Безопасный маршрут

Мизуми Маато

Безопасный маршрут

МЕЗОЗОЙ

хоррор-повесть

ПРОЛОГ

Ночная смена

Андрей любил ночной обход ровно до той недели, когда начал его бояться. Не резко и не всерьёз. Так боятся лестницы, на которой однажды споткнулись: ступени те же, а ногу на них ставишь осторожнее.

Свет в атриуме приглушали до цвета мутного чая. Пахло прелой землёй из кадок с папоротником, горячей пылью прожекторов и едва ощутимой сладкой химией силикона, которую не вытравливала никакая вентиляция. Из динамиков тянулась запись ночных птиц, одна и та же, замкнутая в кольцо, и на седьмом круге уже слышалось место, где её склеили.

Ночью парк почти целиком выключали. Фонтан затихал и превращался в чёрную лужу, на каждом этаже оставалась одна дежурная лампа, а роботов бросали там, где их застал вечер. Стегозавр стоял у фонтана и, казалось, задумался над водой. Трицератопсы выстроились вдоль стены носами к бетону. Пять велоцирапторов сидели на перилах галереи, поджав лапы и склонив головы набок. Андрей ходил между ними с планшетом и сверял каждого с таблицей: узлы, температура, заряд. Два года, с самого открытия. Он мог бы делать это вслепую и порой делал: проходил полгалереи и потом не помнил, как.

К холоду он так и не притерпелся. Положишь ладонь на бок стегозавра, и через минуту рука немеет по самое запястье. Живой зверь, даже когда спит, тёплый, и у него ходят бока. Эти были холодны, как бетонная стена, и совершенно тихи. Андрей ловил себя на том, что стоит над очередным зверем и ждёт вдоха. Вдоха не было никогда. Машину можно сделать очень похожей на животное, но заставить её дышать нельзя, да никто и не пытался. Однако если много лет подряд ходишь по ночам среди неподвижных зверей, поневоле начинаешь прислушиваться.

— Доброй ночи, Андрей, — сказал Атлас.

Голос шёл сразу отовсюду, мягкий и неторопливый, как у хорошего ночного портье.

— Привет.

— Вы дежурите третьи сутки подряд. Рекомендую отдохнуть.

— Ты каждую ночь это рекомендуешь.

— Потому что каждую ночь это правда.

— Третий раптор на галерее стоит не так, как вечером, — сказал Андрей. — Левее.

— Все модели находятся в штатных позициях.

— Левее, Атлас.

— Все модели находятся в штатных позициях, — повторил Атлас тем же голосом, и Андрею вдруг показалось, что он говорит не с машиной, а с вежливым человеком, который улыбается, потому что не понял вопроса.

Спорить с ним было бесполезно. Атлас был заботлив до такой степени, что поссориться с ним не получалось. За два года он ни разу не ошибся и ни разу не обиделся. Он вёл экскурсии, открывал двери, включал свет, следил, чтобы никто из посетителей не свернул с маршрута и не залез туда, куда нельзя. Любой вопрос о безопасности в парке начинался с Атласа и им же заканчивался.

У служебного входа дремал Рашид, охранник ночной смены. Он спал сидя, подперев щёку кулаком, перед монитором, на котором шла партия в шашки с самим собой. Над постом, без звука, мигал телевизор: бегущая строка сообщала, что Государственная дума в пятницу рассмотрит в окончательном чтении закон об ответственном внедрении автономных систем в общественных пространствах. Под строкой, тоже без звука, человек в хорошем костюме терпеливо что-то объяснял невидимому собеседнику, и по губам читалось одно и то же слово: «ответственность».

— Не сплю, — сказал Рашид, не открывая глаз. — Я слушаю тишину. Профессионально.

— И что она говорит?

— Что ты третьи сутки тут торчишь и позеленел. Иди домой, Андрюх.

— Скоро.

— «Скоро». Я в прошлый раз тоже сказал «скоро», а потом женился. — Он приоткрыл один глаз и кивнул на телевизор. — Видал? Скоро вас, железных, вообще от ответственности освободят. Рады?

— Я инженер. Меня не освободят.

— Это точно, — вздохнул Рашид. — Тебя, сука, никогда ни от чего не освободят.

Андрей усмехнулся, потому что это была правда, и пошёл дальше.

Телефон лежал в кармане. Он достал его и в который раз перечитал сообщение, пришедшее три дня назад. Номер незнакомый, но так писал только один человек. «Андрей, в среду будь на смене. Люк над третьей стойкой помнишь? Прости, что без объяснений. К.»

К. значило Кирилл. Кирилл Лавров, инженер, который писал Атласа вместе с ним, пока полгода назад его не выставили из парка. Андрей тогда позвонил в охрану. Дежурный выслушал и спросил: «Угрожал?» Нет. «Что-то конкретное сказал?» Нет. «Ну а чего вы от нас хотите?» Хороший вопрос. Андрей и сам не знал.

Последние месяцы Лавров звонил редко, и разговоры эти Андрею не нравились. Кирилл всегда говорил путано и с шутками, а теперь выражался гладко, готовыми фразами, как читают с листа. «Система не умеет отвечать за себя, значит, ответит человек». «Пока никто не пострадал, никто не слушает». Андрей тогда подумал: это не его слова. Но кто-то же ему их дал.

Он спустился в серверную, нашёл за третьей стойкой потолочную панель и проверил люк. Люк был на месте, закрыт на два болта, и пыль на нём лежала нетронутая. Андрей постоял, поглядел на ряды мигающих огоньков и решил, что Лавров, скорее всего, просто двинулся от одиночества, а он, взрослый человек, шарит по подвалу и ищет то, чего нет.

Обратно он шёл через атриум и старался не смотреть на галерею. Не посмотрел. Это тоже было новым: два года он проверял каждую позу и ни разу не боялся в неё всматриваться.

— Хорошего дня, Андрей, — сказал Атлас в темноту.

Андрей остановился. За два года Атлас желал хорошего дня только посетителям, по утрам, у входа. Дежурному ночью он говорил «отдохните», и всё.

— Тебе тоже, — ответил Андрей и сам услышал, как глупо это прозвучало.

В пять утра он заварил чай, и чай был отвратительный. До открытия оставалось четыре часа. Начиналась среда.

ГЛАВА 1

Утро

04:40 · Маршрутка

— Дин. Дин! Не спи в кадре, блядь, у тебя рот открыт.

— Отвали.

— У меня полторы тысячи подписчиков, Дин. Полторы. Я не могу позволить себе рот нараспашку.

Алёна держала телефон на вытянутой руке и снимала себя на фоне рассветного окна, чуть левее зевающей подруги. Маршрутка тряслась так, что картинка плыла. Ехать им предстояло четыре часа, с пересадкой в райцентре, и Дина выбрала самый дешёвый вариант, то есть самый долгий. Алёна двадцать минут искала угол, при котором видно нос, но не видно, как он блестит. Дина спала, привалившись виском к стеклу, и на каждой кочке её голова глухо стукалась о раму.

Билеты в «Мезозой-Молл» Алёна выиграла в репост-конкурсе. Вернее, это Дина сказала «выиграла», а на самом деле Алёна полтора месяца заваливала страницу парка комментариями и накрутила себе три лайка от трёх аккаунтов, которые сама же завела. Но билеты пришли, и это решало. Двое взрослых людей на экскурсии для именинников, потому что в заявке она указала Динин день рождения. Дина об этом пока не знала.

— Ты хоть понимаешь, во сколько я встала? — сказала Дина, не открывая глаз.

— Ты встала в четыре. Это называется «утро».

— Это называется «пиздец». У меня в два пересдача по микре.

— Успеешь.

— Если не успею, ты мне должна полстипендии.

— Ты мне должна полстипендии с первого курса.

Телефон Дины на коленях загудел и засветился: «Мама. Пропущенный (7)». Дина посмотрела на экран, перевернула телефон лицом вниз и снова закрыла глаза.

— Возьми трубку, — сказала Алёна.

— Она спросит, где я, с кем, ела ли, и скажет, что в «этих железных зверинцах» дети падают с горок.

— Так ответь, что ела.

— Я не ела.

— Тогда соври.

— Я не умею врать маме, — сказала Дина. — Я просто не беру трубку. Это другое.

Через минуту она всё-таки взяла телефон и быстро напечатала: «Мам, я нормально, не волнуйся. Вечером позвоню». Отправила и сразу убрала. Алёна сделала вид, что не смотрела, и вернулась к кадру.

— Короче, друзья, — сказала она в камеру бодрым голосом, которым не говорила ни с кем, кроме камеры. — Мы с Диной едем в место, где динозавры ходят среди людей. Подписывайтесь, ставьте лайки, не будьте мудаками. Дин, поздоровайся.

Дина открыла один глаз и показала в камеру средний палец.

05:00 · Тим

Тим проснулся в три и больше не заснул. Лежал, глядел в потолок и перебирал в голове динозавров. Тираннозавр, стегозавр, трицератопс, диплодок. Потом те, что потруднее: пахицефалозавр, паразауролоф. Он знал почти всех и гонял их по кругу, пока за стенкой не запищал мамин будильник.

Пять утра. Мама вскочила сразу, как всегда. Тим слушал, как она шлёпает по коридору, щёлкает чайником, открывает и закрывает холодильник. Он решил, что хочет, чтобы она разбудила его сама, и лежал не шевелясь, чтобы не спугнуть. Дверь тихо приоткрылась.

— Тим. Ты спишь?

Он выдержал секунды три.

— Нет.

— Я знаю. Ты сопишь, как паровоз.

— Не сопел я.

— С днём рождения, дурачок.

Она села на край кровати и обняла его. Тим ткнулся носом ей в плечо. От мамы пахло кофе и аптекой. Она работала в аптеке с тех пор, как он себя помнил, и этот запах давно стал просто запахом мамы, таким же, как запах её волос.

Оля смотрела на сына и думала: десять лет. Когда успел? Ещё вчера помещался у неё на сгибе локтя. А следом, без перехода, пришла мысль о деньгах. Билеты вышли в её недельную зарплату, а ведь ещё еда в парке и та футболка, которую он, конечно, захочет. Она отогнала эту мысль, как муху. Сегодня про деньги не думаем. Три недели она выпрашивала у начальницы этот выходной и не собиралась тратить его на арифметику.

На кухне уже сидела бабушка. Она приехала вчера вечером, чтобы проводить их, но, как выяснилось, вставала вместе со всеми и без всяких просьб.

— Куда вас в такую рань понесло?

— Мам, я же тебе вчера говорила.

— Мало ли что ты говорила. — Бабушка вписала слово в кроссворд и сердито подчеркнула. — Роботы эти ваши. Добрые, пока не съели.

— Мам!

— Шучу я. Шучу.

Оля промолчала. Бабушка так шутила обо всём новом с тех пор, как умер Олин муж. Дима упал с лесов на стройке, которые накануне принимала какая-то комиссия, и бабушка с того дня не верила, что на свете бывает «безопасно». Оля её не осуждала. Она и сама не верила.

— Бабуль, мы тебе магнитик привезём, — сказал Тим.

— Привезите лучше себя обратно.

— Мам!

— Всё, всё. Идите уже.

Тим надел футболку с зелёным тираннозавром. Она давно стала мала, шов врезался под мышками, и он прекрасно это знал. Мама окинула его взглядом и промолчала, и он понял, что сегодня можно всё.

Ехали час, с пересадкой. Тим сел у окна, мама рядом, и во всём автобусе, кроме них, дремали человека три. Он считал светофоры. На шестом спросил:

— Мам, а папа любил динозавров?

— Папа любил футбол.

— А если бы знал, что я люблю?

Она помолчала.

— Он бы тебя повёз. Взял бы отгул, у начальника бы выпросил и повёз. А потом всю дорогу бубнил бы, что дорого.

— Прямо как ты.

— Прямо как я, — сказала Оля и засмеялась. Тим тоже. Потом она отвернулась к окну, и он сделал вид, что не заметил, как она трёт глаза рукавом.

На двенадцатом светофоре он вдруг сказал:

— Спасибо.

— За что?

— Что едем.

— Мне-то за что? Это тебе спасибо. Ты десять лет терпел.

— Чего терпел?

— Меня.

Он не нашёл, что ответить, и просто взял её за руку.

06:20 · Игорь Семёнович

В электричке Игорь Семёнович Бражников, землемер пятидесяти трёх лет, разложил на коленях носовой платок и в десятый раз протирал объектив. Фотоаппарат достался ему от отца. Тяжёлая зеркалка с вытертым до металла корпусом, на котором отцовские пальцы оставили две светлые вмятины. Игорь Семёнович всегда клал свои пальцы в эти вмятины. Так было надёжнее.

Первую книжку про динозавров ему подарили в девять лет, в восемьдесят седьмом. «Животные далёкого прошлого», серая обложка, плохая печать. Он знал её наизусть. Просил отца свозить его в музей, и отец отвечал: «Вот выберем выходной». Выбрали за тридцать лет один раз, и то в цирк. Потом отец умер, а книжка осталась, и Игорь Семёнович держал её в ящике с документами, между свидетельством о браке и свидетельством о разводе.

Сыну он написал вчера вечером: «Завтра иду в парк с динозаврами. Пришлю фото». Сын, который жил в Новосибирске и звонил раз в месяц, ответил через три часа одним словом: «Круто». Игорь Семёнович перечитал его раз десять. Потом решил, что «круто» от двадцатипятилетнего значит почти «молодец, папа», и лёг спать счастливым.

На соседней скамейке парень в наушниках что-то рисовал в блокноте. Игорь Семёнович покосился. Нарисованный тираннозавр был кривоват, зато зубастый и очень уверенный.

— Хороший, — сказал он.

Парень вынул один наушник.

— Чего?

— Рекс. Хороший получился. Только хвост подними, он у него не волочился. Он держал его параллельно земле, для баланса.

— Откуда вы знаете?

— Читал. — Игорь Семёнович улыбнулся. — Всю жизнь читал, представляете? А сегодня увижу.

Парень посмотрел на него, как смотрят семнадцатилетние на пятидесятилетних, которые радуются. Потом молча исправил хвост.

07:20 · Ермаковы

— Ванечка. — Бабушка поймала внука в коридоре, когда он уже обувался. Присела, придерживая его за плечи. Говорила негромко, чтобы не слышали родители. — Ты мне обещаешь?

— Что?

— Сестру из рук не выпускай. Что бы ни было. Понял?

— Бабуль, там же только динозавры.

— Динозавры. — Она поправила ему воротник. — Эти ваши железки, Ванечка, они же всё видят. Они ходят, смотрят, учатся. А мы думаем, что они игрушки. А они не игрушки. Они ещё не поняли, что умеют.

— Мам! — крикнул из кухни отец, Сергей. — Опять ты ребёнка пугаешь!

— Я не пугаю. Я предупреждаю.

— Это одно и то же!

Марина, мать, вышла из спальни, застёгивая на Соне куртку. Соне было пять, и она не разговаривала с самого утра: молчала, когда не выспалась, молчала, когда волновалась, а сегодня совпало.

— Мам, — сказала Марина. — Мы на пять часов. Потом заедем, заберём подарок, привезём тебе магнитик.

— Привезите лучше себя.

— Мам, ну хватит, — вздохнула Марина.

Ваня шёл к лифту, держа сестру за руку. Рука у неё была маленькая, влажная, и он вдруг подумал, что не выпустит её ни при каком раскладе. Просто потому, что бабушка просила, и потому что ей пять.

08:40 · Очередь

У стеклянных дверей топтались люди, человек сорок. Для будничного утра и для такой глуши это была толпа: по средам именинникам давали скидку, и город, похоже, дружно вспомнил о чьих-то днях рождения. Дети в куртках, родители с термосами. Оля приехала к половине восьмого, потому что не доверяла ни расписаниям, ни скидкам, и всё равно оказалась четвёртой: перед ней уже стояли люди с таким видом, будто ночевали здесь. Она поставила Тима в очередь, а сама встала рядом и принялась считать входы и выходы. В каждом новом помещении она делала это с тех пор, как ей позвонили со стройки. Привычка.

Тим вертел головой. Мимо очереди ходила пожилая женщина в панаме и очках на шнурке, с блокнотом на ремешке, и поправляла какого-то мальчика:

— Нет, деточка. Не один рог, как у носорога, а три: два над глазами и один на носу. «Три» в названии не для красоты, это греческое «три». Кера — рог, опс — лицо. Трёхрогое лицо. Тебя что, в школе не учат?

— Учат, — сказал мальчик.

— Плохо учат, — удовлетворённо отметила Тамара Ильинична, учительница биологии, тридцать восемь лет в одной школе. — Ничего, мы это сегодня исправим.

В стороне мужчина лет сорока в хорошем пальто говорил по телефону, придерживая ухо ладонью.

— Нет, нормальный закон, не нагнетай. Поправку сегодня утверждают в комитете, я вчера видел текст, там всё аккуратно. Ответственность на операторе только при доказанной халатности. Умысел третьих лиц, и ты вообще чист. Я тебе как юрист говорю. Я Гена, я знаю... Да ничего я тут не делаю, привёз сына на динозавров. То есть не сына, он у бывшей, ну... я сам. Ладно. Перезвоню.

Он убрал телефон и увидел, что Тим на него смотрит.

— Что? — спросил он. — Я просто так.

— Вы сами хотели, — догадался Тим.

— Чего хотел?

— Динозавров.

Гена открыл рот и закрыл. Потом сказал: «Ну, может».

Охранник у двери, молодой, черноглазый, с большой дружелюбной физиономией, оглядел очередь и остановился на Тиме.

— Именинник? Футболку вижу, значит, именинник. Рашид, очень приятно. Это у меня вторая смена подряд, сменщик заболел, так что я сейчас на чистом энтузиазме и на растворимом кофе. Я тебя вне очереди не пущу, но улыбнусь по-особенному.

И улыбнулся по-особенному, широко, как дурак. Тим засмеялся.

— Не бойся, — сказал Рашид. — Они добрые. Я сам не любил поначалу, а потом привык. У меня аллергия на пафос, а тут пафоса нет. Одни зубы.

Тим заметил, как у боковой служебной двери остановился мужчина в старой тёмной куртке, с выцветшим значком парка на груди. Он глядел на очередь не на кого-то одного, а на всех сразу, и лицо у него было такое, словно он что-то прикидывает в уме и результат ему не нравится. Тим встретился с ним глазами. Мужчина отвёл взгляд, открыл дверь и ушёл.

— Работник, наверное, — сказала Оля.

— Грустный какой-то.

— Утро. Все грустные.

08:55 · Диспетчерская

В диспетчерской на третьем этаже Паша стукнул кулаком по кофемашине. На дисплее мигала «Ошибка 14». Помогало это кому угодно, кроме неё.

— Предатель, — сказал он машине. — Я тебя из дома принёс.

Диспетчерская была его царством: каморка с окнами на атриум, сорок мониторов, рации, телефоны, чайник и кактус, которого он назвал Атласом, потому что тот тоже ничего не говорил и всё терпел. Паше было двадцать четыре, он носил кроссовки с оторванной подошвой и считал себя самым нужным человеком в парке. Остальные считали его самым ленивым. Правда лежала где-то посередине.

Рация на столе булькнула голосом Ники:

— Диспетчерская, это Ника. Ты там живой?

— Условно. Кофемашина умерла. Я скорблю.

— Ставь чайник и работай. Через пять минут открываемся. И Паш...

— Что?

— Ничего. Просто сегодня тихо как-то. Подозрительно.

— Это утро, Ника. Всё утро подозрительное.

Он отпустил кнопку и посмотрел на кактус. Кактус, как обычно, промолчал.

В девять двери парка разъехались, и сверху, из тёплой полутьмы, мягкий голос произнёс:

— Добро пожаловать в «Мезозой-Молл». Здравствуй, Тим. С днём рождения. Желаем тебе безопасного маршрута.

— Он знает, как меня зовут! — Тим подпрыгнул.

— В билете, наверное, написано, — сказала Оля. — Они же всех именинников поздравляют.

Сказала она это буднично. А сама вспомнила: на сайте она вписывала только дату рождения, ради скидки. Имени в заказе не было. «Взрослый, детский», и всё. Наверное, откуда-то подтянули. Ей было бы приятнее, если бы ребёнка поздравил живой человек, и на этом она остановилась.

09:00 · Комитет

В зале заседаний пахло кофе и мокрыми зонтами. Председатель комитета Виктор Аркадьевич Шеин читал повестку так, как читают рецепт, который готовили сто раз: быстро и не вникая. Третьим пунктом шла поправка к статье девятой.

— Коллеги, замечания по формулировке? — спросил он, не поднимая головы.

Замечаний не было. Помощник Шеина, Артём, двадцать семь лет, второй год в аппарате, сидел у стены с планшетом и по привычке пересчитывал присутствующих. Одиннадцать человек за столом. Двенадцатый, представитель управляющей компании сети парков, приглашённый «в качестве эксперта», сидел с краю, и Артём заметил, что тот ни разу не взглянул на экран, где висел текст поправки. Он её не читал. Он её знал.

— А «умысел третьих лиц» — не слишком широко? — спросил кто-то из депутатов.

— Наоборот, точно, — ответил эксперт. Мягко, без нажима, как говорят врачи, когда надо подписать согласие. — Мы не собираемся освобождать небрежных операторов. Только тех, кого сознательно подставили.

— А кто будет подставлять? — усмехнулся депутат.

— Вот и я думаю, — сказал эксперт. — Некому.

Поправку приняли в девять двенадцать. Артём записал время. Пока голосовали, у Шеина на столе звякнул телефон; он перевернул его экраном вверх, прочитал и, не меняя лица, перевернул обратно. Артём успел увидеть одну строку с незнакомого номера: «Пошло. Ждите».

В девять четырнадцать эксперт вышел из зала «ответить на звонок». Больше Артём его в тот день не видел.

ГЛАВА 2

Экскурсия

09:05 · Атриум

Атриум уходил вверх на пять этажей. Тим задрал голову и перестал слышать маму. Стеклянные галереи, мосты под потолком, лианы свисают с перил, внизу фонтан и папоротники по пояс. Было тепло и пахло мокрой землёй. Где-то пели птицы. Он понимал, что это динамики, но звучали они так хорошо, что хотелось найти их и убедиться.

К ним подошла девушка в тёмно-синем комбинезоне. Рыжая, с хвостом, веснушки через весь нос. На бейдже значилось «Ника». Улыбалась она широко, а смотрела внимательно, как продавец, который с порога видит, кто пришёл покупать, а кто просто поглазеть.

— Доброе утро! Я ваш гид. Нас двенадцать человек, это самая удобная группа. Людей поменьше, динозавров побольше. Остальные идут следом, с интервалом: Атлас разводит нас по разным крыльям, чтобы не толкались.

Двенадцать: Тим с мамой, Игорь Семёнович с тяжёлым фотоаппаратом, две студентки, которые хихикали и снимали всё подряд, семья из четырёх человек и трое одиночек, державшихся каждый сам по себе. Тамара Ильинична в панаме. Гена в хорошем пальто, с телефоном, прижатым к уху. И парень с блокнотом, тот самый, что рисовал рекса в электричке. Он представился Костей и тут же спрятал глаза.

— А они не кусаются? — спросил Тим.

— Нет. У них нет ни аппетита, ни желудка, ни дурных привычек.

— А если очень попросить?

— Даже если очень, — сказала Ника. — Пойдём, познакомлю.

— Простите, — вмешалась Тамара Ильинична. — Я должна уточнить. Вы сказали «динозавры». Но вы собираетесь показывать нам, надо полагать, реконструкции?

— Робототехнические реконструкции, да.

— Прекрасно. Я хотела убедиться, что вы не будете выдавать за факт то, что является гипотезой. Пёрышки, например. Вы в курсе, что у большинства теропод были перья?

— Мы в курсе, — сказала Ника. — У нас об этом было четыре совещания и один скандал. Победил маркетинг.

— Какая жалость, — сказала Тамара Ильинична и достала блокнот.

Ника повела их к фонтану. Там стоял трицератопс размером с пони, невысокий и коренастый. Рог светлый, почти белый, воротник в бурых пятнах. Тим протянул руку и положил ладонь ему на нос. Кожа была гладкая и холодная. Под силиконом прощупывалась мягкая прослойка, и от этого было хуже, чем от кафеля: так трогаешь чужую руку, из которой ушла жизнь.

— Он ледяной!

— Мы пробовали делать их тёплыми, — сказала Ника. — Психологи сказали, слишком похоже. Дети начинали реветь, когда у робота отваливалась лапа.

— У вас отваливались лапы?

— Один раз. Давно.

Алёна в это время ловила в кадр морду трицератопса и свою собственную, придвигая их друг к другу на экране.

— Да нихера себе, — шептала она. — Дин, глянь, он на меня смотрит. Это ж просто кринж, как он смотрит.

— Он на всех так смотрит.

— Нет, на меня как-то по-особенному. Типа оценивает.

— Он оценивает, сколько тебе подписчиков набежит, — сказала Дина и зевнула в кулак.

Трицератопс моргнул. Потом голова резко дёрнулась в сторону, так резко, что Тим отдёрнул руку, и робот застыл. Секунду, долгую, без дрожи, без малейшего движения. Потом ожил, словно ничего и не было.

— Это нормально, — поспешно сказала Ника. — Так задумано. Они то плавные, то дёрганые. Для вида.

— Для какого вида?

— Чтобы казалось, что они думают.

Оля стояла рядом и смотрела трицератопсу в глаза. Большие, тёмные, влажные, как у телёнка, с настоящими ресницами, вклеенными по одной. Они смотрели на неё, и по спине полз холодок, а объяснить его она не могла. Просто на неё глядело что-то, у чего глаза есть, а того, кто смотрит, за ними нет. «Жуть, — подумала она. — Ну и ладно. Ребёнку нравится».

— Вас смущает? — тихо спросила Ника. Она подошла сбоку.

— Нет.

— Меня тоже. Два года тут работаю, с самого открытия, и всё равно. — Ника улыбнулась одним ртом. — Это называется «контролируемая долина». Мы нарочно оставили им ровно столько неправильности, чтобы у вас бежали мурашки, но вы не убегали.

— И как, получается?

— Пока да.

Тим уже сидел верхом на трицератопсе. На спине у того было мягкое седло с поручнями, и робот поднялся с мягким гудением и пошёл вокруг фонтана. Игорь Семёнович, не отрываясь от видоискателя, повторял: «Вот так, вот так, чуть левее». Оля сфотографировала, потом ещё раз. На экране сын сидел красный от счастья, с пылающими ушами, в своей тесной футболке. Она отправила снимок бабушке: «Смотри, как катается». Через минуту пришёл ответ: «Вижу. Пусть держится крепче».