Подари мне второй шанс

Пролог

Я проснулась от сквозняка. Тонкая полоска холода неприятно скользнула по шее.

Села в кровати. Голова была тяжёлой и гулкой, веки разлеплялись с трудом, горячие, будто ошпаренные. Во рту было сухо и солоно.

Отца казнили вчера на рассвете, и весь день я провыла в подушку, до рвоты и полного опустошения, пока к ночи меня не свалило. Платок так и остался в кулаке, мокрым комком.

Супруга в постели не было, что, собственно, не редкость.

Дверь спальни была прикрыта неплотно, и из щели тянуло холодом большого пустого коридора, в котором ночью не должно быть никого. Рядом, в плетёной люльке, спал Тео, уткнувшись носом в сгиб собственного локтя. Он тоже намучился: от моих слёз молоко почти ушло, весь день он капризничал и брал грудь с плачем. Полгода ему, а он уже спит, как взрослый, подложив под голову что подвернулось.

Из-за угла коридора слышались тихие голоса.

Первый был мягкий, надменно-вежливый. Мой муж злился именно так. Второй, сладкий и вкрадчивый, принадлежал Корнелии.

Я прошла босиком по ледяному паркету два шага, третий сделала осторожно. Ладонь легла на косяк.

— ...всё прошло гладко, — говорила Корнелия. Тихо, но пустой коридор нёс каждое слово. — Приговор огласили при гарнизоне, ни один офицер не усомнился. Люциан сказал, бумаги были безупречны. Ещё бы: он готовил их полгода. Наместника больше нет, милый. Теперь можешь выдохнуть.

Полгода.

Я стояла, вцепившись в косяк. Вчера я выла в подушку и торговалась с небом: пусть это будет ошибка. Отец не мог изменить короне. А если мог? Я не знала. И верить в это не хотела.

Но… такого я даже представить не могла.

Внутри всё оборвалось. Утром его казнили. Вечером мне подавали бульон и советовали беречь себя для Тео.

— Должность? — спросил Дэмиан прохладно.

— Твоя. Утвердят после траура, Люциан уже занимается. Осталась одна забота, милый.

— Селестина отказала мне, матушка. — В его голосе прорезалось что-то живое, впервые за разговор. — Она сказала, что не пойдёт за мужчину с наследником.

— Я слышала.

— Развод не поможет. Тео останется моим наследником, разведусь я или нет.

— Кто говорит о разводе? — Звонко щёлкнул её веер. — Ты овдовеешь, милый. Тихо и прилично: молодая леди сгорела от горя по отцу-изменнику, младенец ушёл следом, слабенький был. Никто не удивится, все только вздохнут. Сайлас знает, что делать.

Меня затрясло. Пол был ледяным, а спина взмокла, и рубашка липла к ней.

— Обоих? — спросил Дэмиан.

— Ты сам сказал: за мужчину с наследником она не пойдёт. За вдовца без наследника пойдёт.

Я закусила губу, сдерживая всхлип. Сердце загрохотало в груди.

Больно.

Как же так… Я ведь искренне его полюбила, я… я… я на всё ради него готова была, даже отдать первую ночь дракону.

Боги!

— Пусть так, — сказал Дэмиан. — Но твой любовник часто действует топорно, мама. Не травить их надо, это слишком много вопросов вызовет.

Поверить не могу!

— Мы это обдумаем, сын.

Дальше они обсуждали креп: сколько недель траура прилично выдержать до новой помолвки. Я отступила от двери. Пальцы разжались с трудом, белые от собственной хватки.

Тео во сне поднял руку, сжал кулачок, разжал.

Он был тёплый, тяжёлый, пах молоком и солнцем. Проснулся, посмотрел на меня и улыбнулся. Зуб у него прорезался один, нижний левый, и улыбка выходила кривая. Я улыбнулась в ответ. Потом взяла плащ, горсть золотых из шкатулки у зеркала и первые попавшиеся сапоги. Сапоги были малы. Но это не имело значения.

Чёрный ход вёл через кухню, где пахло хлебом и печным дымом, и от этого мирного запаха у меня свело горло. Дверь была смазана и открылась беззвучно. В этом доме всё было хорошо устроено.

На улице висела изморось, мелкая и частая, похожая на мокрый туман. Я вышла боковой калиткой, которой пользовались прачки, и переулком выбралась на северный тракт.

На север, в вейловские земли. Отца больше нет, но там оставались люди матери. Больше идти было некуда.

Я шла до света и потом весь день, просёлками, обходя постоялые дворы. Плащ намок и бил по ногам. Тео я несла на одной руке, другой придерживала подол. Он спал, просыпался, ел и снова спал, ему было всё равно, куда его несут, лишь бы несли. К сумеркам, когда небо стало серым, а лес чёрным, я вышла к опушке.

Дом стоял у самого ельника, низкий, с трубой, из которой ровным столбом поднимался дым. На двери темнел кованый знак, герб дальней вейловской деревни, откуда родом была моя мать. Она рисовала мне его на бумаге, когда мне было пять.

Я постучала.

Открыла старуха, маленькая и сухая, в платке, повязанном низко на лоб. Посмотрела на меня, на Тео, снова на меня.

— Леди. — Она тут же отошла от двери.

Внутри пахло печью и сушёной мятой. Старик у стола поднялся молча, не кланяясь, и поставил табурет.

— Вейл, — сказал он жене. — Черты лица наши.

Род отца был довольно стар, и в этой деревне у него живёт много дальней родни. Он рассказывал, что все мы между собой неуловимо схожи внешне, и это очень отличает наш род от других.

— Вижу, — ответила она.

Меня посадили к печи. Тео развернули, осмотрели, вернули. Женщина поставила передо мной тёплое молоко, хлеб, сыр. У меня руки тряслись, хлеб крошился в пальцах. Я не могла их остановить, и мне было стыдно.

— Мне нужно дальше, — сказала я. — Сегодня же.

— Ночью на дороге тебе смерть, — отрезала старуха. — Развезло. Утром возьмём у соседей лошадь. До утра отдохни, поспи и малыша пригрей.

Я хотела возразить, но посмотрела на Тео. Он сидел у неё на коленях, тянул её за палец и улыбался криво, одним зубом.

— До утра, — согласилась я.

Старик подбросил дров. Огонь загудел и осел. Плащ на мне медленно сох, в печи трещало, за окном стоял мокрый лес. Я думала, что доеду.

И ошиблась.

Фонарь я увидела из окна. Один фонарь в руке идущего человека и два силуэта за ним. Он шёл не по дороге, а через поле, прямо к дому, не сворачивая. Дорога на север одна, и спрашивать обо мне было у кого.

Я подскочила.

— Гаси свет, — сказал старик жене, проследив мой взгляд.

— Поздно, — сказала я. — Это за мной.

Старуха посмотрела на меня, потом на Тео у себя на коленях.

— Уходи с младенцем. Через заднюю дверь, в ельник. Я задержу.

— А как же вы?

— Да на кой мы ему, — сказала она. — Уходи.

Я не успела.

Дверь толкнули снаружи, не постучав. Петли неприятно скрипнули, и этот звук поцарапал слух.

Первым вошёл невысокий широкий мужчина без плаща. С него текло на порог. Фонарь он поставил на стол, и свет стал жёлтым и неровным. Двое встали у двери, по одному у каждого косяка.

— Леди Эшфорд, — сказал он. Голос был глухой и без интонации. — Моё имя Сайлас. Госпожа Корнелия послала за вами с Тео. Собирайтесь.

— Я пойду. — Я встала между ним и печью. — Сама пойду. Только ребёнка оставьте здесь, он ни при чём.

— Нет.

Он шагнул к старухе. Я успела раньше, встала между ними.

— Не тронь их.

Замаха я не увидела. Щёку обожгло, пол качнулся и ударил в колени. Во рту стало солоно, в ушах звенело, и сквозь звон где-то закричал Тео.

Меня поднял за локоть один из двоих у двери, развернул, держал. От него пахло мокрой шерстью и потом.

Сайлас забрал Тео у старухи. Она не отдавала, прижимала его к себе и отступала к стене, но он разжал её пальцы, один за другим, без усилия, и передал ребёнка своему человеку. Тео выгибался, тянулся через чужое плечо ко мне, растопырив пальцы, с красным от крика лицом. Я рванулась. Локоть вывернули выше, и я осталась стоять.

Старика коротко ударили, и он упал. Что было со старухой, я не хочу описывать. Это длилось секунду.

Потом стало тихо. Только Тео плакал у стены, лицом в чужое плечо.

Сайлас подошёл ко мне и посмотрел в лицо. Глаза у него были маленькие и пустые, словно у этого человека не было ничего живого внутри. Он смотрел на меня, как на вещь, которую надо сдать по описи.

— Ребёнка, — сказала я. — Умоляю. Он никому не помешает, он ничего не запомнит, ему полгода. Оставьте его здесь. Я пойду, я не закричу. Оставьте ребёнка.

— Об этом, — сказал Сайлас, — надо было просить госпожу Корнелию, а не сбегать.

И кивнул кому-то за моей спиной.

Ножа я не увидела. Был только толчок в шею, будто ткнули пальцем, и тёплое потекло под воротник, по ключице. Я подумала: вода. Откуда вода, я же под крышей. Потом стало холодно, и колени подломились.

Тело ослабло. Перед глазами появились линялые половицы. Ножка стула. Край миски, в которой ещё плавала хлебная крошка. Миска стояла ровно, её никто не тронул. Где-то наверху, в чужих руках, плакал Тео, и я не могла повернуться к нему: шея не слушалась.

Я подняла левую руку. Пальцы были будто чужие, белые. На запястье лежал браслет из тёмных бусин, я знала на ощупь каждую. Половина из них несла крохотные узоры, все разные. Я разглядывала их сотню раз за эти почти полтора года. Одна бусина под пальцами была тёплой, словно для меня.

За браслетом в памяти стоял вечер накануне моей свадьбы. Свечи, запах грозы и железа. И золотые глаза напротив.

Он из слёз хрустального дракона. Называется «Второй шанс»,— сказал Дориан де Варг, и усмешка расчертила его губы. — Надеюсь, ты мне его дашь.

Я сжала бусину изо всех сил, которые остались. Этих сил осталось немного, и все они были про одно.

Ещё раз. Я хочу ещё раз.

Плач оборвался коротким ударом. Моё сердце замерло.

— Сбросьте их тела в овраг, — сказал Сайлас откуда-то сверху, из темноты.

И всё внезапно стихло, а темнота стала непроглядной.

Глава 1

Я пришла в себя от собственного крика.

Сидела в кровати и кричала, пока хватало воздуха, а когда он кончился, вдохнула и закричала снова. Где-то стукнула дверь, заметался свет, и тёплые руки обхватили меня за плечи.

— Миледи! Я здесь, я тут, тише, тише...

Свеча дрожала на столике, тени прыгали по стенам. Меня держала Фелма, растрёпанная, в ночной рубашке, и гладила по голове, как в детстве.

— Тео, — выдавила я. Горло саднило. — Где Тео?

— Какой Тео, миледи? Сон вам дурной приснился...

— Он плакал. Я слышала, он только что плакал...

— Никто не плакал, кроме вас, голубка моя. Тихо в доме, все спят.

Я вцепилась в её рубашку и заплакала так, что заболели рёбра. Фелма качала меня и что-то приговаривала, а я не могла остановиться и не могла объяснить. Руки сами поднялись к горлу. Кожа была целой. Я ощупала шею раз, другой, третий, не поверила пальцам и начала заново.

— Горлышко болит? — испугалась Фелма. — Я за лекарем...

— Нет. Никого не зови.

К рассвету она напоила меня горьким сбором, ромашка и что-то сонное, и я провалилась в темноту без снов и без голосов.

Проснулась я поздно и долго лежала, глядя в потолок. По карнизу шла лепнина, гипсовые розы, у одной был сколот лепесток. Я знала этот скол. Я засыпала под ним каждую ночь перед свадьбой.

Гостевое крыло дома Эшфордов. Покои невесты.

Я подняла левую руку к свету. Запястье было пустым и тонким, с голубой жилкой у косточки. Ни браслета, ни тёмных бусин.

Браслет мне подарили накануне свадьбы. Выходит, я вернулась раньше. Насколько раньше? Я села, комкая одеяло. В этих покоях я прожила все дни Привития, и каждое утро в них начиналось одинаково.

Был ли уже бал? Была ли ночь, после которой у меня неделю горела кожа? Я прислушалась к себе, к животу, к сердцу, и не услышала ничего, кроме сердца. Если ночь была, во мне, возможно, уже теплилась искра, из которой вырастет Тео. Если нет, моего сына не было нигде в мире.

От этого «возможно» можно было сойти с ума.

Ответ знала Фелма. Фелма всегда всё знала, на то она и Фелма.

Она явилась с кувшином воды и причитаниями. Гремела тазом, раскладывала полотенца и говорила без остановки: что я вся извелась, что от переезда и чужих стен у кого хочешь начнутся кошмары, что надо же было в первую же ночь в доме жениха перепугать прислугу, что перед свадьбой все невесты нервные, но чтобы так кричать...

Я слушала вполуха и держалась за два слова: первую ночь. Мы въехали вчера. Первый день Привития, до бала, до гона, до всего. Тео не было нигде, и вернуть его я могла только одной дорогой. А в двух днях пути отсюда мой отец пил утренний кофе, ворчал на секретаря и не знал, что его приговорили к казни уже сейчас.

Одного вернуть. Другого не отдать. Обе дороги начинались в этом доме.

— А может, миледи... — Она понизила голос и оглянулась на дверь. — Может, это знак? Сердце ведь чует. Может, оно вам говорит, что не того вы выбрали?

— Уже поздно поворачивать назад, Фелма.

Мне нужен мой Тео. Сорви я сейчас помолвку, никогда больше не увижу своего малыша.

Она вздохнула и пошла греметь дальше, а я осталась сидеть с этой фразой во рту.

Фелма затянула корсет, и китовый ус привычно впился под рёбра. В зеркале стояла молодая женщина с опухшими глазами. Фелма поохала, принесла холодную ложку и пудру, и через полчаса глаза стали просто усталыми.

Потом она взялась за волосы, подняла их со спины, и гребень замер.

— Ой. А это у вас что?

— Что?

— Пятнышко. — Она тронула пальцем мой затылок, у самых корней, под волосами. — Тёмненькое, с ноготок. Будто тушью кто мазнул.

Я подняла руку и нащупала. Кожа как кожа, гладкая, разве что теплее вокруг. Под пальцами ничего не прощупывалось, никакого следа, а Фелма смотрела в зеркало поверх моего плеча и хмурилась.

— Родинка, наверное, — сказала я. — Всегда была, ты не замечала.

— Я вашу голову с пелёнок чешу, миледи. — Фелма обиделась даже. — Каждый волосок наперечёт знаю. Не было тут ничего. Вскочило за ночь, вот что. Может, лекаря?..

— Не выдумывай. Пятнышко и пятнышко. Собери повыше и закрой затылок, вот и всё.

Она собрала волосы высоко, заколола гребнем, уложила так, что затылок закрылся наглухо, и заговорила о другом. А я сидела и смотрела на себя в зеркало.

За ночь. Я умерла и вернулась, выходит, меченой. Что это за метка и кто её ставит, я не знала, и спросить было не у кого во всех двух моих жизнях.

Прячь её, Амалия. Что бы это ни было, прячь.

Я смотрела, как поднимаются надо лбом знакомые локоны, и думала, что в прошлый раз в этом зеркале стояла счастливая дура.

— Вот теперь красавица, — сказала Фелма. — Идите, вас к завтраку ждут. Все уже собрались.

Жизнь бы их ещё не видеть.

Столовая Эшфордов была парадной даже утром: белая скатерть, серебро, запах кофе и тепличных роз. Розы стояли в трёх вазах и, наверное, не пахли ничем, кроме денег.

Корнелия сидела подле сына, свежая, в жемчуге, со сложенными на коленях руками. Напротив расположилась чета Арджент. Люциана я узнала по рукам: сухие, ухоженные, спокойные. Бинейла рядом с ним пила шоколад, не касаясь чашки губами, а возле неё сидела Селестина, вся в голубом, с опущенными ресницами.

— Дорогая! — Дэмиан поднялся мне навстречу и отодвинул стул. — Мы уже начали тревожиться.

Он взял мою руку и коснулся губами пальцев. Губы были тёплые и сухие. Я улыбнулась и села, и улыбка держалась на моём лице, как приколотая.

— Вам нездоровилось ночью, дитя моё, — сказала Корнелия. Голос у неё был мягкий, весь в оборках. — Слуги слышали крик. Мы чуть не послали за лекарем.

Она смотрела на меня с заботой. Угу. А потом так же заботливо велит своему любовнику прикопать меня и моего ребёнка.

— Дурной сон, миледи. — Я развернула салфетку. — Новые стены. Прошу простить, если потревожила.

— Ну что вы. Стены привыкнут к вам, а вы к ним. На то оно и Привитие.

Дэмиан подлил мне шоколаду, подвинул корзинку с булочками, спросил, тепло ли мне, не дует ли от окна. Он ухаживал красиво, без суеты, и полтора года назад от каждого его жеста у меня внутри становилось сладко. Теперь я смотрела на его руки и слышала ровный голос из тёмного коридора. «Пусть так».

Кусок не лез в горло. Но я ела. Медленно, маленькими кусочками, потому что невеста, которая кричит ночами и не ест по утрам, вызывает разговоры, а разговоры мне были не нужны. Мне нужно было время и тихое место в углу этой доски.

Дэмиан взял нож и стал резать грушу. Лезвие поймало свет из окна, блеснуло, и моя рука дрогнула сама, без спроса. Ложечка звякнула о блюдце.

Селестина подняла ресницы.

Глаза у неё были серые и внимательные, и смотрела она не на меня. Она смотрела на Дэмиана, на его руки, на грушу, которую он резал для меня, и в этом взгляде не было ничего от скромной девочки в голубом. Смотрела, как голодающий в чужое окно на накрытый стол.

Дэмиан поднял голову и на мгновение встретился с ней взглядом. Одно мгновение, короче вдоха. Потом он положил грушу на мою тарелку и улыбнулся мне.

В прошлый раз я сидела на этом самом стуле и ничего не видела. Я смотрела в собственное счастье, как в тарелку, и мир кончался за его краями.

— Люциан, — Корнелия повернулась к гостю, — что слышно из столицы? Вы ведь всегда всё узнаёте первым.

— Преувеличиваете, дорогая. — Люциан промокнул губы салфеткой, не торопясь. У него было сухое лицо и карие глаза. — Но кое-что действительно пишут. И вам стоит это знать, раз уж в доме готовится свадьба и будут гости.

Он сложил салфетку ровным квадратом и разгладил сгиб.

— В провинцию едет комендант де Варг. С проверкой. Негласной, разумеется.

Глава 2

За столом стало тихо.

Бинейла поставила чашку. Корнелия улыбалась ровно и мило, но пальцы её нашли жемчуг на шее и переложили бусину с места на место.

— Де Варг, — повторила она. — В нашу глушь? Помилуйте, Люциан, что ему здесь делать?

— То же, что и везде, дорогая. Смотреть.

— Кошмарный человек, — сказала Бинейла и передёрнула плечами. — Говорят, он брата императора живьём сжёг.

— Не говорят, — поправил Люциан. — Так и было.

— Матушка, вам дурно?

— С чего бы мне было дурно? — Корнелия отпустила жемчуг и взялась за кофе. Чашка звякнула о блюдце, и Корнелия тут же отодвинула её. — У нас всё в порядке. У нас свадьба.

Я мазала маслом хлеб и слушала, как в этой комнате всем стало страшно.

Всем, кроме меня.

Комендант приедет в конце недели. У него начнётся гон, и Эшфорды, помирая от ужаса, предложат ему единственное, что есть под рукой и что ничего им не стоит.

Хлеб крошился. Я положила его на тарелку и убрала руки под стол.

Полтора года я вспоминала эту неделю по минутам. Как меня вели по коридору, и я считала ступени, чтобы не потерять сознание. Как было потом, и как я плакала от стыда.

Теперь предстояло проделать всё заново. Своими ногами.

Следующие два дня я прожила по часам в малой гостиной. Они били каждые полчаса, и между ударами, казалось, помещалось года по три.

Дэмиан возил меня в оранжерею. Показывал орхидеи, привезённые с юга, называл цену каждой. Орхидеи были мясистые, с восковыми лепестками, и пахли сладкой гнилью, прямо как его натура, от которой меня воротило.

Корнелия водила меня по дому. В прошлый раз я умирала от этих прогулок: она мягко, с улыбкой, показывала, как я всё делаю не так. Не так хожу, не так распоряжаюсь прислугой, не так держу вилку. Теперь я слушала вполуха и смотрела по сторонам. Где кабинет. Где сейф. У кого какие ключи. Кто из слуг ездит в город и по каким дням.

Ключи она носила при себе, на поясе, под верхней юбкой. Мелкая связка, штук пять, и звенела при каждом шаге. За полтора года я привыкла к этому звону так, что перестала его слышать, а он был в доме вместо часов: звенит в галерее, значит, свекровь спускается в кладовую, звенит на лестнице, значит, идёт ко мне.

В кабинет Дэмиана она меня не повела. Мы прошли мимо дверей, и она сказала: «Тут скучно, милая, тут бумаги», и я послушно пошла дальше смотреть портреты.

Двери были из светлого дуба, с медной ручкой. Это я прекрасно знала, потому что муж частенько любил запираться в кабинете и работать. Это сейчас я понимала, что он там не работал вовсе, а прятался от молодой жены и ребёнка.

На третье утро свекровь пришла ко мне сама.

— Дитя моё. — Корнелия села в кресло у окна и расправила юбки. — Нам нужно поговорить как женщине с женщиной. Сядьте.

Я села.

— Вы знаете, что комендант остановится у нас?

— Мне сказали.

— Это большая честь для дома. И большая ответственность. К тому же, мне сообщили, что у его дракона сейчас гон. — Она помолчала. — Вы слышали что-нибудь о драконах, милая? О том, как они устроены?

— Немного, миледи.

— Тогда я объясню, а вы послушайте.

Объясняла она долго и очень красиво. Что раз в несколько лет дракона накрывает магической бурей и он должен её сбросить. Что для этого нужна женщина. Что право первого пламени старше империи и записано в законах прежде многих других прав.

Ни разу за весь разговор она не назвала вещи своими именами. Сплошное паломничество и благословение. Хотя на деле, драконы просто брезгливые и страхуются, им нужна девственница. И беря чужих невест во время гона, они снимают с себя ответственность, ведь обесчещенная выходит замуж, а значит тылы драконов прикрыты.

— Невеста, которая разделила с драконом гон, приносит в дом мужа дар. Иные семьи ждут его поколениями и не дожидаются.

Ждут они. Ага. Одна чешуя стоит трёх ваших жизней, миледи, и вы уже прикинули, на что её потратите.

— А Дэмиан? — спросила я.

— Мой сын знает и согласен. Он гордится вами.

Я опустила глаза и сжала руки на коленях. Невеста в такую минуту должна побледнеть и попросить время подумать. Побледнеть мне ничего не стоило, ведь сама ситуация отвратительна, несмотря на то, как её подают.

— Миледи, я боюсь.

— Разумеется, боитесь. — Голос её сделался совсем тёплым. — Все боятся. Но подумайте, что вы приобретаете. И подумайте, что теряет ваш будущий муж, если вы откажетесь.

Вот и петля. Она всегда лежала у неё наготове, аккуратно свёрнутая, как лента в шкатулке.

А цену этой ночи я знала. Поэтому пойду даже если мне запретят.

— Я подумаю.

— Подумайте до бала. — Корнелия поднялась и мимоходом поправила мне выбившийся локон. Пальцы у неё были холодные. — Вы очень умная девочка, я сразу заметила.

Ночью я не спала. Лежала и перебирала то, что помнила, и злилась, потому что помнила мало.

Я знала имена. Знала, что отца оговорят и что бумаги готовит Люциан. Знала про Сайласа, про овраг, про то, чем всё кончится для меня и для Тео. А чего я не знала, так это ничего полезного. Ни одной цифры. Ни одной бумажки. Ни где искать, ни у кого спрашивать.

Полтора года я прожила в этом доме образцовой невесткой. Не заходила в кабинет мужа. Не совала нос в счета. Мне казалось неприличным.

Дура.

Дэмиан нашёл меня перед обедом в малой гостиной. Сел рядом, взял мою руку и держал её в своих.

— Матушка говорила с тобой.

— Говорила.

— Амалия. — Он чуть сжал мои пальцы. — Если ты откажешься, я пойму. Слышишь? Я скажу ей сам, и пусть будет что будет.

В прошлой жизни я в эту минуту разревелась и уткнулась ему в плечо. Я потом полгода грелась об эти слова, как о печку.

Он не сказал «откажись». И не сказал «я тебя не отдам».

— А если я соглашусь? — спросила я.

Он ответил не сразу.

— Тогда я буду тобой гордиться.

И поцеловал мне руку.

И знаете, что самое мерзкое? Он был хорош. По-настоящему хорош: голос, взгляд, эта пауза перед ответом. За полтора года он не сбился ни разу. Я сидела рядом, смотрела на его склонённую голову и думала: сколько же надо репетировать, чтобы так…

Бал давали на четвёртый день.

Зал у Эшфордов был длинный, с колоннами, и вдоль колонн висели холодные магические огни. От них у всех делались одинаково мёртвые лица.

Я стояла у стены в тёмно-зелёном и считала входящих. Провинция сползлась поглазеть на коменданта, приехали даже те, кого на помолвку не звали.

Дэмиан приносил мне лимонад и представлял соседям. Соседи шутили, я смеялась, где надо. Корсет впивался под грудью, лимонад был тёплый и приторный, а внутри у меня звенело так, что я боялась расплескать бокал.

К девяти у меня начало ломить спину. Я отсидела своё возле Бинейлы Арджент, которая рассказывала про столичных портних, и трижды ответила «да, разумеется» невпопад. Бинейла ничего не заметила. Она из тех, кому собеседник нужен как подставка для её украшений.

Дэмиан танцевал с какой-то дальней кузиной. Селестина сидела у стены с матерью и глядела в зал.

Он вошёл около десяти.

Музыка не оборвалась, никто не ахнул. Просто гости расступились, кто-то слишком поспешно, кто-то нарочито лениво, и от дверей открылся проход.

Тёмный мундир без единой награды, и никакой свиты, только один человек за плечом, в такой же тёмной форме. Шёл комендант ровно, без парадного шага, и по тому, как перед ним отходили, было видно, кто здесь чего стоит.