Инструмент

Ей захотелось сильнее, но он отрицательно помотал головой. Она же закапризничала и спрыгнула на землю. Мужские руки ее подстраховали. Качели ударили его по бедру, но он не обратил внимания и последовал за дочерью дальше, почти наступая ей на пятки.

Эта пара обошла всю площадку еще раза три, и отец подхватил девочку, перевернул параллельно земле и понес по направлению к подъезду. Она заливалась смехом и с трудом дергалась. На лице мужчины было тоже что-то вроде улыбки. Сначала он пытался ее подавить, но быстро сдался. Было видно, как его рот открылся шире, как вылетело облачко пара.

Дверь подъезда за ними захлопнулась, и на площадке опять стало пусто. Спустя минут пять появилась собака, уже другая, без поводка. Она обнюхала весь людской маршрут.

Прилетела сорока, села на крышу избушки-домика и принялась разглядывать пса. Они увидели друг друга и тут же разошлись по разным сторонам: один убежал туда, откуда пришел, другая улетела в серое небо, даже ничего не прокричав на прощание.

Сова вышла из дома в девять утра. Заперла дверь, дернула на себя (в качестве проверки замка) и спустилась по ступенькам, стараясь не шуметь. Всегда «не шуметь». Как будто за звуком может последовать что-то плохое.

В ближайшем к дому супермаркете она отоваривалась по привычному списку: яйца, сосиски, нарезной батон, консервированная в томатном соусе красная фасоль… В этот раз даже взяла сетку с картофелем. Остановилась у гудящих холодильников, глаза нашли творожок с шариками.

«Семьдесят рублей за один творожок! Это как… как десяток яиц категории С2 или полтора батона. Ты съешь его за раз и все, не наешься, считай, пропущенный прием пищи. Блажь!» – она спорила сама с собой. Подбородок приподнялся, губы сжались в тонкую линию.

Дверь магазина задребезжала. Кто-то ввалился, откинул со своего пути тележку, та ударилась о стену. Сова не видела, но слышала, не дернулась, осталась стоять на месте, всем видом заявляя заинтересованность в творожке и полную концентрацию.

– На кассу можно кого-нибудь? – обладатель грубого голоса показался светло-серым силуэтом на фоне стеклянной дверцы холодильника.

Сова перевела взгляд на чужое отражение, бессознательно начиная отмечать про себя: «Торопится, нервничает, агрессивен и… отчасти безопасен; раздобудет покурить, успокоится, уйдет. Почему «покурить»?.. Потому что сразу, сходу, не стал никуда больше идти, сразу на кассу…. Лица не разобрать, только ясно, что это – мужская фигура в короткой куртке, с отсутствующим головным убором и явным намерением свалить как можно быстрее».

Где-то слева за парой стеллажей раздались торопливые шаркающие шаги, значит, персонал просьбу услышал. Силуэт исчез, и она снова услышала голос, что раздался на весь практически безлюдный магазин.

– Кэмел, синие.

– Компакт?

– Да.

Ящик кассы выдвинулся и тут же задвинулся, дверь магазина грохнула, распечатался чек.

Выждав минуту-другую, Сова покинула молочный отдел и прошла к кассам самообслуживания. Выбрала самую дальнюю от обычных касс и самую близкую к выходу. Быстро, отточено пробила свои покупки, использовала карту лояльности магазина (обязательно!), сложила все в рюкзак, расплатилась, забрала чек, корзинку вернула на место и ушла, придержав дверь.

Репейников

Утро началось как обычно. Они позавтракали с семьей, он отвез жену на работу, отвез на службу и себя. Рита, как обычно, ушла раньше всех, она заходит за подружкой на соседней улице, и они вместе доходят до школы.

В отделе осведомился о Сладкове.

– Отпустили? Нет, ну ладно, дождемся Ломова, это его постоянник, сам пусть…

В кабинете он открыл окно на проветривание. Струйка холодного воздуха принесла с собой уличную гарь – где-то на задворках случился пожар ночью. Он занял свое место, включил компьютер. Дребезжание кулера в системном блоке нарушило непривычное затишье, стало не так мрачно.

Репейников поглядывал на круглые часы над дверью. Ломов опаздывал. Нет, не сказать, что это не в его стиле, но и не дурная привычка. Да, он мог задержаться с утра, потому что «вел розыскные мероприятия» или еще что-нибудь буркнуть такое начальству, но сегодня… Что-то сосало под ложечкой. Что-то как будто было не так. Вляпался в паутину, а снять никак не получается, как дурак перед лицом машешь, чувствуешь, а не видишь.

Через минут десять дверь раскрылась настежь, ввалился Ломов, привнося с собой запах перегара и немытого тела.

– Ну и хули Сладков еще здесь? У нас тут что, богадельня какая или приют для бездомных и обездоленных?

Ни «доброе утро», ни «как дела», всегда вот так, именно так. Значит, все нормально.

Репейников привстал и кивнул, Ломов махнул на него рукой и плюхнулся на стул, прикуривая прямо здесь. Под его глазом налился синяк. Репейников ничего не спросил и уткнулся в бумаги, пока Ломов шлепал руками по столу что-то ища.

– Блядь, да где… А протокол?.. А, вижу, все… Ночная группа вернулась?

Репейников поднял глаза.

– Нет, еще на пожаре. Завод, говорят, охранник заснул с сигаретой…

– Ясно.

Ломов обрубил его, не дав договорить и затушил недокуренную сигарету. Содержимое переполненной пепельницы сыпанул в мусорное ведро, стекляшку вернул на место. Сгреб все бумаги в кучу и начал изучать по одной.

Материализовалась та гнетущая тишина, когда должно рвануть, а что рвануть – еще непонятно. В воздухе не то искрилось, не то томилось. Репейников снова почувствовал ту утреннюю тревогу. «Нет, не отлегло. Надо что-то сказать».

– Я тут прочитал, что зубы на память влияют… При удалении зубов нерв разрываются, ну, и связь с мозгом, соответственно, того… Чем меньше зубов остается, тем хуже память становится.

Ломов рассмеялся, откладывая лист на край стола.

– Блядь, Репей! Я не знаю, то ли радоваться, что тебя ко мне приставили, то ли плакать… Иногда такое выдаешь… А если все зубы разом выдернуть и новые вставить, что, тогда вообще, полная амнезия? Или мозг наебать получится?..

Репейников ответить не успел, в кабинет постучали и возникла голова дежурного.

– Там это, шифер в заброшенной церкви… Дети нашли, а группа еще не вернулась… Так что?..

Репейников замер. «Кажется, вот оно. Та самая туча, что маячит все утро». Непрошенная улыбка сползла с лица Ломова. Он медленно перевел взгляд на дежурного и плавно встал со своего места. Затем начал орать. Брызгал слюной о форме доклада, о жаргонизмах, про внешний вид слово замолвил. Молодой дежурный побледнел и доложил уже как следует, густо покраснев. Ломов выслушал его и уже спокойнее выдал:

– Мы с младшим лейтенантом Репейниковым на место. Пусть опергруппа собирается и выезжает следом.

Дежурный принял указания и тихо закрыл дверь. Ломов снова рассмеялся, но без веселья, проведя по небритому лицу пятерней.

– И где только понабирают? «Шифер», блядь, «шифер»!.. – он перевел взгляд на Репейникова. – Поехали, чего расселся? Ты за рулем. Я еще… А я еще «под мухой»! Сука… «Шифер»…

Они загрузились в служебную машину и выдвинулись на адрес.

Церковь заброшенной назвать было сложно. Во-первых, она торчала практически в центре города, пусть и в частном секторе. Во-вторых, территория была причесана, хоть и огорожена простым деревянным штакетником, местами изглоданным сыростью и мхом. В-третьих, за ней определенно кто-то следил и присматривал, взять, тех же детишек. Чем не присмотр? Ведь не побоялись Бога, залезли же!

Доехали быстро, но никого еще не было. Очевидно, дети давно смылись, да и что из них вытащишь? По дурости наткнулись.

Они не стали ждать и зашли в здание. Ударило. С порога ударило этим сладковатым запашком разложения, вмешанном в тонкий флер ладана и воска, что въелся в стены.

Было тихо, только капало на пол.

По центру стоял высокий стол, на котором расположилось тело, обложенное хвоей и утыканное тонкими свечками. Местами свечи оплыли, как бы припечатывая одежду к поверхности стола, некоторые же еще стояли, только покосились.

Подошли ближе. Скорее всего, так называемый «шифер» пролежал тут не день и даже не два. Гораздо дольше. Тело распухло и пошло пятнами, на лице – цианоз, ткань одежды натянулась, воск местами потрескался, кое-какие свечи попадали на пол, но не все.

Ломов потянулся и дрожащей рукой достал из руки покойника свечку. Не церковную, другую. Маленькую свечку из самого распространенного набора для торта. Дешевая парафиновая палочка с потушенным фитильком, который был черным.

Ломова затрясло, и он выскочил из церкви. Его вырвало.

Глава 3

Ломов

Его вырвало желчью на выцветшие ступеньки храма. Нет, не потому что он такая «кисейная барышня», не задохлик, другое.

Виктор Игоревич Ломов (35 лет), Алена Андреевна Ломова (34 года), Никита Викторович Ломов (7 лет) были обнаружены, будучи задушенными в собственной квартире. Следов взлома выявлено не было. В ходе экспертизы на телах убитых были установлены следы от инъекций.

Тела находились в одной кровати, в руке у каждого была найдена свечка для торта (использованная). В крови обнаружили ветеринарный препарат для наркоза. Смерть наступила в ходе асфиксии (странгуляции).

Ломов пробил все ветеринарные клиники, все ветаптеки в городе, всех местных фермеров, конюхов (оказывается, они были, в этом-то городе!), но нихуя. Абсолютно нихуя. Он облазил каждый сантиметр в их квартире, каждую пылинку лично осмотрел… И ни черта не нашел. Ни камер на подъезде, ни видеорегистраторов в припаркованных машинах, ни подозревающих соседей, что любят наговорить на любого, кто не так посмотрел, ничего. Как будто они сами на себя руки наложили и сами себе по свечке воткнули. Дело приостановили.

Репейников вышел на крыльцо, стараясь не касаться дверного полотна голыми руками.

– Репей! – Ломов вытер рот рукавом и ткнул пальцем в напарника, еще не отойдя от своих рвотных масс. – Надо будет базу УДОшников за последние полгода… Нет, с момента убийства… Нихуя, давай с самого начала. Всех, кто вышел за эти два года. Особо опасных, по 105-й, с маньяческими закидонами. И всех, кто сидел за жесть с животными… Ветаптеки грабили, ветклиники… Блядь, везде же был, нихуя не было, но…

Ломов спустился, Репейников молча последовал за ним. У машины он остановился и достал из кармана маленький зип-пакетик.

– Серегин ругаться будет, натоптали… Да еще и улику в руки брали…

Репейников мялся, пока Ломов отплевывался, полоща рот водой из бутылки, припасенной в машине для подобных случаев. «Сука и вправду. Хватанул эту свечку, ничего кроме нее как будто и не видел… Да и что? Если это тот мудак, а это – тот мудак, свои бы пальчики он не засветил. Не такой дурак, дурак ученый. Надо ждать экспертизы, найдут седативку, значит тот же. Нутром чую, знаю, это он, вернулся, падла!».

Ломов выпрямился, порыскал по карманам, выудил свечку, что положил к себе машинально. Черный фитилек надломился, но, в целом, без повреждений. Он молча протянул ее напарнику, тот запаковал в пакет и оставил держать в руках.

Опергруппу ждали уже молча, каждый в своих раздумьях.

Репейников уехал пробивать базы через два часа после приезда коллег, Ломов еще долго кружил рядом, куря одну за другой.

Криминалист на него даже не стал орать, все понял сам, умный дядька. Да и особо не нанесли грязи, сегодня подморозило, а они с Репеем зашли и вышли.

Работали долго. Пока все отсняли, пока все собрали, еще с телом возня… Воска наскребли для анализов. Набежали зеваки, пришлось напрячь участкового, чтобы блюдил за порядком, а не сигаретки стрелял («Кэмел синий? А мне больше обычный нравится!») и скучал рядышком.

«Прибежал местный смотритель, клялся, что ничего не знал, упал в обморок, откачали, упал еще раз, чуть Богу душу не отдал, был бы второй «жмур», комбо. Вокруг дорожки прибирал, внутрь не заходил: «А зачем? Замок висел и хорошо». Опросили его тут же. Не наш клиент, слепой крот со скрюченными от артрита пальцами, свечка в руках ходуном бы ходила, какая уж тут композиция! Но предупредили, чтобы никуда не уезжал. Надо понаблюдать, будет трястись в поезде или дома у себя?..».

Ломов ушел позже всех. Если раньше было просто паршиво, то сегодня к этому прибавилось воскрешенное чувство ненависти и острая потребность в нанесении расплаты за содеянное. Желательно, вне рамок закона. В ходе дополнительных мер.

Сова

За этот день она словила несколько приступов «отключки от реальности»: по дороге в магазин и домой, а также непосредственно дома – до и после диалога с матерью.

О том, что ее «выпадения» носят название «диссоциация», Сова узнала значительно позже первого случившегося эпизода. Да и сейчас она до сих пор до конца не уверена, что это именно оно.

«Ну, бывает, на мгновение как будто отключаюсь от сервера: не помню, кто я и где. Ну, проходит довольно быстро, как будто текстуры прогрузились и можно продолжать движение… Да, могу «уйти в себя», пока иду куда-либо и не могу выбрать упаковку печенья, потому что глаза буквально разбегаются, а мозгу не хватает мощностей для обработки информации… Может, причина не во мне, а в товарном обилии на полках? Конкретно в отделе со сладостями?.. Решение? Желание вызывает страдание, а значит, необходимо убить желание, чтобы не возникло страдания… Не есть печенье, раз не в состоянии сделать выбор».

Так она защищалась от самой себя, где-то на подкорке осознавая, что отсутствие выбора – это тоже выбор, порой не в ее пользу.

Разговор с мамой… Переписка в мессенджере. Она подгадала время ее обеденного перерыва на работе и в одном сообщении доложила все: и про увольнение, и про свои планы («Пока отдохнуть, вести «пассивный» поиск работы, подумать о смене сферы деятельности»), и про финансовую подушку. В общем, прокатала на мини-версии американских горок: плохо, терпимо, нормально, очень плохо, хорошо, что закончилось…

Мама не показала какого-либо сильного волнения (как и всегда). Не было ни звонков, ни особого удивления, ни эмодзи (а вот Сова таким, наоборот, грешила, один смайлик – ну вставить надо, особенно какой-нибудь глупый). Ответ матери, резюмируя, был следующий: «Делай как знаешь, можешь вернуться к нам, присмотришь за Ярославом, если что». Следом пришел банковский перевод в пять тысяч рублей.

Сова поблагодарила и заверила, что подумает. Потом залипла в окно, смотря сквозь свои цветочные горшки и ковыряя подушечкой пальца кожу головы. Одна из вредных привычек, когда она действительно уходила в глубокую задумчивость, словно погружаясь под воду. Мир вокруг терял четкость и осязаемость, посторонние звуки приглушались, даже воздух замирал… Этакий личный «момент вечности» или «прыжок веры» в тюк сена своей мозговой деятельности и психики, смотря с какой стороны посмотреть.

Она не замечала про себя, как возвращается обратно. Осознавала, что уже смотрит в экран или что-то печатает, или идет на кухню, или же делает заметку на бумаге… Но вот эта микросекунда между «до» и «после» была в недосягаемости.

К вечеру волнами стала накатывать тревога. «А вдруг не найдешь новую работу? А вдруг будет еще хуже? А вдруг денег не хватит? А вдруг с мамой что-то случится? А вдруг…» – и эти «вдруг» бились о ее хрупкую скалу спокойствия.

Она взмахнула рукой и произнесла сама себе вслух:

– Поживем – увидим, доживем – узнаем! Не пори горячку раньше времени, все!

Чтобы отвлечься, включила себе глупое шоу с примитивным юмором. Может, стоило и на что-нибудь высокоинтеллектуальное позариться, но не сейчас, не тогда, когда все… так. Эта как раз была та ситуация, когда градус понижать было даже нужно.

Один выпуск сменился другим.

Из-за снижения нагрузки на организм, засыпать стало сложнее, энергии оставалось больше, чем расходовалось. Чудом получилось задремать, но из сна выдрал звонок на телефон. Вибрация заставила вздрогнуть, от сна ни намека, а на экране – незнакомый номер. Два определителя номера заявили, что это – мошенники и трубку лучше не брать.

Она протяжно выдохнула и подождала, пока вызов закончится. На незнакомые номера она не отвечала из-за тупого детского страха. Очень давно на их единственный в семье мобильник тоже кто-то постоянно звонил и просил к телефону ее, маленькую, по имени-отчеству, еще в школу-то не ходившую! Родители (вернее, отец, мама просто была рядом) передавали телефон ей, незнакомый голос что-то говорил, но она и слова не могла разобрать, убегая в другую комнату в диком смущении.

Непрошенное воспоминание заставило что-то напрячься внутри. «А был ли голос? Ты его помнишь или… сама додумала? Неужели… Нет, голос был, чужой, но был…».

Главного пранкера не представлялось возможным допросить. От него остались документы, имя и хрупкая оболочка без царя в голове.

Репейников

Уже стемнело, когда Репейников, не дождавшись Ломова, положил готовый протокол на его стол. Собрал все подписи (понятых напряг, еще там, на месте), свел перечень обнаруженных предметов, побегал до Серегина… Но начальника все не было.

Пробил УДОшников, довольно быстро обнаружил парочку. Один, пока сидел, время зря не терял – нашел свою первую школьную любовь, по новой вскружил ей голову и уже год как отмечается в соседней области, живя душа в душу со своей зазнобой. Второй никуда не делся, мелькает периодически здесь же, строго отмечается и непременно с амбре из перегара и, почему-то, кошачьей мочи.

«Одна статья и два разных пути» – пожал плечами Репейников, просиживая в кабинете под треском ядовито-белых ламп.

Личность убитого тоже установили, еще там, в церкви. Понятые признали нелюдимого деда-соседа, дом которого был в пяти домах от его же места обнаружения. «Удобно, чертовски удобно».

Дедок доживал свой век в гордом одиночестве, с женой развелся еще лет тридцать назад, дети уехали в город покрупнее, завели собственных детей и об отце – ни слуху ни духу. Бывшая жена новость восприняла спокойно: «Отмучился!».

Звякнул телефон – смска от Серегина: «Ничего пока не нашли, анализы тканей только через недели две-три, материал плохой». Репейников ответил коротко, отправив эмодзи «окей».

– Снова глухо, – выдохнул он, потирая виски.

Из головы не выходили свечки. «И где достал столько?.. В действующей церкви? В каком-нибудь загашнике? Гаврилов-смотритель покрывает?.. Или просто заказал коробку на «Озон», не надо голову ломать».

Он открыл браузер – проверить свою догадку. Два слова в строке поиска и десятки страниц с коробками, связками, скрутками свечей. На любой вкус и кошелек.

От досады закрыл маркетплейс, перешел в поисковик и забил запрос: «ритуал + церковные свечи + убийство». Стало только хуже – местные журналисты уже накатали пару статеек про «страшное убийство в стенах заброшенной церкви» и «в городе орудуют сатанисты». Почитал комментарии, никакого конструктива, только возгласы ужаса и хаяние полиции. Ничего существенного.

Наткнулся и на какой-то паблик любителей трукрайма, что взял в работу новое убийство. Здесь было уже повеселее: и теории пошли, и ссылки на подобные случаи, правда, не у нас и не сейчас, а «давно и там», и приплетания, приплетания, приплетания…

Кто-то топил за обряды сатанистов (уж не журналист ли на «подработке»?), кто-то валил на оголтелых подростков, кто-то на зарубежного маньяка, о котором лет десять ничего не слышно и вот, нашел, где спрятаться, гад такой! Кто-то и вовсе присобачил стих, мол: «А вдруг? Кажется, это местный автор», увидев в нем слово «свеча» и общий мрачный посыл. Репейников прочитал все, даже дурацкий стих:

«Уверенная черта вверх, безвременный спуск вниз.Все, кто шли наверх, упали головой ниц.Молитвенный жест рук – до скрежета зубов:«Прошу. Прошу. Прошу.Я больше не протяну».Спасенье мое… Во мгле маячит огарок свечи,Окурок ли сигарет или просто фонарь… Ищи.Ищи меня до того, покамест я не найдусь,Ровно до того, как я к тебе вернусь.Вернусь всплеском волны, холодной каплей дождя.И, может быть, тогда, ты вновь вспомнишь меня».

Он перечитал стихотворение еще пару раз, пока не поймал себя на том, что пытается насильно связать дело со строчками. Слишком уж оно подходило и, одновременно, расходилось с тем, что ему довелось увидеть сегодня.

Скопировал пару верхних строк, нашел оригинал на крупном сайте для поэтов. Оказалось, у стиха есть продолжение, которое звучало уже с уходом в какие-то философию и бред:

«И ты растворишь в чае имбирь и кусочек льда.И, может быть, тогда ты взглянешь мне прямо в глаза.Холодок пробежит по спине, под ногти вонзятся иголки.Знала бы я тогда, как скребут под ложечкой волки,Как воют они в ночи, как им подвывают шакалы.Жаль, времени больше нет.Времени и не существовало.Выдумка людей, астрологов-астрономов –Всего лишь очередной повод для рамок/венков/медальонов.Впиваются стрелки в кожу как в странном ночном дурмане.Моя кожа – кожух – для дурацкого аппарата,Что не смыкает глаза ночами, все надеясь на что-то».

Репейников пролистал вниз. Ни комментариев, ничего. Разве что копирайт и плашка о том, что стих написан три года назад. «Три года назад. Не подходит. Или?..».

Он перешел на профиль автора и даже присвистнул. Еще стихов так шестьдесят навскидку. И, опять же, ни комментариев, ни фото, ни описания профиля, ничего. Какая-то странная и целеустремленная… немота.

Пробежался глазами по времени публикаций. «Регулярно пишет, страдалица». О том, что это «страдалица», сомнений не возникло. Во-первых, половая принадлежность в изученном им стихе, во-вторых, авторский псевдоним – «дочь декабря». Почти что закатил глаза, но тут же вспомнил свою электронную почту в юности, его – [e-mail]. Сдержался.

В общем-то стихи были… По большей части без рифмы, так называемые, «белые». Нет, была парочка гладких, даже отполированных – о природе, например, но все же основной пласт был занят болью. Предательство, болезненная влюбленность, поиски смысла жизни, ироничные с насмешкой над самой собой, философские… Отовсюду несло болью.

Самые ранние – самые неотесанные – кровили. Самые последние уже подлатанные – поспокойнее – упор на технику, это стало понятно даже ему, Репейникову, у которого по литературе была натянутая четверка.

«Видимо, тоже отмучилась» – усмехнулся он, пока закрывал страницы браузера.

Перед ним выскочило небольшое окошко с… виртуальной церковью. Икона, перед ней платформа со свечами, коробочка с этими же свечами и какая-то книжечка.

Репейников, на секундочку, охренел, мягко говоря. Рука замерла над крестиком, вспыхнул прямоугольник с предложением закрыть страницу, но палец не поднялся нажать на клавишу. «Наверное, случайно открыл, пока новости искал» – смекнул он и огляделся.

Кабинет был так же пуст, за дверью никого не было слышно. Он откинулся на спинку кресла, пялясь в экран. Провел рукой по волосам, явно споря с самим собой. Кресло заскрипело, он наклонился обратно к экрану и мысленно попросил, чувствуя, что покраснел впервые за долгое время: «Ну… Помоги. Нам бы тоже «инструмент» раздобыть… Похоже, мы сами не справимся. Не мне, Ломову, ему нужно, он же сгорит, если… Просто пожалуйста, ладно?». Он нажал по свечке и перенес ее на платформу. Она встала на положенное место, нарисованный огонек плавно затрепыхался.

Репейников кивнул и закрыл сайт, на душе стало полегче и спокойнее. На всякий случай подчистил историю браузера.

Верил ли он в Бога? Надеялся, но сам старался не лажать. Получалось не всегда.

Глава 4

Ломов

Всю ночь шел дождь, и наутро дороги покрылись ледяной глазурью. Люди передвигались по стеночкам, а особо смелые и с крепким вестибулярным аппаратом шли напролом, то скользя, то падая. Водителей было жалко, на шипованную резину явно переобулись не все. День обещал быть шумным, богатым на какофонию сигналов и очередей в травмпункте.

Ломов не постеснялся вызвать Репейникова, чтобы тот довез его на службу хотя бы в физической целости.

– Ебучий случай! – Ломов практически распластался на подходе к машине, но все же сумел удержать равновесие, растопырив руки. – Сегодня работенки-то младшеньким привалило, да?

Он занял пассажирское сидение рядом с Репейниковым и пристегнулся, не глядя на напарника. Достал пачку сигарет из кармана, но не закуривал, крутил в руках, взгляд был расфокусированным. Репейников осторожно глянул на начальника и аккуратно тронулся с места. Под колесами заскрипел лед.

Ломов эту ночь спал херово. То проваливался в сон, то всплывал на поверхность в холодном мерзком поту. Снился брат.

Эпизод из детства, когда он умотал с друзьями на рыбалку, а Витьку оставил дома одного, как тот ни упрашивал взять с собой. Почему не взял? Да западло было. Витька был младше на два года и требовал внимания брата, сыпал вопросами, щипался. Его друзья не хотели брать мелкого, который мог всю рыбу распугать, а Ломов-старший не хотел лишней возни с младшим. Хотелось побыть взрослым и думать только о том, вытянет ли его удочка рыбу потяжелее. Наличие брата рядом навесило бы грузило удушающего чувства ответственности.

Он, Кирюха и Леха приехали на речку. Свесили ноги и удочки со старого мостика и стали ждать. Тихо переговаривались, замолкали, услышав плеск, вглядывались в мутную воду, стискивая губы и прищуриваясь.