Начальник 3. Или как наш завод перерос забор

Волочильня трёх братьев стояла у водопада под той же вывеской, с мотком в кольце. Внутри было жарко и от горнов, и от летнего солнца, и ящеры ходили по кругу в загонах, тоже облезлые, толкая грудью оглоблю.

Эгиль стоял у первой волоки.

Эгиль, старший из братьев, седой, в своём длинном фартуке, тот, с которым мы весной били по рукам за волоки. Шесть марок за штуку и первая партия прута на ней для Хорна без доплаты. Он увидел нас в дверях, дотащил прут до конца, бросил клещи, вытер руки о фартук и пошёл к нам, и шёл быстро, и, не дойдя трёх шагов, остановился и посмотрел на ящик у меня под мышкой.

Потом на меня.

– Привёз, – сказал он по-своему. Это слово я понял без Тамми: Тамми научил нас ему ещё зимой.

– Привёз. Сам. До осени.

Тамми перевёл. Эгиль молчал, а младшие братья у второй и третьей волоки бросили работу и уставились на нас.

Ящик Эгиль открыл сам, ножом, аккуратно, чтобы не расщепить крышку. Развернул тряпицу. Взял первую волоку двумя пальцами, повернул к горну, к свету, и посмотрел в отверстие.

Отверстие Саныч полировал на палочке с пастой, по вечерам, до зеркала.

Глядел он туда долго. Потом сказал что-то, коротко, и младший брат за его спиной засмеялся.

– Видит, – Тамми покраснел, – дырку, а в дырке свою бороду. Седая, говорит. Не замечал.

Ставить нашу волоку решили сразу, при нас, на первый барабан. Эгиль вынул свою, старую, ручную, с волной по краю отверстия, ту, что садилась через год, и поставил нашу в гнездо. Подогнал клином. Младший брат сунул в горн связку прута, и прут вышел вишнёвый, и его заострили на наковальне в два удара, и вдели остриём в нашу волоку, и клещи взяли остриё с той стороны.

Ящеры пошли по кругу. Оглобля пошла. Цепь натянулась.

Прут пошёл. Метр, два, и с той стороны волоки он выходил тоньше, гладкий, и было мне хорошо.

На третьем метре прут вышел с полосой. Вдоль, по всей длине, тонкая светлая полоса, как будто его кто-то чиркнул ногтем. На четвёртом метре полос было три. На пятом прут дёрнулся, цепь звякнула, и прут лопнул у самой волоки.

Ящеры встали сами.

В сарае стало тихо, только горны шипели. Эгиль подошёл к волоке и тронул пальцем обрывок прута, торчавший из неё. Лицо у него было каменное. Младший брат что-то сказал и замолчал под его взглядом.

– Тём. – Стас дышал мне в затылок. – Это чё. Это ж Санычева.

Я подошёл. Выбил клин, вынул нашу волоку и, обжигая пальцы, посмотрел в отверстие на свет.

Зеркала больше не было. По входу, по конусу, там, где прут только начинал обжиматься, шли риски, мелкие, частые, и в рисках сидело чёрное. Я колупнул ногтем. Чёрное отскочило чешуйкой.

Окалина.

Дома мы тянули холодным. Ржавчину счищали, прут мазали, волоку мазали, и тянули медленно: чистить, мазать, тянуть плавно. В Копани тянули горячим. Прут из горна, вишнёвый, весь в окалине, и окалина под клещами трещала и сыпалась. Их ручная волока была мягче нашей, окалина её просто ела, медленно, за год, и волна по краю отверстия была от этого. Наша была калёная и полированная, и окалина её резала: задирала конус, и задранный конус драл прут.

Я сказал это Стасу, а Стас пересказал Тамми, а Тамми сказал Эгилю. Шло это долго. Эгиль слушал, глядя мне в руку, где была волока.

– Без огня – нет, – сказал Тамми. – Холодный прут – двенадцать горнов, двенадцать ящеров. Нет. Огонь – да.

– Огонь пусть будет. Окалину до волоки снять надо.

Тамми перевёл. Эгиль перевёл глаза на свою старую волоку, ручную, которую только что вынул. Взял её. Повертел.

И поставил её в гнездо первой, перед нашей, через подкладку, на ладонь раньше. Отверстие у неё было чуть шире нашего, и край, тот, с волной, был острый от года работы. Младший брат понял раньше, чем Эгиль сказал, сунул в горн новую связку.

Прут пошёл через старую волоку, и с прута посыпалось чёрное, хлопьями, на пол, и шёл он из неё серый, почти голый, и сразу, через ладонь, входил в нашу. Ящеры пошли. Цепь пошла. Метр. Два. Пять.

Прут вышел гладкий, тёмный, без единой полосы, и Эгиль подождал, пока конец остынет, провёл по нему пальцами и ничего не сказал. Потом приложил ладонь к нашей волоке в гнезде, подержал и отнял. Следующую связку он сунул в горн, только когда волока остыла. Сколько она так проживёт, не знал никто, Эгиль тоже.

Волоку нашу, задранную, я завернул в тряпицу и положил обратно в ящик. Конус её можно было перешлифовать, но не здесь и не Эгилю: Саныч бы перешлифовал. Ставили вторую. Вторая пошла с первого раза.

Возле барабана всё это время был дворф, которого я раньше не замечал. Чужой, не из братьев. Широкий, с чёрной бородой, остриженной коротко, с ранней сединой в ней, и руки у него были в буграх. Он ждал у второго барабана, где младший брат точил шкив под ремень, и не сводил глаз с нашей волоки. Когда я её вынимал, он подошёл ближе. Когда Эгиль её отложил, взял её в пальцы, без спросу, и долго крутил, глядя в отверстие и по наружной стенке, по следам резца. Потом что-то спросил у Тамми.

– Спрашивает: на чём точили, – сказал Тамми. – Колесо? Лук?

Лук у них был токарный станок, тот, где заготовку крутят тетивой туда и обратно.

– Станок. Вал крутится. В одну сторону.

Дворф выслушал Тамми и положил волоку туда же, откуда взял, и отошёл к своему шкиву. Имени он не назвал.

Вечером Эгиль подарил Тамми моток проволоки.

Тонкой, медной, своей работы, с ладонь мотком, перевязанный крест-накрест. Сунул ему в руки молча, у ворот, когда мы уходили к постоялому двору, и ушёл обратно в сарай. Тамми так и остался у ворот с мотком в руках.

– За что? – спросил я.

– Толмач. Первое. Толмачу первое.

Моток он убрал за пазуху, к доске, и до постоялого двора держал там руку.

У ворот волочильни нас догнала старшая из жён, та, что весной мазала Стасу ожог зелёной мазью и дала горшочек в дорогу. Она взяла Стаса за левую руку, без спросу, повернула ладонью вверх и разглядывала розовую полосу поперёк ладони. Понюхала. Сказала что-то Тамми.

– Хорошо, – перевёл Тамми. – Мазь мыл?

– Как велели. – Стас подул на ладонь. – Я её даже нюхать боялся.

Она кивнула, отпустила руку и вынула из передника второй горшочек, такой же. Стас взял. Спросить, от чего этот, он не успел: она уже ушла.

На другой день нас позвал совет.

Позвал через младшего брата, с утра: старшины желают видеть безбородого, который привёз волоки, на ярусе совета, к полудню. Желают, это слово Тамми перевёл именно так, и по лицу его было видно, что он ещё не решил, хорошо это или плохо.

Ярус совета был под самым водопадом, на средней высоте, широкий, под навесом из каменных плит. Весной мы видели старшин на торгу, мельком: четверо в шубах до пят. Летом шубы они сменили на кафтаны, длинные, тёмно-красные, с золотой нитью, а цепи на шапках остались. Перстни тоже. Один из четверых носил на груди медную бляху с ладонь, начищенную, и этого я помнил: весной он задержал на нас взгляд дольше прочих.

Он и сейчас смотрел дольше прочих. Сначала на меня. Потом на Стаса. Потом мне на руку, где из-под рукава краем торчала повязка, и я рукав одёрнул.

Говорили через Тамми. Говорил старший, седой, с цепью потолще. Медная бляха молчала.

Молчала, пока старшие рассаживались и пока старший здоровался. Потом спросила одно, и Тамми, переводя, помедлил.

– Спрашивает: дракон ваш далеко летает?

– Куда хочет, туда и летает, – ответил я.

Бляха выслушала перевод и больше ничего не спрашивала.

Копань, перевёл Тамми, видит волоку завода. Копань видит прут на ней. Копань тянет прут для всех, кто платит: для Хорна, для соседей Хорна, для кланов с юга. Кланы мерят прут кто чем. А мерка завода, скоба с кружком, ходит уже по всем рядам, от Бочек до Копани, и кланы сами стали мерить ею. Копань хочет тянуть прут под заводскую мерку для всех. Для этого нужны волоки. Не две.

– Сколько? – спросил я.

– Дюжину, – перевёл Тамми. – В год. Каждый год.

Я подумал про Саныча: он три недели точил три штуки, а до того одну расколол в масле. Подумал про Ларни с его песком и про токарку, на которой у нас стоит всё сразу.

И сказал: да.

Сказал быстро, потому что видел, как старший кивнул, и видел, как медная бляха перестала смотреть мне на руку и посмотрела в лицо. Сказал: двенадцать в год, по той же цене, шесть марок, первую половину к зиме, вторую к лету, с первым обозом. И чтобы прут под нашу мерку для Хорна шёл по той же цене, что для прочих, раз Хорн был первым.

Старшины переговорили. Кивнули. Старший протянул руку, и я её пожал.

Стас, пока я жал руку, наклонился к самому моему уху.

– Тём, – сказал он тихо. – Саныч одну волоку неделю точил. Одну.

– Знаю.

– Двенадцать – это три месяца. Если ничего не колоть.

– Стас.

Он больше ничего не сказал. Медная бляха смотрела на нас, и только тут я понял, что он понимает по-людски, и понимал всё, с самого начала, и Тамми ему был не нужен.

Карту продавал купец на верхнем ярусе, и нашёл его Тамми.

Нашёл, потому что я с утра спросил, у кого в Копани есть карты дальше Кряжа, и Тамми ходил по рынку два часа и вернулся с купцом. Купец был дворф, низкий даже для дворфа, толстый, в жилете с медными пуговицами, и говорил по-людски бегло и с удовольствием: торговал он с эльфами и с югом, и людское слово у него во рту не застревало.

Карт у него было три. Две с Кряжем, с перевалами и штольнями, нарисованные красками на холсте, дорогие. Третья на коже, старая, тёмная, в трещинах по сгибам, и на ней был весь берег.

Я узнал её не сразу. Узнал по штриховке: полоса гор с запада на восток, и под ней, у левого края, извилистая линия, и Стас у меня за плечом тихо выдохнул. Ниже шёл берег, длинный, волнистый. За ним узкая вода. За водой вторая земля.

– Сколько? – спросил я купца.

Купец назвал. Назвал много, четыре марки, и улыбнулся, и Тамми, услышав цифру, встал между нами.

Торговался Тамми по-своему. Кулак, слово, кулак. Купец по-людски, Тамми по-дворфьи, и оба понимали друг друга прекрасно. Купец сбавил. Тамми покачал головой и показал на трещину на сгибе. Купец назвал ещё меньше. Тамми показал на угол, где кожа облезла и не было видно, что там нарисовано. Купец развёл руками и сказал, что в углу море, и что на море смотреть нечего, оно везде одинаковое.

Сошлись на двух марках и горсти резаней, и к карте купец, вздохнув, отсыпал Тамми мешок орехов. Почему орехов, я так и не понял. Тамми тоже не понял, но мешок взял.

Карту развернули на прилавке. Стас достал из-за пазухи свой лист, развернул, положил рядом.

Его лист был мельче. Он повернул его так, чтобы штриховка гор легла вдоль штриховки на коже, и подвинул, и ещё подвинул, пока берег на его листе не лёг на берег на коже, изгиб к изгибу. Там, где у него была пустая полоса между двумя берегами, на коже была вода. Узкая, длинная, и на ней было что-то написано, мелко.

Кружок на Стасовом листе лёг на середину второй земли.

– Это что? – спросил я купца и показал на вторую землю.

Купец посмотрел туда, куда я показал, и перестал улыбаться.

– Сарн, – сказал он. – Там демоны.

– Кто?

– Демоны. – Он пожал плечами, будто я спросил, мокрая ли вода. – Живут там. Это вот, – он ткнул пальцем в узкую воду, – Горло. Через Горло двести лет никто не плавает. У них там флот. Корабли. Стоят и ждут.

– Чего ждут?

Купец подумал.

– Этого и они не говорят.

Он стал сворачивать карту, медленно, по старым сгибам, и уже свернув, сказал, не поднимая глаз:

– Вам ещё одну? Про развалины за Копанью есть. Старшина спрашивал такую с весны. Я ему не продал, дорого просил. Вам продам дешевле.

– Какой старшина?

– С бляхой. – Купец показал ладонью на грудь, где у того бляха. – С весны ходит, спрашивает, что за дорогой. За той, по столбам.

Стас посмотрел на меня. Я посмотрел на купца.

– Не надо. Мы там были.

Купец кивнул.

Вечером на постоялом дворе мы сидели со Стасом над картой при свече, а Тамми спал, обняв мешок с орехами. Я развернул кожу на столе и положил сверху Стасов лист, как днём на прилавке, и придавил углы кружками.

– Двенадцать я зря пообещал. Саныча не спросил.

Стас ничего не ответил. Сидел, смотрел на лист.

Тонкие линии на бумаге, которые он перерисовал с жести, лежали на старой коже, изгиб к изгибу. Берег на берег. Вода на воду. И маленький кружок с точкой, который на жести никто не рисовал.

Кружок стоял на их земле.

Г