Талия. Вольноотпущенница из Эфеса

Если бы рыбу брали свежую, не залежавшуюся в лодках до полудня? Если бы клали соли не горстями, на глаз, а с расчётом? Если бы добавить трав — тех самых, что мать растирала в ступке у очага? И вина — капля доброго вина смягчает любую резкость…

Эта мысль не давала ей покоя много ночей. И однажды она решилась.

Труднее всего было достать травы. Рабыне не позволялось выходить за ворота мастерских, а внутри, на утоптанной земле, не росло ничего, кроме чахлой лебеды. Помог случай — и мальчишка-водонос по имени Мелитон.

Мелитон был сыном вольноотпущенницы из нижнего города. Каждое утро он приводил к воротам мастерских ослика с бурдюками воды из городского водопровода и, пока рабы разгружали его, болтал со всеми подряд — быстрый, худой, загорелый до черноты, с вечно ободранными коленками. Он знал всё и всех в Эфесе: какой корабль пришёл из Александрии, кто из богачей устраивает пир, где на рынке продают ворованное. Талия подружилась с ним просто: однажды отдала ему свою дневную горсть сушёных смокв, когда увидела, какими голодными глазами он на них смотрит.

— Ты ходишь в горы? — спросила она его на следующий день, вполголоса, пока Гатт был занят у дальних чанов.

— Хожу, — пожал плечами Мелитон. — На Коресс, за хворостом. А что?

— Там растёт дикий тимьян. И розмарин. Принеси мне охапку — получишь смоквы.

Мальчишка посмотрел на неё с любопытством, но спрашивать ничего не стал. В Эфесе рано учились не задавать лишних вопросов.

Коресс — так называли высокую гору, что подымалась над городом с юга, каменистую, поросшую соснами и душистыми кустарниками. По её северному склону, над главными улицами, лепились дома знатных эфесцев, а выше, где кончалась застройка, начиналась дикая земля: известняковые уступы, пастбища коз, заросли тимьяна, ладанника и шалфея. Весной, говорил Мелитон, вся гора гудит от пчёл, а запах стоит такой, что голова кружится.

Через три дня он принёс первую охапку. Талия спрятала травы под рубахой и всю ночь, лёжа на соломе, вдыхала их запах. Пахло домом. Пахло материнскими руками.

Сосуды она взяла в гончарне — бракованные, с трещинками, которые всё равно предназначались на выброс. Таких там скапливались десятки, и никто их не считал. Легче всего было с солью: она лежала в мастерских горами. Рыбу она откладывала тайком, днём, — самую свежую, самую мелкую, только что привезённую рассветными лодками.

Прятать сосуды пришлось под дощатым настилом старой пристани за мастерскими. Пристань эту давно забросили — канал у неё обмелел, — и сюда никто не ходил, кроме крыс и бродячих кошек. Под настилом было сухо и темно, а меж досками пробивалось солнце: ровно столько, сколько нужно.

Первый сосуд пропал через неделю. Талия положила слишком мало соли, и рыба протухла, не успев просолиться, — запах был такой, что она едва не выдала себя, когда открывала крышку. Второй разбили крысы. Третий… третий она открыла через два месяца, дрожа от нетерпения, — и чуть не заплакала от разочарования. Травы дали горечь, но горечь грубую, лекарственную, а сам рассол остался мутным и резким, как обычный гарум, только хуже.

— Брось ты это, — шептала ей Сира, которая одна знала её тайну. — Поймают — запорют. И ради чего?

— Ради того, чтобы помнить, что я больше, чем мои руки, — отвечала Талия.

Она не бросила, а начала думать — так, как думала когда-то её мать, стоя у очага. Почему рассол мутный? Потому что рыбу кладут с кишками и кровью, и всё это гниёт вместе. Значит, надо брать только чистую, выпотрошенную, промытую в морской воде. Почему травы горчат грубо? Потому что их бросают сразу, и за месяцы они перепревают. Значит, их надо класть позже, когда рассол уже начнёт созревать, — так мать добавляла тимьян в похлёбку в самом конце, а не в начале. А вино?

Вино было самым трудным. Простое кислое вино, которое иногда давали рабам по праздникам, тут не годилось. Нужно было вино густое, тёмное, сладкое — такое, чтобы смягчило резкость соли.

И снова помог Мелитон.

— Маронейское, — сказал он важно, когда Талия, путаясь, объяснила ему, что ищет. — Фракийское. Его возят корабельщики с северных берегов. Оно чёрное, как кровь, и сладкое, как мёд. Его ещё Гомер воспевал, — добавил он, явно повторяя чьи-то слова. — Будто бы этим вином Одиссей опоил циклопа.

— Сможешь достать?

— У фракийцев в гавани всегда можно что-то достать, — хитро прищурился мальчишка. — Если есть чем платить.

Платить было нечем. Но Талия вспомнила о деревянной птице Дава — и о том, что Мелитон давно на неё заглядывался. Ничего другого своего у неё не было. Она отдала её без колебаний.

— Ты дурёха, — сказала Сира, узнав об этом. — Отдала память о человеке за кувшин вина.

— Дав подарил мне её, чтобы я стала свободной, — ответила Талия. — Вот я и плачу ею за свободу.

Маленький кувшинчик маронейского вина она спрятала под настилом, словно драгоценность. Теперь всё было готово.

Четвёртый сосуд она закладывала так, будто совершала обряд. Самая свежая мелкая рыба, выпотрошенная и промытая в морской воде. Морская соль — не горстями, а мерой — глиняной чашкой: на три меры рыбы одна мера соли. Сосуд закрыт плотно, крышка обмазана глиной. Через месяц — сосуд открыт, рассол слит, и в него — пучок свежего тимьяна, веточка розмарина и вино, ровно столько, сколько помещается в половинку скорлупы грецкого ореха. И снова крышка, снова глина.

Однажды ночью, когда она возилась под настилом, наверху послышались шаги. Тяжёлые, медленные, знакомые. Талия замерла, прижавшись к сырой свае и не дыша. Сквозь щели настила она различила тёмный силуэт — широкий, приземистый, с плетью в руке.

Гатт.

Он остановился прямо над ней. Постоял. Принюхался — она слышала его тяжёлое сопение. Над мастерскими всегда стояла вонь, но под настилом пахло иначе — травами, вином.

— Кто здесь? — хрипло спросил он в темноту.

Талия закусила губу до крови. Где-то рядом, в темноте, пискнула крыса, зашуршала, пробежала по доскам. Гатт выругался, пнул настил и пошёл дальше. Шаги его стихли.

Она просидела под настилом до рассвета, не в силах пошевелиться. А когда наконец вылезла, вся в паутине и грязи, и тихо проскользнула в камору, Сира открыла глаза и посмотрела на неё долгим взглядом.

— Он ищет, — сказала она. — Он чует. Он ждёт, Талия.

Долгие месяцы рассол зрел под палящим южным солнцем. Талия сама следила, чтобы сосуды не перегревались, и укрывала их мокрой рогожей. Каждую ночь она пробиралась к настилу, проверяла крышки, слушала, не идут ли шаги. Каждый день стояла у чанов, потрошила рыбу и делала вид, что её ничего не занимает, кроме ножа и чешуи.

А когда наконец она сняла крышку с четвёртого сосуда, то поняла, что совершилось чудо.

Рассол утратил тошнотворный запах гнили. Он стал прозрачным, янтарным, как смола родосской сосны, с тончайшим пряным ароматом, в котором угадывались соль моря, солнце и терпкий виноград. Талия опустила в него палец, коснулась губами — и закрыла глаза.

Это был вкус её детства. Вкус материнской кухни. Вкус дома.

Она сидела под настилом в темноте, обхватив сосуд руками, и беззвучно плакала — впервые за много месяцев. Но это были другие слёзы.

Глава 5. Янтарный рассол

Случай показать себя выпал внезапно — как это всегда и бывает с настоящими случаями.

В ту осень в Эфес должен был прибыть новый проконсул провинции Азия. Прибытие наместника было для города событием великим: его встречали с музыкой и цветами, в его честь устраивали игры в театре и пиры в лучших домах, а богатые горожане наперебой старались угодить ему, ибо от проконсула зависело многое — подати, суды, подряды, милость императора. Корнелий давно мечтал поставлять гарум к столу наместника. Это дало бы ему славу и доступ в дома, куда купцов его сорта прежде не пускали.

И мечта его, казалось, сбывалась. Один из эфесских богачей, дававший первый пир в честь проконсула, заказал у Корнелия двадцать амфор лучшего гарума — того, что он делал понемногу, по особому способу, и продавал втридорога. Корнелий самолично прибыл в мастерские накануне, чтобы проверить заказ.

Управляющий Гален встретил его, бледный как известь.