких людей, как ты, к тем, кто их любит, к твоей жене и дочери Софии. Я рассказал Арии, что обратился к команде специалистов в Лондоне с просьбой о проведении процедуры под названием ЭКМО[5], и это наш последний шанс. Так мы сможем подавать кислород напрямую в кровь, минуя легкие, заполненные жидкостью и инфекцией. Не факт, что это поможет, и если не поможет, то ты умрешь. Но надежда есть. Это может помочь. И тогда ты можешь выжить.

Слова имеют силу. Всю мою жизнь то, что я читал и писал, оказывало на меня глубокое влияние. Эти слова каким-то образом обходят невидимый эмоциональный барьер, что помогает мне сохранять самообладание в разговорах с родственниками пациентов или во время выступлений перед большой аудиторией.

Я часто пишу о том, что сложно произнести вслух, и читаю о том, что больно слышать, – так я нахожу лазейку в собственной психологической защите. После того как я написал эти слова Луке, на странице передо мной осталась капля от моей слезы.

Слезы в больнице отыскать легче, чем питьевую воду. Но даже всех этих слез не хватит, чтобы получилось море. Чтобы наполнить олимпийский бассейн объемом 2,5 миллиона литров, нужно, чтобы каждый человек на Земле пролил по крайней мере пятьдесят слезинок.

Только люди плачут под влиянием эмоций. Слезы могут вызвать самые простые вещи: трогательное воспоминание, музыка или радость от встречи после долгой разлуки. Слезы призваны очищать глаза от раздражителей, однако эмоциональные слезы служат более глубокой, более загадочной цели. С их помощью организм избавляется от стресса – это безмолвный язык, выражающий наши внутренние переживания или радость.

Слезы – это не только облегчение, но и форма общения. Они сигнализируют о беде, просят о сочувствии и поддержке окружающих. Плач может укрепить связи и способствовать сплочению, гарантируя, что в моменты наибольшей уязвимости мы не окажемся в одиночестве. Вот почему плач в ответ на эмоциональную боль, такую как горе или утрата, может иметь выраженный терапевтический эффект.

Теория о том, что плач помогает нам справиться с утратой, подтверждается как психологическими, так и физиологическими данными. Известно, что эмоциональные слезы содержат более высокий уровень гормонов стресса, таких как кортизол. Проливая их, мы, возможно, физически избавляемся от стресса и успокаиваемся.

С психологической точки зрения плач может служить катарсисом, тем самым помогая пережить и принять горе. Он позволяет нам прочувствовать наши самые глубокие эмоции и выразить их, тем самым облегчая путь к исцелению.

Только ли люди плачут? Если коротко – нет, но есть оговорки. У многих животных слезы выделяются по физиологическим причинам, например, для увлажнения глаз или очищения от посторонних частиц. Однако плач в ответ на эмоциональные стимулы, по всей видимости, является уникальным для человека явлением.

Таким образом, человеческие слезы остаются одной из наших отличительных черт, смесью первобытного и глубоко человеческого. Они являются как биологической необходимостью, так и глубоким выражением нашей эмоциональной сложности.

Через слезы мы взаимодействуем, исцеляемся и выражаем то, что часто не может быть сказано словами. Та единственная слезинка, оставленная мной на странице, упала прямо на слово «надежда». Она размыла синие чернила, однако сделала это слово яснее, чем когда-либо.

* * *

Через несколько часов после моего звонка прибыла команда из Лондона. Они ехали по тихим улицам мимо закрытых магазинов и пабов, поскольку правительство из-за пандемии приостановило жизнь вокруг. В тот воскресный день были закрыты даже церкви. Возможно, это был первый случай, когда религия действительно прислушалась к науке.

Добавить в кровь Луки больше кислорода было не так-то просто. Первым делом его нужно было переместить из реанимации в операционную – и это в его шатком положении, балансирующем на грани жизни и смерти. Для подключения аппарата, добавляющего в кровь кислород, в кровеносные сосуды глубоко в паху Луки нужно было вставить толстые пластиковые трубки, ведущие к сердцу, словно подземные туннели внутри его тела. Безопасное введение этих трубок требовало полной стерильности и ювелирной точности – все действия было необходимо отслеживать с помощью рентгена, чтобы не повредить кровеносные сосуды и не допустить кровотечения, способного привести к смерти Луки.

Даже перемещение Луки вызвало сложности, поскольку из-за пандемии ближайшие к реанимации операционные были закрыты. Нам пришлось перевезти Луку в другое крыло, в операционную, где обычно проводят операции по замене коленного и тазобедренного суставов.

В тот день я был не только врачом интенсивной терапии, но и мастером по вскрытию замков, разыскивающим нужные ключи, электриком, включающим свет, и грузчиком, переносящим коробки с оборудованием. Нам нужно было восстановить работу операционной, чтобы вернуть Луку к жизни.

Мы осторожно перевезли мужчину по самому длинному коридору больницы в Европе; он все еще лежал на животе, подключенный к бесчисленным проводам и трубкам аппарата жизнеобеспечения. По прибытии в операционную вся команда понимала, что следующий час будет решающим для жизни Луки. Прежде чем ввести новые трубки, мужчину нужно было перевернуть на спину, однако это привело к еще большему падению уровня кислорода. Монитор завыл, когда уровень кислорода в крови Луки упал с 80, что уже было критически низким показателем, до 70, а затем до 60. Эти цифры несовместимы с жизнью. Сердцебиение Луки дало сбой, замедлилось и остановилось. На мгновение жизнь покинула его: посиневшее тело выглядело мертвым. Я мысленно подготовился к своему следующему разговору с женой Луки, представляя, как она в этот момент держит на руках их дочь. Слова проносились у меня в голове: «Умер». «Безболезненно». «Сожалею». Затем я подумал о своей дочери Эви. Это был ее день рождения. Я обещал вернуться домой вовремя, однако прошло уже несколько часов с тех пор, как она задула свечи на торте.

Затем сложный аппарат, привезенный лондонской командой, начал свою работу. Насосы зажужжали, трубки ожили, забирая из тела Луки темно-синюю кровь цвета лазурной краски на тонкой фарфоровой вазе, образующей замысловатые узоры, – прямо как вены в человеческом теле. Голубая кровь Луки поступала через прозрачные трубки в самое сердце аппарата, откуда она выбрасывалась бурной рекой ярко-алой крови с другой стороны. Обновленная кровь дышала энергией, словно полыхающий огонь, пронизывая своим теплом вены Луки, будто неумолимое пламя.