21:21

— Хм... Ты и вправду абсолютно не ценишь своё тело, — заключил он, и в его голосе звучало не гневное раздражение, а странная, усталая досада, почти разочарование.

Хлопок.

Не звук. Вспышка в мозгу. Белые искры перед глазами. И сквозь них — обрывки воспоминаний: Нингир. Поцелуй. Отказ.

И рядом — тень, насмешливый голос Нура: «Тело... как монета. Это торг у обочины».

Дежавю. Не память. Призрак, врезавшийся в реальность. Её нутро сжалось в тугой, болезненный комок и завыло сиреной: БЕЖАТЬ. Адреналин ударил в виски, затуманив зрение. Комната поплыла. Куда? Глухой вопрос повис в пустоте. Она стояла, ухватившись за спинку стула, отсчитывая удары сердца, пытаясь зацепиться взглядом за что-то реальное.

Стоп.

Кто он? — мысли метались, как пойманные птицы. Или это всё... Игры разума? Я схожу с ума?

Её взгляд, лихорадочный, выхватил на полке в гостиной часы. Обычные, дизайнерские, со стрелками, время соответствовало реальности. Она подошла, почти подбежала, и схватила Чон Рёна за запястье с такой жадной силой, что он нахмурился. Её пальцы впились в его кожу, отыскивая на запястье знакомую форму, циферблат.

— Это... это часы? — её голос сорвался, стал тонким, почти детским. Она пыталась разубедить саму себя. Развеять кошмар логикой.

Не понимая мотива её внезапной паники, он молча щёлкнул едва заметную кнопку сбоку украшения. Под откидной панелью открылся минималистичный цифровой дисплей. 10:41. Никаких стрелок. Никакого обсидиана.

Не швейцарские. Не чёрные. Не 21:21.

Она тут же перевела взгляд на часы на полке. Сравнила. Те же 10:41.

Выдох. Долгий, содрогающийся. Воздух снова пошёл в лёгкие. Напряжение в мышцах медленно, тягуче схлынуло, оставив после себя не облегчение, а густую, липкую подозрительность. Она отпустила его руку, отступила на шаг.

Разум успокаивал: Совпадение. Эхо прошлого.

Но где-то в самом тёмном уголке сознания, где жили воспоминания о кристальном мире, что-то шептало: а если это не совпадение? А если он просто... просто что?!

Паника отступила. Но борьбу внутри — между желанием верить в нормальность и знанием, что нормальности для неё больше не существует — теперь не унять.

В реальность её вернул его голос, уже со стороны выхода:

— Задержишься здесь на два-три дня. Пока не утихнет ажиотаж. С фотографиями работают, но ничего не гарантирую.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и ушёл через тот же стеклянный куб-лифт, который привёз их. Через минуту его спорткар уже выезжал из витрины-гаража, растворяясь в потоке Сеула. Он уехал жить своей жизнью — со съёмками, встречами, славой.

Она осталась. Заложницей в его дворце. Таком же безупречном, неприступном и отстранённо роскошном, как у Нингира. Только стеклянном и в её мире.

Что ж, теперь появилось время — чтобы вспомнить всё. И понять, как далеко она зашла.

Глава 17

Сомнамбула

POV Пак Чон Рён

Студия была идеальной пустотой. Ни звука, кроме гула кондиционера. Здесь, в этом забытом всеми пространстве, Чон Рён наконец мог позволить себе быть не собой. Вернее, быть другой своей частью. Той, что дремала под слоями светской скуки и творческих кризисов. Стражем Врат. Принцем Кишар-дуру.

Шагнуть за грань просто так не получалось. Только во сне — когда сознание отпускало тело, а тело позволяло себе забыть, что оно всего лишь земная проекция. Это был не выбор, а принудительный механизм, вшитый в саму природу таких, как он — Глифов. Уснуть в её присутствии, рядом с этой ходячей аномалией, было немыслимо. Тем более она уже начала что-то подозревать. Единственный способ связаться со своими — уйти и дать телу то, что ему нужно: глубокий, безмятежный сон, чтобы сознание могло скользнуть через Врата.

Закинув ноги на спинку дивана, он позволил мыслям, которые гнал прочь в её присутствии, вернуться.

Пророчество. Что я о нём вообще знаю?

Клочки. Обрывки. Слушал вполуха, как обычно.

Нингир и Хульда должны были пожениться. Форма и Энтропия — в одной крови. Ребёнок — как ключ, который всё запирает. Гарантия. Мир.

Однако Хульда захватила трон. Разорвала помолвку. Убила отца. Кровь чистой Энтропии теперь недоступна.

Была же ещё одна. Младшая. Зиму, вроде. Похищена в младенчестве.

Похищена, но не убита. Зачем похищать, чтобы потом убить? Проще растворить на месте.

Значит, спрятали. Где? В другом мире.

Сделали человеком. Заперли в плоть.

Рён сел. Сердце стучало глухо, где-то в горле.

Допустим, Ли На — это Зиму.

Тогда почему я не чувствую в ней энтропию? Она есть, но какая-то... глухая. Как будто под водой. Или спит. Или блокирована.

Он не знал этих слов. «Блокирована» — не его язык. Но по-другому не объяснить.

Зачем же Нингир её отпустил?

Нингир — фанатик. Он не отпускает то, что ему нужно. Никогда. Если пророчество, если долг — будет держать, проверять, ждать.

А он… просто дал ей уйти?

Не похоже.

Значит, либо не понял, кто она. Увидел просто земную девчонку, что попыталась купить его телом. Для него это не выбор. Не резонанс. Торг. И отбросил её, как бракованную деталь.

Либо: понял. И тогда её побег — не случайность. Часть плана. Проверка. Или приманка.

Но для кого?

Рён потёр переносицу. Голова раскалывалась. Мысли путались, как нити в узле, который он не умел распутывать.

От кого она бежит? С таким ужасом — будто за ней сама смерть по пятам идёт.

В Кишар-дуру ей путь закрыт. Да и страха она перед Нингиром не испытывала.

Значит, опасность здесь. В этом мире. Среди людей.

Или… агенты Хульды. Может, Протеи тоже уже вышли на её след?

Чон Рён провёл ладонями по лицу

Нужен план.

Во-первых, разобраться с пророчеством.

Он всегда избегал этих сказаний. Младший сын, страж Врат — ему ли до судеб миров? А теперь придётся.

Во-вторых, понять, почему она бежит.

Природа Глифа шептала: «Доложи Нингиру. Это важно». А внутри — другое. Не долг. Не сострадание.

Закрыл глаза — и она возникла сама собой. Не образ, не лицо. Ощущение. Как будто кто-то слабо, но непрерывно дышал у него под рёбрами. Тепло. И свет.

Она не звала. Сам потянулся.

Рён усмехнулся одними губами. Игра, в которую он ввязался, начинала пахнуть чем-то серьёзным.

Это не любовь. Это даже не симпатия. Это… шанс. Заполучить то, что брат хочет, но не получает.

Она — не его птичка. Она — его козырь. И он не отдаст её Нингиру. Пока сам не поймёт, кто она, чего боится и почему её страх… пахнет границей. Тем местом между мирами, которое он охранял тысячелетия.

Откинувшись на подушку, Чон Рён понял: выбора не было. Он уже сделал его.

Выставил на часах 21:21. Координаты перемещения. Частота, где границы между слоями истончаются. Временной проход для путешествия сознания. Тело расслабилось, дыхание замедлилось. Сознание начало тонуть в тёплой, тяжёлой тьме, унося его туда — в место, где можно было задать вопросы Монолиту и, может быть, найти ответы в хрониках Кишар-дуру.

Сон настиг его стремительно, открывая Врата.

Глава 18

Союз одиночек

Он вернулся домой спустя двое суток.

Ожидаемо, её уже не было.

Проверив камеры, он увидел, как птичка, облачённая в его базовый комплект конспирации айдола — чёрный худи, маску, мешковатые штаны — вышла через служебный ход, ускользая от роя папарацци, уже осадившего центральный въезд.

Снова.

Он не станет искать. Не станет ловить. Она сама прилетит. И ещё не раз.

***

Спустя несколько дней он выложил пост: фото того самого красного пиджака, развешенного на манекене, как арт-объект. Подпись:

«Тот самый белый, что стал red flag»

В стиле чондэтмаль — того самого корейского искусства сохранения лица — сдержанно, вежливо, но по-своему провокационно. Объяснил, что пиджак на девушке в клубе был актом базовой человеческой приличности: она испортила платье, он отдал верхнюю одежду, чтобы та могла прикрыться. Никаких отношений. Никакой тайны. Жест, достойный каждого члена этого общества.

Поблагодарил фанатов за поддержку, искренне извинился за доставленное неудобство, которое «ввело в заблуждение», и попросил удалить фото и комментарии.

Так — по-айдольски. Так — по-корейски.

С издательствами вопрос решили проще: влияние агентства и его имя было достаточно, чтобы появились «оправдательные» статьи — с размытыми лицами, с акцентом на «благородный поступок звезды», а не на «загадочную иностранку».

Скандал не исчез. Но перестал быть про неё.

Стал про него.

А это значило — она свободна.

***

Утром он обнаружил на столике коробку от курьерской службы.

Обратный адрес — неизвестен. Но знак, тонкой ручкой на углу крышки, сразу всё прояснил: иероглиф «Разрушение».

Он усмехнулся собственной догадке.

Открыл.

Внутри — тот самый чёрный худи, маска, штаны.

Вернула.

На дне — листок в милом мультяшном дизайне и номер телефона. Без подписи. Без слов. «Я здесь».

Так началось то, что не начиналось. Не любовь, а союз одиночек, не страсть, а тихий, дерзкий комфорт. Не романтика, а совместное выживание в разных мирах.

***

Эти отношения случились — как естественное продолжение тишины после скандала. Безмолвный договор между двумя существами, которые слишком долго притворялись целыми.

В её безрассудстве он нашёл то, чего не хватало его гению: чистую, дерзкую реакцию.

В его отстранённости она находила островок покоя, где можно было быть, не играя роль выжившей.

Они говорили о том, о чём не принято говорить. О форме облака за окном. О вкусе виски, который он ненавидел, но пил из упрямства. О глупом мультфильме, который она смотрела в приюте, притворяясь, что это — её дом.

Их странная близость исцеляла.

Однажды она зашла в его домашнюю студию — просторное помещение, залитое синим неоном ночного Сеула. Пол — гигантский белый холст. Вокруг — беспорядок: банки, кисти, молчаливое ожидание.

Чон Рён стоял посреди, в одних широких хлопковых брюках, застывший, как статуя разочарования — и смотрел на пустоту, слушая пустоту внутри.

— Медитируешь что ли? — спросила она.

Он не ответил.

Она подошла, села на пол, обмакнула кисть в ядовито-оранжевую краску — и провела один дерзкий, кривой мазок. Потом — другой. Потом — по его предплечью, перечёркивая сложную татуировку.

Он вздрогнул. Не от боли. От вторжения. Посмотрел на неё.

В её глазах — не извинение. Вызов.

«Теперь ты».

Он взял ультрамарин и начал рисовать на ней. По руке. По ключице. По шее. По щеке.

Это был диалог. Его мазки — ответ на её мазки. Цвет — спор с цветом.

Вечер превратился в перформанс. Кисть — пальцы. Пальцы — губы. Краска смешалась с потом, ласки — с рисунком. Он творил на ней и через неё. И в этом был творческий оргазм, острее любого физического.

Она позволила. Позволила быть странным, одержимым, настоящим.

Позже, когда они лежали на испорченном холсте, размазав синий и оранжевый в фиолетовую слякоть, он коснулся губами кончика её носа. Но ничего не сказал.

***

Так прошло несколько месяцев. Их странная связь стала привычкой, которую никто не называл вслух. А потом, холодной осенней ночью, Ли На приехала в его студию — в старом худи и мешковатых трениках, болтавшихся на её тонкой фигуре.

Он сидел за столом, перед ноутбуком, в наушниках — что-то правил, бормотал, злился. Пальцы барабанили по столу. Она — на диване, с планшетом, молча переводила текст. Строчки расплывались, она не читала. Слушала его дыхание. Сбитое. Злое.

Воздух сгустился.

Он вдруг бросил наушники на стол — глухой удар пластика — и вышел на балкон.

Она встала. Подошла к его ноутбуку. Надела наушники.

Когда он вернулся, она уже сидела в его кресле, с закрытыми глазами. Где-то в его мире. В музыке, которую он не показывал никому.

Он опустился на пол у её ног. Не двигался. Просто смотрел.

Микроморщинки у глаз, когда ей нравилось. Вена на шее, пульсирующая в такт биту. Дыхание — спокойное, глубокое. Она не слушала музыку. Она была внутри неё.

Она открыла глаза. Протянула руку, взяла его сигарету, сделала затяжку — и тихо сказала:

— Хочу тебя.

Он не ответил. Знал: она не просит секса. По крайней мере — не только секса.

Он встал. Снял с неё худи — не резко, не как срыв, а как раскрытие. Потом сам опустился в кресло, развернул её к себе спиной — и усадил к себе на колени.

Его руки проникли под ткань её штанов. Ладони — неспешно, по коже, без спешки, без иной цели, кроме прикосновения как языка.

Мир сузился до вибрации в костях и его взгляда в отражении экрана. Она дрожала. Голова откинулась на его плечо. Дыхание — прерывистое.

Он довёл её до пика, не переступая черты. Без проникновения. Медленно. В такт этой странной, живой музыке.

Он не требовал. Он вёл — пальцами, ладонями, дыханием в её шею — туда, где оргазм не взрыв, а затишье после грозы.

И когда она застыла, задержав дыхание, — он не двинулся. Осторожно прижал её ближе, принимая её дрожь как дар.

Она чувствовала его возбуждение. Твёрдое. Терпеливое. Один шаг — и граница исчезнет. Но тогда все его слова про обесценивание ею собственного тела станут правдой.

Она хотела его. Но больше хотела не дать ему повод сказать: «Я же говорил».

Когда она пришла в себя, он с благодарностью, уже по привычке, коснулся губами кончика её носа.

На этот раз она улыбнулась — тихо, про себя. Этот глупый, неуместный жест стал самым надёжным в её новом, шатком мире.

Где-то в бесконечном коридоре её кошмарных снов она снова будет бежать. Но теперь, возможно, у неё появился якорь. Маленький. Глупый. В виде поцелуя в нос.

Разглядывая его татуировки — сложные, провокационные, полные скрытых смыслов, — Ли На сказала вдруг:

— Тоже хочу себе.

Он молча достал пачку сигарет, стукнул ею по ладони, чтобы вытрясти одну. Затем поставил на стол пустую хрустальную рюмку.

— Кури. Пепел — сюда.

Она фыркнула, но подчинилась. Закурила. Дым повис в воздухе, смешавшись с приглушённым светом экрана ноутбука. Пепел упал в рюмку — чёрный, мелкий, почти пыль.

Он снял с пальца тонкое серебряное кольцо — не украшение, а артефакт, часть его личного кода. Острым краем провёл по внутренней стороне запястья.

Капля крови упала в пепел.

Он взял тонкую кисть для каллиграфии, смешал пепел и кровь — не до однородности, а до живой, тёплой грязи.

— Дай руку.

Она протянула левое запястье.

Он рисовал медленно, почти с религиозной точностью: маленький символ — ни иероглиф, ни буква, ни руна. Что-то его собственное, рождённое в тишине между мирами.

Потом — подул. По-детски. Неловко. Как будто дует на горячий суп.

— Это мой тайный знак, — сказал он, не глядя на неё. — Поймёшь?

Она смотрела на свежую метку — тёмную, влажную, уже начинающую сохнуть.

— Если тебе понадоблюсь я… потри его. Я почувствую.

Она усмехнулась. Но в глазах — не ирония, а надежда, замаскированная под шутку.

— Обещаешь?

Он протянул мизинец.

Она обвила свой мизинец вокруг его, закрепив их и прижав большие пальцы друг к другу.

Клятва.

Смешно. Глупо. Как в детстве.

Через час метка стерлась — от пота, от воды, от трения. Для неё — исчезла.

Но он видел её свечение даже с закрытыми глазами.

И не соврал.

Когда однажды, в другом городе, в другом мире, она впервые потрёт запястье в отчаянии, он поймёт: она зовёт.

Потому что в их мире самые серьёзные вещи всегда маскируются под шутку.

На границе миров Страж ждал своего часа, чтобы раскрыть её тайну. Но даже он, древний и отстранённый, понимал: эта земная передышка была не слабостью.

Это были ритуалы близости, невозможные вне их странного союза. Моменты, в которых два одиночества временно перестают быть раздельными. Не через слова или обещания, а через жесты, тишину, провокацию, творчество и даже разрушение.

Глава 19

Истинная форма

Онсэн Юнотани (Yunotani Onsen), горы Асо, префектура Кумамото.

Местные говорят: здесь, в этих горах, земля тоньше.

Легенда, которую шепчут старики, рассказывает, что в VIII веке странствующий монах Кукай — основатель буддийской школы Сингон — остановился здесь на медитацию. Он искал тишины, но нашёл нечто большее. Глубокой ночью, когда луна стояла над кратером Асо, он увидел, как из расселины поднимается пар, принимая очертания женской фигуры. Она плакала — и слёзы её были чёрными, как бездна. Там, где они падали на землю, рождались горячие источники.

Монах понял: перед ним дух Идзанами — богини подземного мира Ёми.

Согласно древним свиткам, Идзанами умерла, рожая бога огня, и навсегда ушла в страну мёртвых. Её муж, Идзанаги, в отчаянии спустился за ней, но, увидев её разложившееся тело, бежал в ужасе, навсегда запечатав врата между мирами. Разгневанная предательством, Идзанами поклялась забирать по тысяче душ каждый день. Она послала вслед беглецу своих служанок — уродливых демонов Ёми, чтобы те вернули его.

Но одна душа всё же вырвалась. Не через врата — через трещину в скалах. Ту самую, из которой теперь бьют воды Юнотани.

С тех пор говорят: «Тот, кто искупается здесь в полнолуние, видит то, что скрыто за завесой жизни. Но если сердце его не чисто — он останется здесь, став тенью среди пара».

***

Полгода они существовали в странном равновесии — близкие, но разъединённые.

Между ними был барьер, невидимый, но ощутимый — как стеклянная стена посреди комнаты.

Они видели друг друга. Слышали. Чувствовали. Но он воздерживался — не потому, что не хотел. А потому что знал: за этим шагом последует нечто, что он не сможет контролировать.

Пак Чон Рён — не просто KHAN, айдол, король K-pop, легенда сцены. Внутри — Принц Кишар-дуру. Страж Врат, тот, кто стоит у границ между слоями реальности.

Его память — в полудрёме, притуплена человеческим телом, но не уснула окончательно. Его сны — не сны. Это патрули периметра. Его отсутствия — возвращения в истинную форму.

Был страх.

Не потерять контроль. Не того, что она уйдёт. А того, что он потянет её за собой — туда, откуда нет возврата в обычную жизнь, в мир линейного времени.

Если они соединятся плотью в этом мире, граница между ними и иными пространствами станет тоньше. Резонанс усилится.

Но сегодня он привёз её в Японию. В горы Кюсю. Туда, где духи ходят по тропам, а горячие источники соединяют миры, истончая ткань реальности.

Потому что пришло время.

Выбор Юнотани не был случайным. Не из-за роскоши. Он мог купить ей спа-курорт в любой точке планеты. Но онсэн был другим.

Здесь, в этих горах, реальность становилась тоньше. Граница между тем, что есть, и тем, что было, стиралась.

Легенда была излишня. Он знал, что легенды говорят правду там, где её не могут высказать напрямую.

Причина была в другом — здесь земля дышала иначе. Здесь, возможно, она наконец перестанет прятаться — даже от самой себя.

Вечером они вошли в частный онсэн.

Дерево, камень, пар. Полная луна отражалась в тёмной воде.

Разделись медленно. Не глядя друг на друга — но чувствуя каждое движение. Звук падающей ткани. Тихий выдох. Шаг босой ноги по влажному камню.

Она вошла в воду первой. Опустилась по плечи. Выдохнула — как будто сбросила что-то тяжёлое.

Он зашёл следом. Не спешил. Дал воде сомкнуться вокруг тела.

Потом подошёл сзади. Положил ладони на её плечи — не тяжело, просто обозначая присутствие. Пальцами провёл по мокрой коже, от шеи до ключиц. Она замерла. Не дышала секунду — потом выдохнула и откинула голову на его плечо.

— Уверена? — спросил он. Не шёпотом. Почти беззвучно. Она почувствовала вибрацию его голоса у себя на спине.

Вместо ответа она повернулась, посмотрела в глаза. Взяла его ладонь и прижала к своей груди — туда, где сердце билось слишком быстро.

Наклонился. Поцеловал не в губы — в уголок рта, потом в щёку, потом в шею, туда, где вода ещё не смыла солёный вкус её кожи.

Она обвила его ногами. Не спеша. Не как в кино — как в жизни, когда каждое движение — вопрос и ответ.

Он вошёл медленно, осторожно, глядя ей в глаза. Она закусила губу и закрыла веки.

— Смотри на меня, — сказал он тихо.

Она открыла глаза.

И дальше было то, что не рассказывают подруги за бокалом вина. Не про технику. Не про громкие стоны. А про то, как дыхание сбивается в один ритм. Как пальцы впиваются в плечи, потому что, если отпустить — утонешь. Как мир сужается до мокрой кожи, горячего пара и его взгляда, в котором нет ничего, кроме него.

Оргазм накрыл её не волной — провалом. Как будто кто-то выключил свет. А когда включил — она уже не понимала, где находится.

— Рён… — выдохнула она. Обычно. Устало. По-человечески.

Подхватив её, он вытащил из воды. Обернул полотенцем и прижал к себе, чувствуя, как она дрожит.

— Ты как? — спросил в макушку.

Тишина.

Пальцы легли на её щёку — тёплую. Дёрнул за плечо — никакой реакции. Глаза закрыты, дыхание есть, но какое-то слишком ровное. Слишком спокойное для человека, который только что был на пике удовольствия.

Ругательство сорвалось с губ. Подхватил на руки — и направился в номер.

***

В номере уложил на постель. Накрыл одеялом. Сел рядом.

Сначала — человеческая проверка.

Дыхание — есть. Пульс на запястье — есть, но слишком медленный. Ладонь на грудь — сердце бьётся, но как будто через силу. Кожа бледная, губы синеватые. Нашарил на столе бутылку воды, смочил пальцы, провёл по её вискам.

Никакой реакции.

— Чёрт, — сказал он вслух.

Потом включился Страж.

Глаза закрылись. Сосредоточился. Не на её теле — на пространстве вокруг неё.

И почувствовал.

Вибрация. Слабая, но чужеродная. Не человеческая. Она шла не от тела — от пустоты внутри неё. Как будто сущность вышла наружу и теперь бродила где-то за гранью, оставив оболочку дышать по инерции.

Взгляд вернулся к её лицу — спокойному, почти детскому.

— Значит, ты и есть Зиму, — сказал он тихо. Не вопрос. Утверждение.

Усмешка тронула уголки губ — без веселья, скорее с холодным любопытством.

Всё сходилось. Странная энергия. Нечеловеческая реакция на близость. И брат, который столько лет охотится за какой-то земной девчонкой — а она всё это время была рядом с ним, даже не подозревая кто она есть.

Нингир искал чужестранку. А Рён нашёл принцессу чистой крови. И она сама пришла к нему.

Откинувшись на спинку кровати, он сложил руки на груди. Становилось всё интереснее.

Он не знал, вернётся ли она. Не знал, кем вернётся. Но теперь он точно не отдаст её брату. Не из любви или привязанности. А потому что у него на руках преимущество, которого у брата никогда не будет.

Глава 20

Двойная реальность

Оргазм в онсэне для Ли На не был кульминацией. Он стал разрывом.

Не просто пик удовольствия — а щель в ткани реальности, через которую сознание вырвалось из тела, как душа из гниющего плода. Она ещё чувствовала тепло его рук на бёдрах, запах горячего камня и кожи, шёпот в ухо — «Ли» — но уже не могла ответить. Не потому, что не хотела. Потому что исчезла.

Провалилась в сон. Тот самый. Снова.

Она бежит.

Тот же коридор — бесконечный, чёрный, без окон. Стены — гладкие, как полированный обсидиан, холодные и мёртвые. Воздух плотный, давит со всех сторон, каждый вдох — усилие. Каждый шаг — эхо с задержкой, будто кто-то сзади повторяет её движения, копирует страх.

Внутреннее чутье подсказывало: обернётся — увидит то, что нельзя увидеть. Поэтому, бежать вперёд, не останавливаясь. Ноги ватные, сердце в горле, в ушах гул — как будто мир отключили от звука, оставив только биение её паники.

Но вдруг — стоп. Перед ней портал. Раньше его не было. Только коридор, бег, страх. А теперь — чёрное зеркало из полированного кристалла, повисшее в воздухе. Такое же, как тогда — в Кишар-дуру. Мерцающая гладь, манящая и пугающая. Тогда она шагнула в него, чтобы сбежать. А сейчас...

Ли На остановилась. Не от смелости — от ужаса.

По ту сторону — то, что она вычеркнула из памяти. То, что оставило шрам. То, что забрало у неё право на покой.

Чёрная гладь портала перед ней дрогнула, пошла рябью. Поверхность заколебалась, как вода от брошенного камня, — и из неё вышел он.