О чём молчит ночь. Соулмейт Верховного Мага

– Сонь, ты улыбаешься, – наконец заговорил он, когда я примерялась, влезет ли в меня еще вон та ма-а-аленькая кремовая розочка или желудок лопнет.

– М-м-м? Ну да, хорошо же посидели. А плюс молодости еще и в том, что голова не болит после алкоголя.

Папа кивнул, потому что намекала я именно на него. Съел он только небольшую часть омлета и сейчас гонял остатки по тарелке. Но, думается мне, речь не об этом.

– Принцесса, я давно хотел спросить… или поговорить. Но не хотел тебя расстраивать или настраивать. Поговорим? – он отложил вилку и взял кружку.

– Конечно, пап.

Я не боялась. Родители моя опора, и даже то, что больше секретиков и переживаний доставалось маме, в силу одного ее со мной пола, я все равно была папиной принцессой. Даже внешне. Не помню, рассказывала ли я, как потрясающе выглядят мои родители?

Меня они родили рано и, будем честны, только-только в любовном угаре расписавшаяся пара первокурсников явно не ожидала через год от бракосочетания получить на руки противно пищащий комок. Но меня любили, меня баловали, меня воспитывали и любили еще сильнее, когда начал вылезать диагноз. Мы мотались по коммуналкам, общежитиям, съемным квартирам, и в свою переехали только когда мне было десять.

Однако, любое жилье даже временном, трудами моих замечательных родителей было теплым, душевным и совершенно особенным.

Да, времена были трудные, да, денег не всегда хватало. Но мой папа промчался бронепоездом по этой жизни и сумел выбиться в успешный и процветающий бизнес, который дал нам все то, что у нас сейчас есть. И к своим почти сорока отец выглядел прекрасно: высокий рост, подтянутая спортом фигура, широкие плечи, русые курчавые волосы и яркие, совершенно открытые миру зеленые глаза. Честно говоря, я немного опешила именно сейчас, когда поняла, как сильно Стивен похож на моего отца, ну, может строение лица отличается и цветотип, а так…вот это открытие…

Моя же мамочка высокая, стройная, голубоглазая и совершенно очаровательная женщина тридцати шести лет. Да ей никто не даст ее возраст, может только сейчас, во время беременности, которая придает шарма не всем. Но тем не менее, мои родители как из сказки, не удивительно, что я такая шикарная…и все же папина дочка, по крайней мере внешне, только волосы светлее и лицо острее за счет маминых генов.

– Я…мама все рассказывает, даже то, что не всегда бы мне хотелось знать. Но ты мой ребенок и останешься им навсегда, поэтому как бы тяжело мне не было что-то из этого слышать, знать я обязан.

Он покрутил кружку, отчего капучино в ней закрутился маленьким торнадо и едва не выплеснулся наружу. Я же отложила приборы и внимательно слушала. Ведь это же правда, что мужчинам тяжелее говорить о своих переживаниях и чувствах, уж кто, как ни я это знаю теперь.

– Я не всему и не всегда верил, что касается твоих снов, хоть и утверждал обратное.

О-о-о, ну это не открытие. Если мама поверила окончательно только сейчас, а она человек-фанат фэнтези и всего прочего, а папа у меня скептик. Он и в диагноз мой поверил, только когда получил заключение на руки от нескольких независимых специалистов.

– Но, даже я со всем своим недоверием вынужден признать, что твои сны не просто так. Однако, не знаю, вправе ли я вмешиваться в ход вещей или саботировать твое общение с этим мужчиной, но…не вправе. Ты же уже взрослая, – он хмыкнул и сделал глоток кофе. – Я просто хотел бы знать, что у тебя все хорошо. Но сегодня утром увидел, как ты счастлива. Ты же счастлива, принцесса?

Подозрительный комок в горле не давал что-либо сказать, и я просто кивнула.

– Мне невыносимо думать, что я ничем не могу помочь тебе, чтобы найти его или увидеть вживую. Меня это ест поедом. Он, видимо, не плохой человек, ведь даже родные заметили, как сильно ты меняешься, как открываешься миру и людям. Как редки стали твои моменты разделения и вспышки гнева. Так отрадно видеть улучшения в социализации и отблеск счастья в твоих глаза. Я просто надеюсь, что если жизнь повернется так, что мы не найдем способ для вашей реальной встречи, ты не потеряешь все это. Не растратишь все свои достижения и не замкнешься. Я так боюсь за тебя, солнышко.

Я моргнула, сбрасывая с ресниц ненужные слеза, как отражение замерших в уголках глаз моего отца, и, протянув обе руки через стол, взяла папу за его большую и широкую ладонь, пытаясь объяснить и успокоить:

– Папочка, не волнуйся! Я правда уже не маленькая и прекрасно понимаю, что возможно никогда его не встречу. Мне так сейчас больно об этом говорить, но до последнего я буду верить в него. В его возможности, которых нет в нашем мире и буду ждать, когда он заберет меня, сколько бы времени это не заняло.

Уголки губ отца болезненно изогнулись, но он не перебил.

– Но…я понимаю…Нет, кого я обманываю, я не понимаю и не хочу верить, что у нас ничего не получится. Сейчас я живу им и своей жизнью. У меня столько планов! Институт, новое окружение, живые и реальные друзья, которые не будут шарахаться от меня. Я буду ходить в клубы, в кино, делиться лекциями и безумно бояться сессий. Я буду радоваться этой реальности и ждать открытия двери в его мир, даже если это обернется болью расставания с вами и новыми друзьями. Но…не буду думать об этом, но если он откажется от меня, если препятствия окажутся непреодолимыми… я сама дерну за эту нитку и оборву. Я это начала, я и закончу, но пап…

Слова закончились, зато слезы нет. Им дай только повод с разбега ухнуть с подбородка на ворот футболки и раствориться среди волокон ткани.

Папа сжал мои руки, крепко и настойчиво.

– Я рад, что ты это понимаешь, – для него мои слова облегчение, для меня пытка.

Я не врала, я думала об этом столько раз, что самой хотелось бы забыть. И, кажется, даже нащупала в странном предсонном состоянии наш канал связи, больше похожий на крупную полую вену, по которой мой разум каждую ночь перебегал к нему, чтобы утонуть в том безграничном чувстве единения и привязанности, что теперь посещало меня постоянно. Крылья. У меня были за спиной сложены аккуратные и прекрасные крылья, по имени Стивен Стрэндж. И если когда-то их придется отрезать, это будет худший день в моей жизни.

– Фу, яичница. Кто еще и кофе навонял…

Мама выползла на кухню сонная, зевающая, затыкающая одной рукой нос, второй поддерживающая поясницу.

От этого зрелища стало легче дышать. Потому что помимо крыльев, у меня есть тело. И это тело будет счастливо, несмотря ни на что. В конце концов, сначала младший брат, потом племянники… одна я не останусь. Мысль о том, чтобы отдаться в руки кому-то кроме Стивена претила от и до. Что ж, старые девы в наше время – даже почетно, особенно, если есть карьера.

***

Жизнь делилась не на дни, а на вехи.

Вот мои экзамены, вот поступление и невыразимое облегчение от того, что бюджет принял с распростертыми объятиями. И пусть я прекрасно понимаю, что родители легко и непринужденно потянут платную основу, я этого не хочу. Пусть лучше отложат деньги и потом купят квартиру брату на совершеннолетие.

Вот роды, и неожиданное счастье в виде королевской двойни. Ну честно, как они многоплодную беременность пропустили на своих скринингах? В наш век технологий и современной медицины, это почти преступление.

Просто представьте удивление наших родственников, когда на выписке медсестры выволокли два кулька вместо одного.

Папа был на родах и уже не удивился, он свой восторг занюхал нашатырем прямо в родовой. Я была в восторге и в шоке, потому что пока отец был с мамой, мне пришлось бегать по магазинам, докупать вторую кроватку, девчачьи памперсы, комплекты одежды и заказывать в агентстве дополнительную партию шариков розового цвета, потому что папа только синие заказывал.

За всеми этими хлопотами и волнениями, поддержка Стивена оказалась незаменимой. Он так хохотал на мое возмущение про этих треклятых узистов бакалавров, которые наверняка все пары прогуливали, что не мог остановиться наверное целую четверть часа.

Сейчас мы редко ночевали в квартире, больше в каких-то восстановительных центрах, и местах реабилитации. Это было интересно, почти путешествие не выходя из дома.

О продолжении или возобновлении того, что было между нами на мой день рождения, никто не заикался. Все слишком устали, вымотались и просто ушатались.

В день зачисления, я в сон влетела с двух ног: орала, танцевала, прыгала на кровати и даже пару раз сделала колесо посреди его номера в центре. Стивен смеялся и подтрунивал, но по его глазам я видела больше, чем он сказал, там была гордость. За меня гордость! И ради этого взгляда я готова перевернуть горы и стать лучшей на курсе. Уверена, ни у кого из первокурсников нет такой мотивации как у меня, да и, судя по лицам, что я видела в приемной комиссии, у них даже понимания частичного нет, куда и зачем они пришли.

Сегодня ночь была весьма необычной. Я так устала с приготовлениями к выписке, что отрубилась на диване в обнимку с большим пушистым медведем.

Кроватку вторую приезжал собирать дядя Виктор, он же помог раздвинуть, задвинуть и поставить ее на нужное место. Текстиль был на мне и, отгладив и отпарив все, что нужно, уснула ближе к полуночи.

Во сне трясло, причем настолько, что не хотевшая сегодня открывать глаза я, все же очнулась и в компании этого самого медведя, растерянно моргая.

Мы были в самолете. В пустом самолете. Ни одного пассажира, кроме Стивена. И правильно, проекции других людей сюда не доставали. Стрэндж дремал, пристегнутый, и даже во сне не проснулся. Мы летели первым классом, за отдельной ширмой. Я проверила, привстав и разглядев убранство салона. В первом классе не была ни разу, интересно. И сидения раскладываются, правда кто-то об этом забыл и спит сидя, откинув голову на спинку.

Промаявшись, раздвинула сидение до хорошего размера полуторной кровати и пристроив рядом со Стивеном мягкую игрушку, использовала ее вместо подушки. Там даже нашелся плед, который я развернула и накрыла нас обоих. Прекрасно осознаю, что на реальном мире это никак не отражается, но хотя бы разум может себе позволить спать с удобствами?

Когда я уже забралась и легла рядом, ресницы его дрогнули, и слегка сонный взгляд сосредоточился на мне.

– Спи, я уже не ворочаюсь, – проинформировала я, лежа носом к мужскому носу. Он повернулся на бок, еще больше сближаясь и поднял взгляд выше, вопросительно изогнув бровь. – Это я медведя отпаривала для сестры и брата, так и уснула с ним. Смешной, правда?

– Все же двойня, – он зевнул. – Рада?

– Не то слово, – меня тоже разобрало зевательство. – Теперь родителям будет некогда за меня переживать. А куда мы летим?

Говорили мы почему-то довольно тихо, почти шепотом.

– Домой летим, у меня курс физиопроцедур и, наконец, терапевт достал необходимые документы. Представляешь, заявил, что в его практике был мужчина, который восстановил двигательную активность после перелома позвоночника во время несчастного случая на заводе. Я сказал, что не верю. И вот вчера отписал, что медкарту отправил мне по почте.

Я вздрогнула, сжав синтепоновую лапу игрушки.

Джонатан Пэнгборн.

Неужели все? Неужели он идет в нужном направлении? Неужели Камар-Таджу быть?

С мимикой своей я сладить не могла, и, поскольку мы были так близко к друг другу, мое замешательство не скрылось от его глаз.

– Что? Софи, что?

– Ничего, я рада, что твои поиски движутся, – я попыталась отвернуться, но меня перехватили и подмяли под себя.

– Ты совершенно не умеешь врать. Ты ведь знаешь о ком речь? И этот мужчина с переломом…Джеймс…Джон… он не вымысел.

– Джонатан, – прошептала я, сжавшись. – Прости, я боюсь что-то говорить на эту тему. Вдруг меня больше не будет переносить к тебе, или я испорчу твою жизнь.

Стивен следил внимательно, а потом произнес:

– Джонатан Пэнгборн.

Вздрогнув, зажмурилась. Не надо, не нужно из меня выуживать ничего. Я сама так хочу все ему рассказать, чтобы сразу и махом. Чтобы не было страданий и недомолвок. Но путь есть путь, и не мне его сокращать.

– Я прав. Молчи, – он приложил ладонь к моим губам, хотя я итак изнутри щеку себе прикусила, чтобы сдержаться. – Лучше поцелуй меня, я так устал в последнее время и так соскучился.

– Бедненький, – смущенно фыркнула я, а сама потерлась щекой о все еще лежащие на моих губах пальцы. – Я тоже устала.

– Я вижу, родная, – теплые губы коснулись щеки, потом виска, уголка рта и, наконец, самого нужного.

Я прижалась к нему всем телом, растворяясь в теплом и безмерно необходимом мне поцелуе. А от его «родная» сердце ухнуло вниз и одним прыжком рвануло вверх, отдаваясь сумасшедшии биением в ушах. Столько чувств я от него не ощущала еще ни разу, и они согревали даже больше, чем теплый плед.

Часть двенадцатая, обвинительная

Здесь, в гостиной полутемной,

Под навесом кисеи

Так заманчивы и скромны

Поцелуи без любви.

Валерий Брюсов «Поцелуи»

Руки слушались плохо. Нет, это не то это слово, они слушались отвратительно!

Мука и каторга для того, кто мог без вывода на экран, одним внутренним чутьем нащупать пулю в голове пациента, а теперь даже ожоги ощущал с опозданием. Словно он не человек, а брахиозавр, который своим маленьким мозгом понимал, что его жрут, когда от задницы оставалась только половина, и, даже не спасет, если она лучшая.

Раздражение, несмотря на все внутренние и внешние изменения, копилось и прорывалось наружу, раскаленной магмой обжигая окружающих. Кто-то, как Соня, не обращал на его вспышки гнева внимание, кто-то обращал слишком много и это раздражало еще больше.

Не мог он сдержать всю глубину злости и беспомощности, в особенности на занятиях с физиотерапевтом, где был непозволительно груб с приставленным специалистом.

Суставы, и то что от них осталось, стонали и взывали к милосердию, когда надетые на пальцы ремешки с прикрепленными к ним тугими резинками то натягивались, то снова ослабевали, принося мнимое временное облегчение. Но боль была безумная, выматывающая и простреливающая до плеча. А тут еще он нудит.

– Тянем, – уже в который раз произнес набившее оскомину, Фред. – Тянем! Где ваши силы?

От прилива раздражения и ломоты хотелось скрипеть зубами. Ремни впивались в загрубевшую кожу верхних фаланг и запястья. Стивен напряг из последних сил руку, почти рывком растопыривая негнущиеся пальцы так, как это нужно для упражнения.

– Бесполезно, – вместе с выдохом вырвалось невольное признание. Он устал, сколько все это уже тянется, сколько можно терзать себя снова и снова, но и сдаваться он права не имеет. Если не вернет себе хотя бы частично руки, то не сможет даже задуматься о возвращении остального.

– Вовсе нет, у вас все получится, – неудачно влез в момент слабости молодой темнокожий врач, переключая всю концентрацию бессильной злобы на себя.

– Ответь-ка мне, бакалавр несчастный, – даже ругательство вылезло не его, а ее, которым она крыла узистов из своего мира. – Ты видел хотя бы раз, чтобы настолько тяжелый пациент прошел твой курс и восстановился?

– Один раз видел, – казалось, грубые слова Фреда даже не задели. Если вдуматься, сколько вот таких, раздавленных или бодрых, стонущих или проклинающих судьбу, проходят через него ежедневно. На всех обижаться, обижалка отвалится. – Парень на заводе. Спину сломал, парализовало. Все ниже груди. Инвалидным креслом едва управлял. Три раза в неделю здесь появлялся, и вдруг куда-то пропал. Я думал, умер. Но через пару лет он прошел мимо меня на улице.

– Что? – Стивен сжал пальцы, давая им секундный перерыв и недоверчиво посмотрел на парня.

– На своих двоих, – словно не заметил врач скепсиса.

– Что ты врешь? – это все попахивает сказкой даже больше, чем его сны. И от такого жестокого вранья, с мнимым приободрением в контексте, злость вспыхнула только сильнее. – Покажи медкарту.

Неужели он похож на трепетную принцессу, который нужно волшебное пророчество о хэппи энде?

– Ее придется долго выуживать из архива. Но чтобы ты убедился и заткнулся, получишь.

Вот это все объясняет. Парень все же обиделся на гневные высказывания и просто таким образом мстит. Что ж, вполне понятный ход. А с учетом камер в помещении, просто послать неприятного пациента не позволит ни этика ни судебный иск за оскорбление.

– Что ж, буду ждать эту мистическую медкарту, – извиняться не получалось, даже в лучшие годы. И уж тем более не перед посторонним человеком. Но конфликт был исчерпан.

Фред кивнул и расстегнув замок на правой руке, принялся прикреплять тренажер на левую.

Стучала беговая дорожка в дальнем углу, скрипели прорезиненные ножки костылей присутствующей здесь старушки, которая мучительно долго и довольно целенаправленно рассаживалась после прооперированного перелома шейки бедра. Раньше бы он только хмыкнул на это, не понимая, как можно тратить драгоценные медицинские ресурсы на столь пожилых людей, которым и осталось то от силы пару лет. Но теперь…

Все хотят жить. И не отвернуться от своей темной стороны равнодушного и черствого специалиста. Кажется, сама жизнь ткнула его мордой в дерьмо, чтобы продемонстрировать всю неправоту убеждений.

Урок, так сказать, почти усвоен.

***

Об этом разговоре он практически забыл, да и Фред больше не возвращался к данной теме все то время, что они заканчивали курс.

Зато в Гонконге, когда раздался звонок, пытающийся побриться Стивен, психанул, вытер пену полотенцем и раздраженный неудачей, взял трубку.

– Да!

– Здравствуйте, Доктор Стрэндж.

Голос был знакомым, поэтому Стрэндж отнял трубку от лица и всмотрелся в пляшущий экран.

– Здравствуй, Фред. Чем обязан в столь позднее время?

– Да-да, это я, тот самый несчастный бакалавр. Просто хотел уведомить, что нашел карту Джонатана Пенгборна и выслал ее на твой адрес.

– Карту? – Стивен пошевелил извилинами. – А-а-а, карту. Твою волшебную сказку про выздоровевшего парализованного рабочего. Что ж, прочту с удовольствием на досуге.

В трубке хмыкнули, но никак не прокомментировали. Более того, мужчина на том конце просто повесил трубку, даже не прощаясь.

– Заслужил, – хмыкнул Стрэндж, кладя телефон на тумбу в ванной и неловко дернув сведенным пальцем, скинул тот на пол. – Заслужил. Джонатан Пенгборн…

Мужчина посмотрел в зеркало и вздрогнул. Показалось, или окружающее пространство словно срезанировало с этим именем, слетевшим с его губ. Словно на секунду кто-то выкрутил качество картинки реальности на максимум. До того состояния, когда разуму и глазам становится больно, но все тут же исчезало.

– Странно, – он покрутил головой, разглядывая свою заросшую физиономию и, взяв узкий гребень, зачесал волосы назад. – Что ж, Соф давно просила у меня бороду. Далась ей эта борода.

Пожав плечами, Стрэндж вышел из ванной и вернулся к сбору чемодана. Нужно было готовиться к отлету и не проспать самолет, а то неловко будет уже который раз менять билеты.

***

Полет прошел даже лучше, чем обычно. Он старался не брать раньше ночные рейсы, чтобы не подвергать свой ночной кошмарик новым переживаниям. Да и поговорить спокойно когда тебя выбрасывает из сна в реальность, довольно проблематично, но в этот раз выбора не было, да и он устал так, что как только самолет с ревом взлетел, тут же вырубился, даже не успев разобрать кресло.

Признаться честно, Стивен даже рад был, что ее нет в его мире. Много перелетов, куча дел и еще более ненормированный график, чем когда он оперировал. Если посчитать по пальцам, сколько раз он ночевал дома за последние месяцы, не наберется и полной недели. И оставлять так надолго девушку одну, лишь только говоря по телефону? Это какие отношения такое выдержат?

А сейчас, с этими перемещениями было так удобно. Лишь только наступает ночь, как Софи можно коснуться, обнять, вдохнуть имеющий наркотическое влияние, запах, и просто поговорить с ней. Без перебоев связи, без дрожащей и мелькающей картинки на экране. Замечательная опция.

Им в данный момент было так комфортнее, но сколько такое состояние продлится… кто же знает?

– Добрый день, Доктор Стрэндж, – мужчина в возрасте, отставной военный со стрижкой под ноль, а ныне консьерж в его дома, серьезно кивнул, поздоровавшись, и передал в руки перевязанную бечевкой стопку корреспонденции, с пометкой номера квартиры.

– Добрый день, полковник, как обстановка? – Стивен отпустил ручку чемодана, давая отдых уставшей руке. Вроде, и довез от такси до входа, а подлая судорога сводит и дергает.

– Как всегда, доктор, все наши целы, врагов на горизонте не наблюдается, – Мортнер поднялся со всего стула. Выйдя из-а стойки, даже не слушая протеста, он подхватил сумки Стивена и понес к лифту. И все это с невозмутимым лицом. Шутит этот мужчина, говорит ли серьезно? Одному богу известно, но спрашивать у него Стрэнджу еще ранова-то.

Бывший врач хотел бы возмутиться, сказать что-то этому невысокому коренастому человеку, слегка прихрамывающему в свои пятьдесят три, но с прямой спиной, и промолчал.

Как он пытался хотя бы на мгновение забыть о своей увечности, так и полковник Мортнер, наверняка, желает получить искру былой силы и нужности.

Гордость? Она страдает каждый день, она корчится в муках, додавлеваемая сапогом реальности. Она гибнет и содрогается в конвульсиях, стоит некоторым девчонкам открыть свой рот и высказать все, что она думает насчет его раздутого самомнения.

А сейчас, это даже не удар по ней. Мортнер на такое неспособен, с его стороны эта дань уважения такому же воину, как он сам, пострадавшему на поле брани.

Стивен качнул головой и двинулся вслед за консьержем, что уже добрался до лифта и ждал открытия дверей.

Они ехали молча, Стрэндж задумчиво перебирал конверты в связке.

– Ваши лекции помогли мой Джулии. Спасибо.

– Джулии? – Стивен встрепенулся и вопросительно приподнял бровь.

Загорелое лицо с прорезавшими его чуть бледноватыми морщинами, перехваченное по скуле широким уродливым шрамом, перекосилось уж как-то вовсе жутко, когда мужчина улыбнулся.

– Моя внучка, Джулия Банерджи. Вы отдали мне часть своих конспектов, я передал их ей. Она просила сказать вам огромное спасибо. Она учится в колледже на врача. Сказала очень много полезного подчерпнула из них, того, что у остальных профессоров приходится выбивать с боем.

Стивен что-то такое смутно помнил. После выписки он был не совсем в адекватном состоянии и многое проходило мимо него. Тогда же и уснул, разбирая и разглядывая коробки со старыми документами, картами пациентов и, еще с институтских времен, записями. Накрыла его тогда ностальгия.

Естественно, Соня зарылась в макулатуру и обозвала его Кощеем, чахнущим над золотом. И что можно бы раздать эти драгоценности тем, кто не будет по ним скорбные сопли размазывать, а применит по назначению.

Паршивку он так и не догнал, из-за подкатывающей слабости, но тетради и папки выволок вниз, где на него как-раз и наткнулся Мортнер, спросивший, может ли он эти бумаги забрать для внучки.

И вот оно как сложилось.

– Очень рад.

Консъерж кивнул, немного мечтательно улыбаясь, и совершенно неожиданно встал на один уровень в сознании Стрэнджа с ним самим.

Человек. Просто человек. Да, в прошлом отнимающий жизни, наверняка, прекрасный боец и профессионал, ныне выброшенный теми, чьи интересы отстаивал, не щадя себя и товарищей.

Отход системы, как и он сам.

Стивен распрямился и вышел вместе с полковником на своем этаже.

Мортнер поставил чемодан возле двери и кивнув, направился обратно.

– Калеб, – с трудом вспомнил имя сопровождающего Стрэндж.

Мортнер развернулся ничем не показав своего удивления.

– Заходи вечером на кофе или что покрепче. Расскажешь мне про внучку, я посмотрю еще у себя старые бумаги. Оставишь мне ее данные, я тряхну пыльные связи и сообразим, как ей можно помочь или подстраховать. Если она расшифровала мои каракули, уже многообещающий начинающий медик.

– Зайду… Стрэндж?

– Стивен. Просто Стивен.

– Понял.

И ушел. А у бывшего доктора улучшилось настроение. Потому что то, что он сказал, было правильным.

В замок он попал не с первого раза, что уже и не огорчало. Зато, зайдя в квартиру, кинул ключи на тумбу и рухнул на диван.

До стопки писем он так и не добрался, потому что банально захотелось есть, пить и принять горячий душ. А еще обстоятельства.

Бритва стояла невостребованной, но выносить в зеркале свое курчаво-бородатое лицо он больше не мог.

В полке под раковиной, после недолгих раскопок, нашелся триммер, еще в упаковке, запечатанный и даже с бантом. Хмыкнув, Стивен разобрал с помощью ножниц и такой-то матери, коробку и примерился к кнопке.

Что ж, и руки трясутся, и триммер включенный вибрирует, так что есть надежда на взаимозачет.

Не с первого раза, но у него даже получилось что-то стоящее. Лицо посвежело, ровные полосы по нижней челюсти и подбородку прекрасно распределили цветовой объем и лицо уже не казалось таким вытянутым. А профиль и вовсе стал даже мужественнее.