Инструмент

У него не клевало. Эти двое уже по рыбешке вытащили, им стало скучно, считай, план на день выполнили, а у Ломова – ну никак! Те уже начали ныть и буквально сматывать удочки.

– Да погодите вы, щас будет!.. – зашипел он.

Он не заметил Витьку, который, оказывается, все это время следил за ними. Мальчишка торчал в кустах, стойко перенося укусы комаров, притаившихся в прохладной траве. Витя видел, что ребята уже встали, а его брат напряженно смотрел в воду. Он заволновался и не выдержал. Покинул свое укрытие и с криком: «Да стойте, он же вам сказал!» – бросился к ним.

А у Ломова дернуло поплавок и потянуло. Он не обратил внимания на подбежавшего Витьку, он тащил, как ему казалось, огромную рыбину на себя. Витька хотел помочь, лез руками. Ломов оттолкнул его, не рассчитав силы.

Всплеск. Тощий Витя не удержался, спиной плюхнулся в воду. До Ломова дошло не сразу, секунд пять он не мог сообразить, что вообще произошло. Он всучил удочку кому-то из друзей и, не думая, прыгнул в воду следом за братом.

Было неглубоко, но Витька топориком ушел под воду. Сердце у Ломова стянуло так, что казалось, оно сейчас лопнет. Он искал его наощупь в грязной воде, руки бешено тряслись. Нашел. Слава Богу, нашел!

Выволок на мокрый берег с потухшим кострищем, как-то догадался перевернуть его на спину, стучал кулаком по спине. Витька закашлялся и задышал, прерываясь на рыдания. Мертвой хваткой он вцепился в старшего брата и, сквозь слезы, извинялся:

– Рома, прости, Рома, прости!

Рома тоже расплакался. Может, испугался даже больше, чем Витька. Тот бы даже не понял, как и что, а Ломов… Ломов на всю жизнь запомнил, как из-за своей тупости и черствости чуть не угробил брата.

На рыбалку он больше никогда не ходил.

Репейников припарковался у отделения и заглушил двигатель, не торопясь выходить из машины. Ломов прислонил затылок к подголовнику и, наконец, прикурил, открыв окно.

– Вчерашнего деда передаем в СК, это их забота, – он сделал затяжку.

Репейников нахмурился, он не ожидал, что начальник так просто отпустит это дело из своих рук, когда оно явно к нему лично и «приплыло».

– А как же?..

– Официально. А не официально мы об этом не треплемся лишний раз и ведем свое наблюдение. Серов… У Серова своих дел выше крыши, примет и деда, но особо и не разбежится. Какая разница, где дед будет лежать?

Ломов вынул руку из окна и стряхнул пепел. Губы тронула болезненная усмешка.

Репейников молчал. Затем начал наводить порядок: смахнул пыль с торпедо ладонью, поправил бумажки в бардачке. В общем, нервничал сам и действовал на нервы Ломову. Тот не выдержал и вперил взгляд на Репейникова.

– А что еще остается? Видел твой протокол, этих двух гандонов-удошников, и?.. Серегин тоже, хуй что найдет, я же, видите ли, свои пальчики оставил, все подпортил!

Он отвернулся, рассмеявшись.

– А нихуя и не будет! Чисто и стерильно! Ни волоска, ни следа… Хоть бы вздрочнул что ли на деда, хоть извращенцем назвали, какая-никакая конкретика была бы!

Ломов отбросил сигарету на лед, так и не докурив до конца.

– Начальство внимание обратит, если мы дело себе зажмем… И самое хуевое то, что, все, сука, все знают, что это для меня значит и никто, никто! Блядь!..

Он сцепил зубы и вывалился из машины. Сначала шел быстро, но лед поумерил пыл, замедлил ход, заставил вытащить из карманов куртки сжатые кулаки.

Репейников тоже не стал задерживаться. Обошел машину, раздавил подошвой недоокурок Ломова и медленно поплелся следом, косолапя, чтобы не упасть.

Сова

Тусклый желтый свет. Надвигающаяся фигура отца. Землистый цвет кожи. Перекошенное лицо. Сжатые зубы. Тяжелое дыхание. Промелькнула блеклая наколка между большим и указательным пальцем. Длинный ноготь мизинца. Схватил за шею. Повалил на пол. Звук разбитого стекла. Разбитое стекло?..

Не почувствовала. Валяется на полу и не чувствует кожей стекла… Неправильно. Сон. «Проснись. Проснись. Проснись!».

Сова насилу выдернула себя из сна, открыла глаза на судорожном вдохе. Не шевелилась. Тело как будто осталось еще там, во сне, хотя мозг «вернулся». Иголочки, что держали ее в напряжении, медленно попрятались обратно, жар рассеялся.

– Давно не виделись… – прошептала Сова в тишину, чтобы заякориться, осознать, что она здесь.

Сжала краешек одеяла. Текстура на месте, значит – «реальность подтверждена». Побоялась засыпать обратно, вдруг сон продолжится?.. Проверила часы – позднее утро. Хватило пары дней, чтобы сбить месяцами налаженный режим. Покинула постель и тут же ее заправила, поправив скомкавшуюся простынь.

Произвела контрольный взгляд в окно, чтобы убедиться, что и мир на месте. «Все на месте, правда, никого нет. Кроме дворника, что чем-то посыпал дорожки к подъезду. Значит, гололед».

Сова села за ноутбук, поджала ноги под себя по-турецки. Завела новый файл на практически пустом рабочем столе и пальцы сами начали выводить строчки, практически не останавливаясь, но возвращаясь, обязательно возвращаясь, исправляя опечатку.

Периодически шея сама отворачивала ее голову к окну. Очередная странная фишка, когда она увлекалась процессом. Где бы она ни была – учеба, дом, работа – найти окно считалось жизненной необходимостью, а иначе не писалось, не шло. Нет окон? Хотя бы просто отвернуться в сторону.

В такие моменты она замирала как зверек, пальцы дрожали над клавиатурой, взгляд становился рассеянным и… Поворот головы. Она опять принималась печатать, словно смогла перешагнуть через ступеньку (а то и две) своей лестницы мыслей.

Так прошла пара часов. В желудке урчало (надо же), хотелось в туалет, ноги затекли, но она не реагировала. Нужно было дописать здесь и сейчас, потом будет совсем не то. Солнце пробралось до ее кресла, луч пригревал шею.

Наконец, она закончила потрошение собственной головы. Выдохнула, промотала документ наверх и начала перечитывать.

«…Иногда я вижу тебя во снах, содрогаясь от страха. Вижу, как ты возвращаешься, как ты зол, как все повторяется, как ты рушишь нашу жизнь, которую мы выстроили заново, на пепелище из горечи и травм. «На чужом несчастье счастья не построить». А на своем? На своем несчастье можно? Можно выбраться из «лабиринта страданий», но не тем путем, не «быстро и по прямой»?».

Время посыпает мою боль пеплом. Чтобы ощутить ее заново, нужно опустить руку в эту холодную золу и пыль, нащупать оставшиеся угольки и сжать их в руке. К счастью или нет, слой пепла становится толще, да и не хочется больше марать руки, насильно оставлять ожоги там, где уже отболело, зарубцевалось. Старые раны ноют иногда, куда уж без этого, но ко всему можно привыкнуть, адаптироваться. Замечательное свойство человеческой психики. Правда, иногда саморазрушительное».

Она нажала кнопку «Сохранить» и закрыла файл. Переименовала его с безликого «Документ» на более личное «Письмо». Утащила документ в левый уголок экрана, чтобы не маячил, но был на виду, если потребуется подредактировать или дописать.

– Ну-у… – она наморщила нос и слабо усмехнулась. – С пивом потянет, да?.. Пафосно, но куда без этого?..

Она закрыла ноутбук, отвернулась. «Еще один день. Продержаться еще один день. А потом еще один… Как-то свои десять тысяч дней я же преодолела? Кажется, механизм налажен. Все не так плохо. Могло быть и хуже. Нет, не смерть. Смерть – это… освобождение… Стоп».

Она потрясла головой и встала, колени заскрипели.

«Просто еще один день, ладно?».

Репейников

Весь остаток дня они с Ломовым провели слишком тихо. Пару раз скатались на вызовы (кража в магазине да разборки между соседями – скучно). Большую часть времени просидели в кабинете. Ломов практически не разговаривал, только чеканил фразы по делу: «Напиши», «Составь», «Позвони тому-то», «Передай этому». Это было хуже, если бы он просто послал его нахуй. «Нахуй» – это хотя бы эмоция, искра жизни, как никак!

Папка со скудным делом деда из церкви лежала на краю стола Репейникова с визой от Ломова на отправку в СК. Серегин никак не отметился, свидетелей, конечно же, тоже не обнаружилось – толпа зевак еще тогда ничем полезным не отличилась, никто и ничего не видел, как всегда. Прикинулись слепоглухими, классика.

Ломов досидел до конца рабочего дня и ушел, пробурчав «до завтра». Репейников решил посидеть еще и подумать. Все равно дома Ритка с подружкой сегодня ночевку устроили, не хотелось смущать девчонок своим присутствием или храпом на диване под телевизор.

Он раскрыл папку с делом. Внимательно изучил бумаги (хотя большую часть сам и написал). Взгляд снова зацепился за описание свечей и выбивающуюся из общей картины свечку для торта.

– Свечки, свечки…

Подкатился ближе к столу на кресле и полез в интернет, проверить чужую дочь – «дочь декабря» – может, чего нового написала?

Но, нет, профиль никак не изменился за сутки. Ни прибавить, ни убавить.

Подперев голову кулаком, он открыл каждый ее стих и начал погружаться. Иногда сбивался с ритма, возвращался, начинал заново, втягивался, находил нужную интонацию и ударение. Эта «декабристка» жонглировала словами как угодно – выискивала какие-то странные, древние словечки или намеренно искажала ударение, впихивая нужное слово в строчку, ориентируясь на свой замысел…

Репейников ввел ее ник в строку поисковика браузера. Запрос подсветил ему фиолетовым сайт со стихами и… все. Ни ссылки на настоящую страницу, ни на фейк в другой соцсети. Только ее стихи и несколько чужих рассказов о зиме (он и их проверил, но это было не то, не резонировало).

Позакрывал ссылки и оставил то стихотворение про «огарок свечки во мгле». Распечатал, сложил листок вчетверо и спрятал во внутренний карман куртки.

Он понятия не имел, что с этим делать и зачем вообще сохранил это нытье. Что-то внутри, какая-то проснувшаяся чуйка толкала его носом в спину, шепча: «Надо, Гриша, надо!».

Он представил, как мялся бы перед Ломовым, объясняя свою «работу на территории». «Я тут нашел кое-что… Может, посмотришь? Связь, как никак… У нее свечи и у нашего маньяка. Прикинь, если это она и есть, а?».

– Да… Тогда бы он меня точно послал нахуй…

Репейников подчистил историю браузера, выключил компьютер, погасил свет. Завтра папка с делом отправится в СК, а его наработки… Могут пригодиться, а могут и нет. Говорить пока рано, но готовым быть обязан.

«Если Ритка пригласила подружку, значит будет пицца, может, что-то и мне перепадет» – он запер за собой дверь в кабинет и отправился домой.

Глава 5

Ломов

До квартиры добрался на автопилоте: вроде и в автобусе ехал, вроде и пешком шел… Возвращаться сюда не хотелось. Это не было домом, это было тюрьмой.

Ломов разулся, преувеличенно аккуратно определил место для ботинок, снял куртку и так же прицельно повесил ее на крючок, а не просто швырнул на ближайший стул.

Помыл руки и лицо, обтерся полотенцем. Не включая, свет прошел в гостиную и вытащил из маленького сейфа папку со сканами дела об убийстве семьи Ломова-младшего.

Пришел на кухню. Щелкнул выключателем – противный желто-мутный свет лампочки подсветил крохотную комнатку.

Разложил дело на столе, поставил рядом бутылку водки, приготовил стопку. Взял в руки первый лист, медленно его прочитал, хотя помнил каждое слово наизусть. Провел пальцем по своим заметкам на полях. Одни вопросы, ни одного конкретного ответа. Предположения, догадки. Вилами по воде.

Скрежет металлической крышки о горлышко бутылки, клокотание жидкости при соприкосновении с границами стопки, короткий, резкий выдох и доза алкоголя прошла в горло. Горько, противно, тепло. Немного, но тепло.

Ломов отложил один лист, взял следующий. Повторил все то же самое.

Так он сидел до поздней ночи. Уже погасли огни в соседнем доме, затихла собака наверху, ребенок через стенку доделал уроки и ворочался в кровати.

Он опустошил бутылку, захмелел. Легче почему-то не стало. Затошнило.

– Лучше бы ты тогда утонул. Я бы это пережил. И ты…

Ломов опустил руки вдоль туловища, развалившись на стуле.

– Лучше бы ты не успел пожить вообще, чем закончить вот так. Чтобы я… Здесь… Один… Пока ты, где-то, блядь, там…

Тупо и бездумно уставился на несколько капель жидкости возле бутылки. Потянулся к одной пальцем, но промазал.

– А есть ли вообще это «там»?.. Ничего нет. Ничего…

Он положил голову на стол и сон все-таки настиг его. Уже без сновидений, только оглушающая темнота – то самое «ничего».

Сова

Она составила свое резюме на сайте по поиску вакансий. Перелопатила десятки примеров и образцов, вычитала «лайфхаки» и комментарии эйчаров о том, какие резюме они не читают вообще. Подогнала свои данные под какую-то негласную норму, вычистила режущие глаза и набившие оскомину характеристики, которые к ней и вообще не были применимы.