Исцелить и не влюбиться! Мой заклятый дракон

Алана Алдар, Мию Логинова

Исцелить и не влюбиться! Мой заклятый дракон

Глава 1

Дариус

— Мог бы и постучать, — Кассиан встал с кровати и, небрежно кинув простыней в раздетую молодую женщину приказал: — Хватит скулить, прикройся.

Девушка испуганно отползла к самому углу, вжалась голой спиной в темное дерево кровати и дрожащими руками вцепилась в светлую ткань, глядя на брата с диким ужасом. Губы ее дрожали, глаза казались огромными от испуга.

— Я стучал, — прикрыв дверь, ответил я, возвращаясь взглядом к брату. Высокий, почти с меня ростом, худощавый, он не стесняясь своей наготы, потянулся за брюками и принялся натягивать штанину стоя на одной ноге. Девушка продолжала всхлипывать.

— Да замолчи ты уже! — зло рыкнул брат. Девушка закусила палец в попытках послушаться, но рыдания стали только громче. Кассиан раздраженно поморщился. — Пусть пришлют целителя с маковым соком, — потребовал он, будто ждал, что я побегу исполнять его приказ, как расторопный оруженосец.

Учитывая, что бегать я не могу.

— Из нас двоих ноги у тебя, брат. Тебе быстрее сходить за целителем самому, — напомнил я, стараясь не выдать злости тоном.

В отличие от меня Кассиан был здоров. Красив, молод. Все говорили, что он пошел лицом в мать. Обходительный, с хорошим чувством юмора. Ему на роду было написано стать любимчиком женщин и баловнем судьбы. Он в самом деле менял любовниц чаще, чем солдат пехоты изношенные сапоги. Почему они все рыдают и орут в его спальне – вот что было загадкой.

Я понятия не имел, что брат с ними делает за закрытой дверью покоев. Да и не хотел, видит Тиамат! Но вопрос возникал в голове сам собой. Несколько раз я намеренно заявлялся к его любовницам, чтобы убедиться, что на теле у них нет синяков.

Чистая кожа и дикий ужас в глазах. Каждый раз целитель давал девушкам успокаивающий отвар и даривший забвение чай. Семья получала откупные. Щедрую награду за то, что их дочь (а иногда и жена) провела ночь в покоях господина.

— Ты пришел полюбоваться на мою голую женщину? — нетерпеливо уточнил Кассиан едким тоном.

Его черные волосы почти сливались с темной обивкой стен. Брат не любил дневного света и никогда не открывал штор. Как и я, он появлялся налюдях только вечером. Правда, в отличие от меня не в инвалидном кресле.

Младшему наследнику дома Тиамар повезло больше моего. Болезнь его не коснулась.

— Отец велел тебе возглавить отряд сборщиков в этот раз и отправиться на границу Пустошей. Твари разбушевались.

— И великий император хочет избавиться от неполноценного сына, скормив его нелюдям из пустошей? — брат говорил не таясь, уверенный, что девчонку напоят маковым отваром и она не вспомнит ни ночи с ним, ни этой беседы.

Он прошел к тумбе у кровати. Девчонка отшатнулась как будто от чудовища и заорала.

Кассиан поморщился. Мне показалось, что он вот-вот на нее замахнется и ударит. Я приготовился встать на защиту, не слишком представляя как на своей проклятой коляске подъеду ближе и удержу его от расправы. Брат сжал кулак, но лишь взял с тумбы свой фамильный браслет и вернулся к окну.

— Неполноценный в нашей семье не ты, — рыкнул я, злясь на его мальчишеские капризы. Подумаешь не досталось дракона! Зато здоров и ходишь по земле своими ногами. Я бы, пожалуй, с радостью поменялся участью, если ему так завидно. Кто б спросил моего желания.

— Не для отца.

Кас качнул головой и принялся натягивать рубашку. Впервые за всю беседу в голосе проскользнула горечь.

— Какая необходимость ехать мне?

— Я, как видишь, не способен сесть на лошадь, — разозлившись в конец, я рыкнул и зло ударил по деревянным поручням кожаной перчаткой. Мне приходилось носить их, чтобы не стирать в кровь руки. Брат тоже, кстати, носил перчатки. Как он говорил, из солидарности.

Какая глупость!

— Раньше сборщики обходились без нас, с чего теперь им нужен я.

— Говорят, земля на краю пустоши зацвела. Ты должен посмотреть.

Пустоши не плодоносили с тех пор, как отец окропил их кровью Соларион. Выиграв войну, он убил здешнего императора и всю его семью. Люди шептались, что земля теперь проклята и умерла вместе со своими защитниками.

И вдруг цветет.

Это могло означать только одно: кто-то из потомков, пусть и не прямой ветви, царского рода остался жив. И кто-то должен это проверить. Только сын рода Тиамар способен учуять магию Соларион. Я уверен, что отцу опять скормили глупую байку, но он все продолжает искать близких родственников убитого царя. Иногда мне кажется, что отец сошел с ума в своей ненависти и гоняется за призраками. Все Соларион мертвы. Это знают даже дети.

— Просто поедешь, посмотришь и скажешь ему, что это очередная выдумка.

Кассиан застегнул свои черные кожаные перчатки и поиграл перед лицом пальцами, как будто разминал их.

— Полети сам. Летать ты умеешь быстрее, чем я ходить пешком. И даже быстрее, чем лучший из наших коней.

Я дернулся, желая его ударить.

Кассиан поцокал языком и похлопал меня по плечу:

— Да не злись ты, брат. Я не сказал ничего такого. И скажи уже целителю, чтобы убрали ее отсюда. Этот вой действует мне на нервы.

Игнорируя мое требование вернуться сейчас же, он вышел из спальни оставив меня наедине с испуганной голой девкой. Девкой, которая даже не вызывала у меня желания.

Ненавижу эту проклятую демонстрацию моей ущербности.

Глава 2

Все мы храним секреты, маленькие или не очень, безобидные и крайне опасные!

Но, как правило, у большинства они и правда «мелкие».

Например, у старосты Тихой Заводи — это фляжка с вишнёвой настойкой, которую он прячет за поленницей и прикладывается при каждом удобном случае. Классический функциональный алкоголизм, я бы сказала, но здесь таких слов не знают, а староста мужик неплохой, так что пусть прикладывается. У старой Агнес — кот, она кормит его из собственной тарелки и сюскается как с ребенком, хотя всем говорит, что терпеть не может животных. У кузнеца Берта, напарника моего Эрика — это стихи, нацарапанные плохим почерком и с препаршивой рифмой. Отвратительные стихи, если честно, но Берт, когда их сочинял, плакал похлеще любой сопливой дурочки. Терапевтический эффект налицо, так что кто я такая, чтобы критиковать?

Конечно же, у меня тоже есть секреты. Боги, да их у меня тьма! Но кроме моего попаданства или, лучше сказать возращенства, у меня есть один очень и очень стыдный!

Позорный.

Из тех, за которые в нашей деревне вполне могли бы забить камнями. Ну, или как минимум перестать здороваться, что для Тихой Заводи, где все знают, сколько ложек сахара ты кладёшь в утреннюю кашу, примерно одно и то же.

Одним словом… Есть один дракон, на которого я бегаю смотреть по ночам.

Каждую третью ночь лунного цикла, если быть точной. Полтора года. Без пропусков. Даже в ту неделю, когда у меня был жар, всё равно потащилась. Вот это, вашу машу, называется аддиктивное поведение в чистом виде! В прошлой жизни я бы сама себя на приём к психотерапевту записала…

— Лиана! Ли-а-на, подожди! — окрик отвлёк от самокопания. Я ускорила шаг, не оборачиваясь, но зато жадно втянула воздух. Ветер с севера тянул запах Пустошей: горький, как полынь. Мне нужно было добраться до хижины, собрать сумку и уйти за Чёрный ручей до того, как…

— Подожди! Ну Ли-а-на!

…до того, как он меня догонит.

Бесполезно.

Финн обладал двумя талантами: бегать быстрее любого в деревне и напрочь игнорировать любые намёки на то, что его присутствие нежелательно. В моей прошлой жизни таких называли «человек без антенны». Вроде не злой, не глупый, но социальные сигналы совершенно считывать не умеет! И словно в подтверждение, его цепкая клешня вцепилась мне в рукав, да так, что пришлось остановиться, иначе осталась бы без рукава, а запасных рубашек у меня и так негусто. Это вам не Москва, где можно забежать в ближайший масс-маркет. Здесь каждая тряпка — ценность, и если Финн сейчас оторвёт мне рукав, я его этим рукавом и удавлю.

— Ты куда? — он дышал ровно, даже не запыхался, паршивец. — Уже темнеет. Ты же не пойдёшь за ручей? Мирра всегда говорила, что после заката туда…

— Мирра умерла год назад, — оборвала я.

Голос прозвучал жёстче, чем хотелось бы. Но я всегда выпускала иголки, стоило кому-либо произнести её имя.

Мирра… Мама…

Единственный человек, имеющий для меня значение. Единственная, кто знала меня — обе версии меня: ту, что была, и ту, которой стала.

— Я знаю, просто…

— Просто иди домой, Финн.

Я высвободила рукав и толкнула дверь хижины плечом. Петли скрипнули, давно бы пора смазать, уже вторую неделю собираюсь, всё руки не доходят. Всё некогда: лечи этого, перевяжи того, свари отвар, собери травы, не забудь про компресс для старика, который не может разогнуть спину с прошлой зимы. В Москве у меня хотя бы был ибупрофен и рентген, а здесь календула и интуиция. Ну и руки, которые, вашу машу, светятся всё чаще и чаще!

— Мне нужно собрать травы, — выдала привычную отговорку, не оборачиваясь. — Лунный сбор. Редкие ингредиенты, но процесс весьма скучен, тебе не понравится.

— Я могу помочь нести!

— Нет.

— Но…

— Финн. — Я обернулась и постаралась смотреть на него не со злобой. Злость она такая, отталкивает практически всегда, а вот усталость, скорбь, и некая обречённость, вымученность, вот это всегда вызывает сочувствие. Манипуляция? Ну да. Зато работает. А сочувствующий Финн — это отставший Финн, который не плетётся за тобой в лес. — Мне нужно побыть одной. Понимаешь, после всего, что случилось, да и вообще… понимаешь ведь, да?

Он понимал. Как и все в деревне. Идеальная отговорка, правильный тон и пожалуйста, свободна. После смерти Мирры односельчане пытались меня опекать, но так, аккуратно, с пониманием, пытались дать мне… выдохнуть? Как говорили бы в моей прошлой жизни: «почти не нарушали мои личные границы». Здесь таких слов не существовало, но концепцию деревенские освоили на удивление неплохо. Пожалуй, Финн был единственным, кто продолжал лезть что бы я ему ни говорила!

Может, потому что я когда-то вылечила ему сломанную руку? Чистый перелом лучевой кости, между прочим, без смещения, повезло парню, потому что будь там осколки, с моим местным арсеналом средств пришлось бы туго. Или потому, что у Финна не было матери, и он в каждой женщине деревни пытался отыскать что-то от неё? Да-да, даже в двадцатитрёхлетней злой и вреднющей целительнице!

— Ладно, — буркнул он, засунув руки в карманы, шаркнул ногой по земле. — Но если не вернёшься до рассвета, так и знай, я пойду искать.

— Договорились!

Он ушёл, а я подождала, пока рыжая макушка не скрылась за плетнём старой Агнес, и выдохнула.

Без Мирры наша хижина как будто лишилась души. Она умела создавать уют, здесь всегда пахло хлебом на закваске или пирожками с вишней, дымом от можжевеловых поленьев, лавандой, развешанной над окном... И, самое удивительное, у неё это получалось без усилий, будто дом сам подстраивался под неё, впитывал её энергию и был с ней единым целым.

У меня так не выходило.

Ни в этой жизни, ни в прошлой, если уж совсем честно. Моя московская однушка отличалась от этой хижины только наличием электричества и батареи центрального отопления; уют в ней был примерно такой же, то есть никакой. После смерти Мирры я перепробовала всё: и лаванду, и можжевельник, и даже тот рецепт хлеба, записанный на обрывке… Конечно же хлеб сгорел. Лаванда засохла. И чем дальше шло, тем больше дом становился не домом, а скорее местом, куда я возвращаюсь спать. Не более. Как та однушка на Бауманской, только без интернета и с тараканами покрупнее.

— Хватит рефлексировать, собирайся уже! — поторопила сама себя, хватаясь за сумку. Быстро собрала пару кусочков хлеба, полоску сушёного мяса, бурдюк с водой из Чёрного ручья, пусть вода там и горчит, но не отравлена, как думают местные. Просто земля здесь такая. Горькая. Как всё вокруг… Последней я уложила книгу, Тяжёлую, в тёмно-коричневом кожаном переплёте. Мирра подарила мне её на шестнадцатилетие, вернее, на шестнадцатилетие Лианы… я помнила это по памяти Эхо.

— Записывай всё, — сказала она тогда. — Травы, рецепты, наблюдения. Целитель без записей как птица без перьев. Летать вроде должна, а не может.

Я и записывала. Травы, рецепты, дозировки. Мой маленький аналог медицинской карты пациента, только вместо МКБ-10 — народные названия болячек, а вместо назначений: «приложить к больному месту и помолиться Гуле». А потом… другое. Записи, которые Мирра увидеть не должна была. Да их вообще никто не должен видеть, потому что я скорее сожгу эту книгу, чем позволю кому-то прочесть последние сорок страниц.

Я открыла книгу на последней заполненной странице:

«Ночь двенадцатого лунного цикла (третий день). Он появился как всегда: через сорок пять минут после восхода луны. Траектория полёта стандартная: северо-восток — юго-запад. Высота, правда, была ниже привычного, хотя облачность была умеренная, ему точно не помеха. Сложилось такое впечатление, что ему хотелось... приземлиться? Продолжительность видимого пролёта: примерно пятнадцать минут. Примечание: трещина на левом крыле без изменений. Объект дважды скорректировал курс из-за бокового ветра. Новое наблюдение: в момент пролёта над опушкой снизил скорость, но это вполне может быть моё желание, а не правда…»

Объект…

Так я его называла.

Не «дракон».

Не крылатое чудовище из тех, что сожгли наш мир и превратили в рабов на собственной земле.

Просто объект.

Сухое, научное слово, за которым можно спрятать что угодно. Профессиональная деформация, вашу машу: в прошлой жизни я писала в картах «пациент», а не «бедолага с язвой, жрущий чипсы на ночь», и здесь я пишу «объект», а не «летающая ящерица, от вида которой у меня сердечный ритм уходит в тахикардию». Классический защитный механизм, да, терминология как способ дистанцироваться от того, что на самом деле чувствуешь…

А чувствую я, если уж быть совсем честной, что-то настолько стыдное, что даже в этой книге, которую конечно же никто никогда не прочтёт, не могу это написать. Восхищение, да, расой, поработившей нас. Существом, чьи собратья сожгли Солнечный Чертог, убили королевскую семью, превратили цветущую землю в оккупированную территорию с семидесятипроцентным налогом.

Стокгольмский синдром? Возможно. Или просто я идиотка… Или всё вместе… Мало ли как разум помутнился после попаданства…

Горестно вздохнув, я захлопнула книгу, затянула ремешок сунула в сумку.

Всё. Можно идти.

2.1

Тропинка за хижиной начиналась прямо от задней двери, той, что выходила в заросли бузины. Узкая, едва заметная, петляющая между кустов, я нашла её в первые месяцы после смерти Мирры — в то время я не могла спать и бродила по лесу часами, пока ноги не подкашивались, и только тогда возвращалась и падала в кровать. Классическая реакция на утрату, между прочим: психомоторное возбуждение, инсомния, навязчивая двигательная активность… В Москве мне бы выписали что-нибудь мягкое и отправили к психологу. Здесь я просто ходила, пока не падала. Средневековая терапия, вашу машу…

В те ночи я бродила бесцельно и однажды впервые решила перейти по камням Чёрный ручей. Вода в нём была ледяной, градусов пять, не больше, у меня пальцы онемели мгновенно, а вот за ручьём даже воздух менялся, да что там — и земля тут была другой. Не мёртвой, как в глубине Пустошей, где чёрная трава режет ладони, а вода на вкус как жидкая зола. Но и не живой, скорее что-то среднее… пограничное состояние, если угодно.

Мирра выбрала Тихую Заводь именно поэтому: мы стояли на самом краю, на последнем клочке земли, всё ещё помнящей, что такое плодородие и заботливые фермерские руки. Дальше на север только Пустоши, проклятая земля, именно туда двадцать два года назад пришли драконы и пролилась кровь великого рода.

Мирра никогда не объясняла, почему мы живём именно здесь, на самом краю. Пусть и как будто в деревне, но всё равно держались особняком.

— Так безопаснее, — она повторяла вечно одно и то же, и однажды мне стало ясно: спрашивать бесполезно.

— Так, ну, последний рывок! — я карабкалась, цепляясь за корни, сухие и скрюченные как пальцы мертвецов. Жуткое сравнение, но попробуйте лезть в темноте по склону, хватаясь за непонятно что, и посмотрим, какие у вас будут ассоциации! — И всё это ради ящера, ай! — коленкой в очередной раз приложилась о выступающий камень. — Боги, сколько усердия ради ненавистного гада! — я продолжала бурчать себе под нос, как сарая бабка, но продолжала путь.

Упав на край поляны, блаженно выдохнула. Поляна на вершине холма встретила меня мягкой, зелёной даже в лунном свете травой. Здесь земля была живой. По-настоящему живой, я чувствовала это ладонями каждый раз, когда ложилась. Тепло, поднимающееся снизу, ровное, мерное, было мне похоже на дыхание спящего зверя. Стоило закрыть глаза и казалось, что наши сердца бьются в унисон. Мирра сказала бы — это Гула дышит. Я же предполагала, что где-то поблизости геотермальный источник, потому что температура почвы здесь отличалась от окружающей среды градусов на пять-семь, но проверять свою гипотезу я не рисковала: это означало бы продвинуться глубже в Пустоши.

— Ты хочешь сказать, на территорию врага, — пробормотала, укладывая сумку под голову.

Звёзды.

Тысячи. Десятки тысяч. Без единого облака они высыпали все разом, как будто кто-то опрокинул мешок с алмазной пылью на чёрный бархат. Вот чего мне не хватало в Москве, так это неба. Настоящего неба, не того оранжево-серого марева, сквозь которое едва проглядывают три с половиной звезды и самолёт, мигающий красным. Здешнее небо было таким, что дух перехватывало каждый раз, даже после полутора лет!

Созвездие Охотника висело прямо надо мной; три звезды пояса, как три зарубки на дверном косяке, которыми Мирра отмечала мой рост. Созвездие Змеи было западнее, изогнутая дуга, по преданию, именно она обвивала весы бога Энки и созвездие Золотого Колоса на юге, в стороне Велариса, куда я никогда не ездила и куда, по словам Мирры, ездить не стоило.

— Когда тебе будет страшно, — шептала Мирра, укладывая меня в кровать, — посмотри на небо. Там те, кто любил этот мир, поэтому, каждая звезда — это душа целителя, ушедшая в вечное служение Гулы.

Мирра верила в Гулу — богиню исцеления, ее чтили в Веларисе до захвата… Золотое солнце над колосьями пшеницы, перевитыми змеёй. Я помнила этот символ: Мирра вырезала его на дверном косяке и каждое утро касалась пальцами.

Я же не верила в богов.

Ни в Гулу, ни в Тиамат — драконью богиню, именно ей молились наши захватчики. Какой бог допустит то, что случилось?

Я, конечно, попала в мир, где магия существует, люди превращаются в драконов и земля может умереть от пролитой крови, но при всём при этом до сих пор не могла заставить себя поверить во что-то высшее. Упрямый атеизм медицинского работника, выкованный в ночных дежурствах и реанимационных палатах, где никакая Гула не приходила на помощь. Вашу машу, даже попаданство в магический мир не вылечило мой скептицизм!

Я вновь взглянула на небо, а ведь именно ночью они и пришли. Поговаривают, их было столько, что небо стало чёрным от крыльев. Они сожгли Солнечный Чертог и убили королевскую семью. Всех. До последнего ребёнка.

Маг по имени Малахит — отдал свою жизнь, чтобы проклять род императора. Последний, самый страшный и самый сокрушительный удар умирающего народа. Я не знала подробностей, Мирра не рассказывала, а деревенские уже столько раз пересказали эту историю, что она обросла деталями, как корабельное днище ракушками, поди разбери, где правда, а где чей-то творческий вклад. Но суть была проста: нас раздавили, забрали землю, целителей убили или превратили в рабов. Народ Велариса, тех, кто не хотел жить под крылом драконов, загнали на окраину, на границу с Пустошами, и обложили данью.

Семьдесят процентов всего, что вырастим.

Семьдесят процентов…

Я выучила эту цифру раньше, чем выучила здешние буквы. Каждый ребёнок в Тихой Заводи знал её. Она означала, что из десяти мешков зерна ты оставишь себе три. Из десяти яблок — три. Из десяти дней труда три дня ты работаешь на себя, а остальные семь на драконов. В прошлой жизни я ругалась на подоходный налог. Какой же я была наивной идиоткой!

Я ненавидела их!

Ненавидела их огонь, тот, что жёг дома, их высокомерие, и эту их незыблемую уверенность, что мир принадлежит им по праву крови, по воле богини, по какому-то древнему закону, который они сами и написали.

А еще я ненавидела чёрные плащи сборщиков, приезжавших каждый сезон — вежливые, улыбчивые, с перечнем того, что мы должны отдать. Ненавидела то, как они смотрели на нас. Как на функцию, ресурс, производящий зерно и мясо, а в остальном не представляет интереса.

Ненавидела…

И при этом…

Я посмотрела на небо: звёзды были ясными, неподвижными, яркими. Ни единого облака, ветер дул с северо-востока, и была третья ночь лунного цикла.

Все условия совпадали.

Он появится.

2.2

Ожидание во всей этой моей затее было самой худшей частью.

А все потому, что я думать начинала, а следом шли очень и очень паршивые осознания. Например: я знаю расписание этого дракона лучше, чем расписание деревенской ярмарки. Ну, или самое очевидное! Я знаю, что он летает каждую третью ночь, и его маршрут — от гор на северо-востоке, вдоль границы Пустошей, дальше на юго-запад. Что полёт над опушкой занимает примерно пятнадцать минут, от точки на горизонте до исчезновения за холмами… А, и в дождь он не появляется... И при сильном ветре летит ниже обычного…

--- Боги, пятнадцать минут, Лиана! --- Я даже ладошкой себя по лбу стукнула, --- Ты плетешься сюда по лесу и нарываешься на опасности ради каких-то пятнадцати минут! Но, согласись, --- я болтала сама с собой как полоумная, --- красиво летит, гадина…

Я вспомнила, как увидела его впервые. После смерти Мирры, в одну из ночей я рыдала здесь, голося на всю округу. И тогда увидела тень перечеркнувшую созвездие Охотника Я замерла, казалось, даже забыла как дышать. Сейчас мне думается, что вела я себя как любая жертва, учуяв хищника. Но дракон пролетел мимо... И в те секунды, пока он проходил надо мной, чёрный на фоне звёзд, с крыльями, распахнутыми так широко, что казалось, они накрыли половину неба, я не чувствовала страха. Я чувствовала… что-то другое. Назвать восторгом было слишком мягко. Трепет слишком религиозно, а вот голод… ближе всего. Как будто внутри меня что-то проснулось, увидело его и потянулось вслед, как росток к солнцу. Как будто часть меня, та, которую я не знала, не понимала, узнала что-то в этом чёрном силуэте на фоне звёзд и теперь жаждала со все возрастающей потребностью.

Я вернулась через три ночи и он появился как по часам. Что ж… возможно, пришло время признаться, хотя бы себе…

--- Ты приходишь сюда не ради науки, дурочка. А просто потому, что не можешь не прийти. Тебе зачем-то нужен он.

Вздохнув, я открыла книгу, положила на грудь и нащупала карандаш, готовясь записывать, если что-то будет необычное… Минуты тянулись невыносимо долго...

Я начала считать звёзды, развлекая себя как могла:

--- Семнадцать, двадцать три, тридцать… Где-то ухнула сова, протяжно и низко, а ветер качнул верхушки мёртвых деревьев за ручьём, и они отозвались сухим скрипом.

--- Может, сегодня он не прилетит? Вдруг что-то изменилось или этот маршрут ему надоел, и он летает теперь где-то ещё, например, над морем или лесами Сильвании? --- беспокойство удавкой стянуло горло, я даже села, уже собираясь вскочить на ноги, как наконец-то увидела знакомую точку. Я бы пропустила, если бы не знала, куда смотреть.. а тем временем точка росла и обретала форму — крылья.

Я поспешно улеглась в высокую траву и опять задержала дыхание. Странное дело, сегодня он летел еще ниже, чем в прошлый раз… но благодаря этому мне удалось рассмотреть то, что обычно скрадывала высота: его мышцы перекатывались под чешуёй при каждом взмахе, а хвост, длинный, с костяным гребнем на конце рассекал воздух, корректируя курс с точностью, которой позавидовал бы любой моряк. Ни одного лишнего взмаха или маневра. Он летал так, словно был рождён для неба... или небо было создано для него.

--- Красиво, — прошептала и тут же скривилась от уже начавшего подступать стыда.

Дракон тем временем был уже прямо над опушкой. Пятьдесят метров, может, сорок… Ветер от его крыльев, горячий, пахнущий грозой и чем-то дымным, как воздух в кузне запертый внутри жаровни и внезапно вырвавшийся, ударил мне в лицо. Трава вокруг пригнулась, а мои волосы, наоборот взметнулись в вихре и я прижала их ладонью пытаясь пригладить.