Подари мне второй шанс

Я медленно мыла руки, палец за пальцем. Доливала горячей, когда остывало. Считала. На втором десятке минут за стеной скрипнула кровать. Потом ещё раз. Потом стало тихо, и в тишине проступил новый звук, ровный и низкий.

Храп.

Я выждала ещё сотню ударов сердца, вылезла, вытерлась и надела сорочку.

Дэмиан спал поперёк кровати, в рубашке и одном сапоге, свесив руку. Пустой бокал лежал на ковре, второй, недопитый, стоял на столике у изголовья. Свечи догорели до половины.

Я подняла бокал с ковра, чтобы не раздавил, задула свечи и легла на своей половине, поверх покрывала, лицом к окну.

За спиной мой муж завозился, подтянул к себе подушку и обнял её.

— М-м, — пробормотал он в неё нежно. — Тина...

Глава 6

Проснулась я от стона.

Дэмиан сидел на краю кровати спиной ко мне, держал голову обеими руками и стонал сквозь зубы, стараясь делать это тихо. Второй сапог валялся посреди ковра, куда мой муж, судя по всему, зашвырнул его во сне.

Я лежала не шевелясь и смотрела ему в спину.

Он встал, добрёл до столика, понюхал недопитый бокал и содрогнулся всем телом. Налил воды из умывального кувшина, выпил, налил ещё. Потом обернулся и увидел, что я не сплю.

— Амалия. — Голос был сиплый. Он прокашлялся и начал заново, уже с интонациями: — Доброе утро, жена.

— Доброе утро.

Он подошёл, сел рядом и взял мою руку. Глаза у него были больные и бегали: по мне, по постели, по своей рубашке, застёгнутой наперекосяк. Я видела, как он размышляет и как эти размышления у него не сходятся.

— Вчера я... — Он потёр висок. — Праздник вышел долгим. Я был не в лучшей форме.

Я опустила глаза и поправила бретель сорочки. Медленно.

— Всё было хорошо, Дэмиан.

Пауза вышла длинной. Я не поднимала глаз и слушала, как он дышит. Потом он поднёс мою руку к губам и поцеловал в костяшки, бережно, с чувством.

— Прости, что потом уснул так... по-солдатски. — Он усмехнулся сам над собой. — Игристое у матушки коварное.

— Ты устал. Это простительно мужу.

— Ты чудо, — сказал он серьёзно. — Мне все говорили, что я счастливчик, но такого чуда я не заслужил.

Тут я была с ним совершенно согласна.

Он ушёл приводить себя в порядок, а я осталась сидеть в постели. Вот и всё. Ночь, которой не было, состоялась: муж запомнит её со слов жены, а жена оказалась щедра. Врать оказалось до смешного легко. Люди сами достраивают то, чего стыдятся не помнить.

За завтраком Корнелия изучала нас обоих поверх кофейной чашки.

Дэмиан был бледен и героически ел. Я была тиха и опускала ресницы, когда муж смотрел в мою сторону. Молодая жена наутро после брачной ночи обязана быть смущённой, и я выдавала смущение отмеренными порциями.

К концу завтрака Корнелия расслабилась и заговорила о визитах, которые нам предстоит нанести. Экзамен я сдала.

Первая неделя замужества прошла у моего мужа под знаком вины.

Он присылал мне цветы из оранжереи. Он подарил мне кобылу, смирную, серую в яблоках, и лично выводил меня на прогулку по парку. Он был внимателен, остроумен и нежен ровно настолько, чтобы весь дом видел: молодой лорд Эшфорд обожает жену.

Я принимала всё со сдержанной благодарностью. Вина у мужчин быстро превращается в уступки. Пусть копится.

На пятый день, вручая мне очередную орхидею, он расщедрился окончательно:

— Проси что хочешь. Любой каприз молодой жены.

— Любой? — Я сделала вид, что задумалась. — Тогда отдай мне библиотеку.

— Библиотеку?

— Разреши мне разобрать её. Там всё стоит как попало, я смотрела: хроники вперемешку с романами, половина не разрезана. Дома я вела отцовскую библиотеку. Скучаю по этому занятию.

Дэмиан рассмеялся с облегчением: каприз выходил дешёвым.

— Вся твоя. Хоть переставь там всё вверх ногами.

Я поблагодарила и поцеловала его в щёку, мысленно уговаривая себя не тереть брезгливо губы. Библиотека занимала угловую комнату во втором этаже, и от её дверей до светлого дуба кабинета было одиннадцать шагов. Теперь у меня было законное право проводить в этом крыле часы.

Каприз действительно вышел дешёвым. Для него.

На восьмой день, вечером, он пришёл в спальню трезвым.

Я поняла это по шагам ещё в коридоре: трезвые шаги, ровные, с намерением. Он вошёл, сел на край кровати с моей стороны и положил руку мне на плечо.

— Дэмиан. — Я накрыла его руку своей и виновато вздохнула. — Прости. Сегодня нельзя. Женские дни.

— О. — Он моргнул. — Конечно. Прости, я не...

— Ничего.

— Отдыхай. — Он поцеловал меня в лоб и поднялся. — Доброй ночи, дорогая.

У двери его плечи распрямились. Он вышел лёгким шагом, и через минуту из его гардеробной донеслась вчерашняя песенка про мельникову дочку.

Я лежала в темноте и беззвучно смеялась. Мой муж получил законный повод не исполнять супружеский долг и унёс его из спальни, как награду. Ему не нужна я. Ему нужно, чтобы всё выглядело правильно.

Нам обоим было нужно одно и то же. Идеальный брак.

На прогулках верхом мой муж любил поговорить.

Серая кобыла шла подо мной смирно, парк стоял в утреннем тумане, и Дэмиан рассказывал: про соседей, про планы перестроить конюшни, про столичные новости. А потом, между делом, поворачивал к другому:

— Отец пишет тебе? Как он там, в своих заботах?

— Пишет. Жалуется на секретаря и на погоду.

— Тяжёлая ноша, наместничество. — Он покачал головой с сыновним сочувствием. — Налоги, рекруты, поставки, и за всё отвечай головой. Помощников-то у него довольно? Кому он доверяет из своих?

— Я в его дела никогда не входила, Дэмиан. Женщине они скучны.

— И правильно. — Он улыбнулся и сменил тему.

Через прогулку он возвращался к этому снова, всякий раз с другого бока: а велика ли у отца канцелярия, а часто ли он ездит по гарнизонам, а кто ведёт его переписку со столицей. Вопросы были невинные, тоном скучающим, и полтора года назад я отвечала бы на них не задумываясь.

Теперь я отвечала не задумываясь и пусто, понимая прекрасно, что мой муж собирал информацию о моем отце по крупицам. Будто делал это для кого-то, и даже не прятался, потому что от жены прятаться незачем.

Спрашивай, милый. Я тебе даже помогу. Ближе к делу я подскажу тебе такое, от чего вся ваша постройка ляжет набок.

Отсмеявшись, я прикинула на пальцах. Женскими днями можно прикрываться неделю. Потом усталостью, головной болью, поездкой к портнихе. Месяц я протяну. А через месяц, если ночь гона сделала своё, прикрытие мне выпишет лекарь, и оно будет действовать до самых родов.

Если сделала. Об этом «если» я запрещала себе думать.

Недели пошли одинаковые, хоть заводи их по часам.

По утрам завтрак втроём. Потом Корнелия занималась домом, Дэмиан бумагами или отъездами, а я осваивала ремесло молодой леди Эшфорд: отвечала на поздравительные письма, принимала соседок, выучила, кто из них с кем не разговаривает и почему. Соседки находили меня прелестной. Я и была прелестной: слушала, распахнув глаза, и мотала на ус всё, что сыпалось из них вместе с крошками печенья.

Сыпалось щедро. Баронесса Клов, самая частая гостья, приходила парой со своей золовкой, и вдвоём они покрывали сплетнями всю провинцию.

— А комендант-то всё сидит, — говорила баронесса, принимая третью чашку. — Из управы не выходит. Весовщиков затребовал, всех до одного, с книгами за три года. Мой Готфрид говорит: к зиме половина пристани по миру пойдёт.

— И поделом, — поджимала губы золовка. — Довешивали.

— Все довешивают, душа моя. Не всех проверяют.

Я разливала отвар и слушала. Комендант сидел в управе, тряс весовщиков, и провинция уже поняла главное: он приехал надолго и копает подряд. Для Эшфордов это значило одно, для меня совсем другое, и своё «другое» я убирала подальше, к прочим запретным мыслям.

— А младшая Арджент, слышали? — Баронесса понизила голос до сдобного шёпота. — Заказала у ювелира мужской перстень. С гравировкой. Сама выбирала камень, час просидела.

— Жених? — ахнула золовка.

— В том и дело, что жениха нет. Спрашивается, кому.

Обе повернулись ко мне, полные надежды: молодая леди Эшфорд дружна с Арджентами, вдруг знает. Я развела руками и предположила, что перстень для лорда Люциана, к юбилею. Дамы разочарованно согласились.

Ключей мне не дали.

— Хозяйство пока останется на мне, дитя моё, — сказала Корнелия, когда я со всей почтительностью спросила о своих обязанностях. — Вам надо освоиться. Успеете ещё, наносите этих ключей на своём веку.

Она похлопала меня по руке и удалилась, звеня. Я поклонилась ей вслед. Освоиться. В переводе с её языка: в этом доме ты гостья с кольцом, и не забывай об этом.

Я и не забывала. Я помнила об этом каждый раз, когда проходила мимо светлых дубовых дверей кабинета, куда меня по-прежнему не звали.

Дважды за месяц Дэмиан возвращался из своих отъездов затемно.

Я не спала и слышала: копыта по брусчатке, голос конюха, шаги по лестнице мимо моей двери, к своей гардеробной. Наутро он был свеж, любезен и говорил, что засиделся у Реннера за картами.

После второго раза он зашёл пожелать мне доброй ночи прямо с дороги и наклонился поцеловать в лоб. От его сюртука пахло лошадью, мокрой пылью и, тонко, поверх всего, тёплыми духами. Я уже встречала этот запах. Им обдало меня на собственной свадьбе, вместе с поздравлениями и пожеланием счастья.

— Хорошо съездил? — спросила я.

— Скучно. — Он зевнул в кулак. — Реннер стал скверно играть. Спи, дорогая.

Я послушно закрыла глаза. Скверно играет твой Реннер, милый. Зато ты играешь всё лучше.

От отца пришло письмо: доехали благополучно, Фелма ревела до самой заставы, секретарь без него окончательно запустил дела, сплошные радости. В конце, после подписи, стояла приписка: «Пиши живое».

Я села и написала ему живое. Про кобылу в яблоках, про соседку, которая красит брови углём и от дождя они текут, про то, что здешняя кухарка кладёт в тесто вдвое меньше масла, чем наша, и пироги у неё получаются постные, как её лицо. Письмо вышло на четыре страницы. Запечатывая его, я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Пусть читают. В этом письме не было ничего, кроме дочери, которая скучает. И это тоже была правда, просто не вся.

А на исходе четвёртой недели меня замутило от копчёного гуся.

Гуся подали к обеду. Я наклонилась над тарелкой, вдохнула и еле успела поднести к губам салфетку. Комнату повело, во рту стало кисло, и пришлось долго и старательно дышать носом, глядя в скатерть.

— Вам нехорошо, дорогая? — спросил Дэмиан.

— Душно, — сказала я. — Прошу простить.

Наутро та же история вышла с кофе. Любимый запах встал поперёк горла, чашку пришлось отодвинуть и попросить отвара. День спустя я разревелась над письмом соседки, над списком гостей к её именинам, ревела четверть часа и не могла объяснить себе почему.

Я узнала их сразу, по первой же дурноте. С Тео начиналось именно так: гусь, кофе, слёзы на ровном месте.

Вечерами я запирала дверь, ложилась, клала ладонь на живот и лежала так подолгу. Там ничего ещё не чувствовалось, ни толчка, ни тяжести, одна моя ладонь и тишина. Но я разговаривала с этой тишиной.

Здравствуй, говорила я ей. Здравствуй. Это снова я. Иди ко мне, маленький, я всё решу, иди. Больше тебя никто не обидит.

Днём я это счастье прятала. Затягивалась, ела через силу, дурноту списывала на духоту и погоду. Мне нужно было время: собраться, обдумать, решить, когда и как подать эту новость дому.

Я забыла, с кем живу.

За завтраком в конце недели меня повело от паштета. Я переждала, глядя в скатерть, отпила воды и подняла глаза.

Корнелия смотрела на меня через стол. Она отставила чашку, сложила руки и прошлась по мне взглядом сверху вниз.

— Дитя моё, — сказала она нежно. — А когда у вас в последний раз были крови?

Глава 7

Я застыла с чашкой отвара в руке. Опустила глаза, пошевелила губами, будто подсчитывая про себя дни, и медленно подняла на неё растерянный взгляд.

Играть растерянность мне почти не пришлось. Я готовила эту новость к подаче, а её выхватили у меня из рук сырой.

— Я... не уверена, миледи. Кажется, давно.

Вилка Дэмиана звякнула о тарелку. Он переводил взгляд с меня на мать, и на его лице отразилось понимание.

— Амалия. Ты хочешь сказать...

— Она ничего не хочет сказать, — оборвала Корнелия и поднялась из-за стола. — Говорить будет лекарь.

Дальше дом пришёл в движение, и моего участия в нём не требовалось. Послали за лекарем. Меня увели наверх, уложили, укрыли и запретили вставать, будто я сделалась стеклянной за один завтрак. Корнелия распоряжалась в коридоре, и голос у неё звенел, как её ключи.

Лекарь Брандт приехал к полудню: сухой старик с холодными пальцами и запахом аптечной горечи. Он мял мне живот, считал пульс, заглядывал в глаза, оттянув веко, и задавал вопросы, от которых Фелма покраснела бы до слёз. Я отвечала спокойно, потому что уже проходила через всё это.

— Что ж. — Он вытер руки поданным полотенцем и повернулся к двери, за которой стояла Корнелия. — Можете войти, миледи.

Корнелия вошла первой, Дэмиан за ней.

— Леди Эшфорд в положении. — Брандт сложил полотенце. — Недель пять, полагаю. К весне ждите.

Пять недель. Я лежала с приличным случаю смущённым лицом и держала это число зубами. Пять недель назад была свадьба. И ночь гона была шесть недель назад. Одна неделя разницы, которую не разглядит ни один лекарь на свете, а весной дитя попросится на свет по драконьему счёту, все скажут: первенец поторопился, бывает.

Я выдохнула. Медленно, через нос, чтобы никто не заметил, какой груз вышел из меня с этим выдохом.

— Предписания простые, — продолжал Брандт, укладывая инструменты. — Покой, воздух, никаких волнений. Никаких верховых прогулок. Стол лёгкий. И, разумеется... — Он повернулся к Дэмиану и посмотрел на него поверх очков со значением, отработанным за сорок лет практики. — Полный покой, лорд Эшфорд. Вы понимаете меня.

— Разумеется, — сказал Дэмиан с такой готовностью, что Брандт моргнул.

Вот и всё. Прикрытие мне выписали, печать поставили, и муж принял его с облегчением, которое разглядела в комнате только я. До самых родов моя спальня принадлежала мне одной, и заверил это лекарь с сорокалетней репутацией.

— Наследник, — сказала Корнелия.

Она произнесла это слово так, что стало понятно — ей это важно. Потом подошла, села на край моей кровати и взяла меня за руку. Глаза у неё блестели, и я готова поклясться: блестели искренне.

— Умница. Умница, девочка моя.

Девочка моя. Не дитя моё, заметьте. Я поднялась в цене на целое обращение.

Дэмиан стоял в ногах кровати и смотрел на меня во все глаза. Потом обошёл кровать, опустился на колено, взял мою свободную руку и прижал к губам. Надолго.

— Спасибо, — сказал он глухо.

И вот что странно: это было искренне. Мужчина, получивший наследника, благодарен той, что его принесла, как благодарен игрок кости, выбросившей шестёрки. Кости он тоже целует.

К вечеру о новости знал весь дом, назавтра вся округа.

Корнелия в тот же день села за письма. Я насчитала четыре: отцу, как положено, свёкрам её покойной сестры, старой подруге в столицу. Четвёртое письмо она писала дольше всех, дважды начинала заново, а адрес надписывала, прикрыв лист ладонью.

Люциану, стало быть. Интересно, миледи, что в этой новости требует таких тщательных формулировок. «Поздравьте нас» пишется в два слова.

Меня же с этого дня начали беречь.

Слово было ласковое, а на деле вокруг меня сомкнулась вторая клетка, поменьше первой. Вставать поздно. Гулять только по парку и только с сопровождением. Верхом нельзя, кобылу в яблоках увели на дальнюю конюшню. За стол мне теперь подавали отдельно: протёртое, паровое, полезное. Корнелия лично составляла мой день, будто караульное расписание, и щелей в нём не оставалось.

От отца письмо пришло через неделю, толстое. Он писал, что новость застала его на выезде, что он немедленно выпил с гарнизонным полковником лишнего и не жалеет, что Фелма ревела от счастья в голос и перебила на радостях посуду. В конце, отдельной строкой, стояло: «К родам приеду, не спорь. Внука без меня не называть».

Я прочла письмо трижды и спрятала под кулон матери, в один ящик.

К родам приеду. В прошлой жизни он тоже приезжал: держал внука, как вазу, боялся дышать. У этого письма всё ещё был шанс сбыться слово в слово, и ради этого шанса я жила в караульном расписании Корнелии, тихая, как мышь под метлой.

Я сопротивлялась в одном месте, зато насмерть.

— Библиотека, миледи. Лекарь Брандт сам сказал: лёгкие занятия полезны, дурные мысли вредны. Без книг у меня дурные мысли.

Корнелия посопротивлялась для порядка и уступила. В конце концов библиотека в доме, под крышей, под присмотром. Плацдарм в одиннадцати шагах от кабинета остался за мной, и это была единственная моя победа за неделю. Мне хватило.

Корнелия взялась за приданое сама.

По вечерам она сидела в малой гостиной с пяльцами и вышивала на крохотных распашонках герб Эшфордов, серебром по белому. Работала она красиво, стежок к стежку, и лицо у неё над пяльцами делалось мягким и молодым.

Я сидела напротив с книгой и смотрела на её руки поверх страниц.

В прошлой жизни Тео носил эти распашонки. Я помнила серебряный герб, замусоленный у ворота, потому что он вечно тянул его в рот. Эта же женщина вышивала. Эта же женщина потом натравила на нас Сайласа.

Она поймала мой взгляд и улыбнулась.

— Первому внуку — всё лучшее, — сказала она. — Вы что-то бледны, дитя моё. Велеть подать отвар?

— Благодарю, миледи. Просто задумалась о будущем.

— О будущем думать вредно. — Она откусила нитку. — Будущее делается само, если в настоящем всё делать правильно.

Запомню, миледи. Слово в слово запомню.

Дэмиан теперь заходил ко мне по вечерам, трезвый, тихий и непривычно домашний. Садился в кресло у камина, рассказывал, как прошёл день, и смотрел на меня подолгу.

— Я думал про имя, — сказал он однажды. — Если будет сын. Теодор. В честь деда, отца моего отца. Он этот дом построил. Матушка будет счастлива.

У меня остановилось дыхание. На один удар сердца, на два. Я смотрела в огонь и ждала, когда голос вернётся и станет надёжным.

— Теодор, — повторила я. — Красиво. А звать как? Тео?

— Тео. — Он попробовал имя на вкус и улыбнулся. — Тео Эшфорд. Звучит.

Звучит, милый. Ты даже не представляешь, как для меня это звучит. Имя пришло само, через твоего прадеда, в точности как в прошлый раз, и мой сын снова будет Тео, хотя здесь я не меняла ничего. Есть вещи, которые возвращаются сами, будто ждали за дверью.

И знаете, что самое странное во всём этом времени? Счастье было настоящим.

Я играла счастливую молодую жену в положении: округляла глаза на суету, благодарила за паровые котлеты, позволяла кутать себе ноги пледом. Спектакль шёл ежедневно, при полном зале. Но под спектаклем, в самом низу, лежало то, чего играть не приходилось. Я просыпалась по утрам, клала ладонь на живот, ещё плоский, и первую минуту дня просто лежала и была счастлива. Впервые за обе жизни роль и правда совпали. Хоть в чём-то.

По ночам я разговаривала с ним уже в голос, шёпотом, в подушку.

Тео. Слышишь, Тео. Это я. У нас всё получается, маленький. Расти. Остальное я беру на себя.

В первый же погожий день Корнелия вывезла меня в храм, на люди.

Так полагалось: жена, понёсшая наследника, ставит свечу роду и принимает поздравления округи. Я стояла у алтаря в новом платье, уже с расставленной шнуровкой, хотя расставлять пока было нечего, и принимала: поклоны, улыбки, взгляды. Взгляды были разные. Дамы постарше прикидывали мои недели, дамы помоложе изучали моё платье, и всех до единой занимало моё везение.

Баронесса Клов протолкалась первой и расцеловала меня со слезой.

— Деточка! В первый же год, вот же благословение. — И, не переводя дыхания, выдала главное: — А комендант-то отбыл, слышали? В столицу, со всеми своими чинами. Управа три дня гуляла, мой Готфрид до сих пор лежит.

— Рада за барона, — сказала я кротко.

— И не говорите! — Она начертила надо мной охранный знак и уступила место следующим.

Комендант уехал. Столица забрала его вместе с проверкой: печати с амбаров сняли, весовщиков распустили по домам, и провинция расправляла плечи. Склады у реки так и остались нетронутыми.

Я сложила эту кроху в общую копилку и держала лицо счастливой богомолки. Уехал и уехал. Мне-то что. Письмо, если однажды понадобится, дойдёт и до столицы.

Мне-то что. Я повторила это про себя ещё раз, для верности.

Ардженты приехали с поздравлениями в конце недели, всем семейством.

Бинейла привезла ворох столичного детского приданого, такого тонкого, что страшно взять в руки, и с порога затопила гостиную советами. Селестина расцеловала меня, села рядом и держала меня за руку.

— Как я рада, — повторяла она. — Как я за вас рада.

Рука у неё была холодная. За окном стоял тёплый вечер.

— Вы теперь совсем, совсем Эшфорд, — говорила Селестина, поглаживая мою ладонь. — Дэмиан, наверное, на седьмом небе. Он ведь удивительный, когда счастлив. Делается как мальчишка, поёт, дурачится... — Она осеклась на полуслове и засмеялась, легко поправившись: — Так матушка его рассказывала.

— Наверное, — согласилась я. — При мне он держится солиднее.

— Ну конечно. — Селестина сжала мою руку. — При жене положено солидно.

Поёт и дурачится. Я знала одну песенку, милая. Про мельникову дочку. Интересно, при ком он её поёт, когда счастлив по-настоящему.

Люциан поздравил меня сдержанно и по-отечески, справился о здоровье и о самочувствии наместника, посетовал, что дороги развезло и почта ходит долго. Взгляд его при этом прошёлся по мне, по моему пока незаметному животу, короткий взгляд оценщика, принимающего в опись новую единицу.

За ужином он поднял бокал.

Все стихли. Люциан не спешил: посмотрел вино на свет, повернулся к моему мужу, и улыбнулся.

— За наследника рода Эшфорд, — сказал он. — Ну что ж, мой мальчик. Теперь ты человек с будущим.

Глава 8

К первому снегу я знала библиотеку Эшфордов наизусть, а крыло, в котором она стояла, ещё лучше.

Книги я разбирала честно. Сняла с полок всё, переписала в тетрадь, рассадила по наукам и векам, велела лакею стереть пыль с верхних ярусов. Хроники здесь не открывали лет тридцать, романы читали до дыр, а между хрониками и романами обнаружился травник с закладкой на странице о сонных отварах. Закладка была старая. Я поставила травник на место и запомнила полку.

Работа была неспешная и мирная, а главное, она давала мне часы в угловой комнате. Из её окон просматривался двор, а через приоткрытые двери слышался весь коридор.

На нижних полках, под слоем пыли в палец, обнаружилось сокровище, которого я не заслужила. Хозяйственные книги дома за старые годы. Толстые, в потёртой коже, со времён покойного лорда Эшфорда. Их сослали в библиотеку за ненадобностью, и я разбирала их с полным правом, у всех на виду.

Читала я их, как романы. Сколько дом берёт леса на зиму. Сколько железа уходит на подковы, петли и ободья в обычный год. Что почём у здешних купцов и какими обозами возят. Скучные столбцы, мирные цифры, и в голове у меня из них складывалась мерка честного года Эшфордов.

Мерка мне была нужна позарез. Нельзя увидеть лишнее, если не знаешь, сколько положено.

За месяц я выучила распорядок этого крыла лучше, чем местный кот.

Кабинет Дэмиана убирали раз в неделю, по пятницам, и убирал его один только Гривс, старший лакей, при запертых изнутри дверях. Ключ от кабинета муж носил при себе, в жилетном кармане, на общее кольцо его не вешали. Второй ключ, я не сомневалась, звенел у Корнелии на поясе, среди прочих.

По вторникам, после почты, Дэмиан запирался у себя на час, и из-за светлого дуба не доносилось ни звука. По четвергам он уезжал верхом и возвращался к ужину. Расспросы про отца, про канцелярию и переписку прекратились ещё осенью, все разом, будто кто-то убрал их из списка.

Собрал, значит. Всё, что можно взять с жены, взято.

Ну и славно, милый. Теперь моя очередь собирать.

В одну из пятниц я подгадала пройти мимо кабинета, когда Гривс носил туда вёдра и щётки.

Дверь стояла настежь, пока он таскал воду, и за эти четыре шага я взяла глазами стол зелёного сукна у окна, бюро с опущенной крышкой и шкаф за проволочной решёткой.

Обычный кабинет делового человека. Где-то в нём стоял и сейф, надёжный, ещё от покойного лорда Эшфорда, но отсюда, из коридора, я его не видела, а Гривс уже возвращался с последним ведром.

— Миледи. — Он поклонился, пропуская меня. — Осторожнее, тут мокро.

— Благодарю, Гривс.

Я поплыла дальше, к библиотеке, услышав, как запирается дверь изнутри.