Та, кто прядет

Мирени

Та, кто прядет

Та, кто прядет

И сможешь ты увидеть нить, что связывает все живое. 

Глава 1. Белая комната

Четыре утра – это время, когда Норвегия особенно похожа на саму себя. Солнце еще не решило, стоит ли ему сегодня показываться из-за горизонта, но город Осло уже не спит, хотя и не проснулся окончательно. В этом промежутке, между сном и явью, все звуки кажутся громче, а мысли – острее.

Лив проснулась от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а перед глазами все еще стояло лицо – женское лицо, бледное, с выцветшими глазами, которое смотрело на нее со дна колодца. Она не помнила, утонула та женщина или просто стояла там, в темной воде, и ждала. Но помнила нити. Красные нити, опутывающие ее собственное горло.

Квартира встретила ее привычной тишиной, нарушаемой только равномерным стуком дождя по подоконнику. Четыре утра в конце сентября в Осло – это абсолютная чернота за окном, если не считать одиноких фонарей на противоположной стороне улицы, отражающихся в мокром асфальте.

Лив села на кровати, обхватив колени руками. Тело дрожало мелкой дрожью. «Это просто сон, – сказала она себе, как говорила каждую ночь последнюю неделю. – Просто сон. Ты не тонешь. Ты здесь».

Но здесь было не намного лучше.

Взгляд уперся в стену напротив, где висела старая карта Норвегии, купленная когда-то за пятьдесят крон на блошином рынке. Тонкая паутина протянулась от рамки до угла – Лив все собиралась ее снять, но руки не доходили. Как не доходили руки до многих вещей в последние месяцы.

Она встала, стараясь не смотреть на монитор компьютера. Красная лампочка на системном блоке ритмично мигала, как сердцебиение больного аппарата, напоминая о своем существовании. О том, что внутри этого черного экрана спит недописанный текст. Или, точнее, недописанный провал.

Четыре утра – это время кофе. Слишком рано для завтрака, слишком поздно для сна после такого кошмара. Лив прошлепала босыми ногами по холодному полу в кухню, и каждый шаг отдавался эхом в пустой квартире.

На кухонном столе стояла батарея. Лив насчитала семь чашек – от вчера, позавчера, и, кажется, еще с субботы. В некоторых оставалась черная гуща, в некоторых заплесневелые остатки молока, которое она забыла убрать в холодильник. Запах стоял соответствующий – кислый, тяжелый, мертвый.

Она включила кофемашину – единственную дорогую вещь в этой квартире, подарок родителей на прошлое Рождество, когда они еще верили, что из ее писательства выйдет хоть что-то путное. Машина заурчала, зашипела, и через минуту тонкая струйка черной жидкости потекла в новую, восьмую по счету, чашку.

Лив стояла у окна и смотрела на улицу. Двор был пуст. Только мусорные баки, выстроившиеся в ряд, ждали утра, чтобы их опустошили. Где-то вдалеке проехала машина – звук шин по мокрому асфальту прозвучал приглушенно, как будто город накрыли ватным одеялом.

Телефон завибрировал на столе. Лив вздрогнула, пролив кофе на руку. Горячая жидкость обожгла кожу, но она даже не поморщилась – привыкла.

Экран светился в темноте кухни, высвечивая имя: «Редактор».

Три пропущенных. Два сообщения.

Она открыла первое, не глядя, уже зная, что там будет.

«Лив, где главы? Мы договорились на пятницу. Сегодня понедельник».

Второе пришло через час после первого.

«Лив, я не шучу. Если ты не пришлешь текст до среды, мы разрываем контракт. И верни аванс. У тебя было полгода».

Аванс. Лив усмехнулась и отхлебнула кофе. Горечь обожгла язык, но это было даже приятно – хоть какое-то ощущение, что она еще жива. Аванс давно кончился. Ушел на аренду этой квартиры, на еду, на кофе, на попытки заглушить чувство, что она самозванка, которая не умеет писать, никогда не умела, и тот первый роман, который заметили критики, был просто случайностью.

Тот самый первый роман. Она вспомнила, как держала в руках сигнальный экземпляр, как пахла бумага, как мама плакала от гордости, как отец молча пожал руку. Четыре года назад. Целая жизнь назад. А потом вышел второй роман, и критик из крупной газеты – Лив даже имя его запомнила на всю жизнь, выжгла в памяти – написал рецензию.

«Госпожа Стенсен оказалась автором одной книги. Ее новый роман – это бледная тень первого, попытка повторить успех, обреченная на провал. Скучно, пресно, мертво. Талант, если он и был, испарился, как дым над фьордом».

Фьорд. Он использовал слово «фьорд». Как будто издевался. Как будто знал, что она выросла у фьорда, что убежала оттуда в столицу, чтобы стать писательницей, а он напомнил ей, откуда она родом, и что это место всегда ее догонит.

После той статьи второй роман никто не покупал. Третий она даже не дописала – завязла на середине, как муха в смоле. А теперь четвертый. Последний шанс. Редактор дал ей полгода и аванс, потому что когда-то верил в нее. Теперь, судя по тону сообщений, не верил уже и он.

Лив поставила чашку в раковину, где уже громоздилась гора посуды. Когда она в последний раз мыла посуду? В субботу? В пятницу? Она не помнила. Дни сливались в один бесконечный серый ком, как старая шерсть, которую свалили в кучу.

Она вернулась в комнату и села за компьютер. Экран загорелся, осветив бледное лицо в темном стекле монитора. Лив посмотрела на свое отражение и не узнала его. Глаза впали, под ними залегли синие тени, волосы торчали в разные стороны. Она выглядела старше своих двадцати девяти. Она выглядела как женщина, которая тонет.

Мигающий курсор ждал. Белый лист, чистый, как свежевыпавший снег, и такой же пустой. В левом верхнем углу значилось название файла: «Роман_4_финал_версия_12.doc»

Двенадцать версий. Двенадцать попыток начать. И ни одной законченной главы.

Лив положила пальцы на клавиатуру и замерла. В голове было пусто. Абсолютно, кристально пусто, как в той белой комнате из сна – только там была комната без стен и пола, бесконечное белое пространство, а здесь пустота внутри черепа.

Она набрала: «Глава первая. Море было серым».

Стерла.

«Глава первая. Она проснулась от того, что…»

Стерла.

«Глава первая. В Норвегии осень – время умирать».

Оставила. Посмотрела на предложение. Оно показалось ей пафосным и фальшивым. Кто так пишет? Подростки, которые ведут дневники в соцсетях. Настоящий писатель так не пишет.

Стерла.

Телефон снова завибрировал. На этот раз звонок.

Мама.

Лив посмотрела на экран и почувствовала, как внутри все сжалось. Четыре утра. Мама звонит в четыре утра. Это могло означать только одно: что-то случилось. Или – что мама просто не спала и решила, что дочь тоже не должна спать.

– Алло? – голос Лив сел, пришлось откашляться.

– Лив? Ты не спишь? – голос матери звучал бодро, как будто на часах было не раннее утро, а хотя бы полдень.

– Нет, мам. Не сплю. Что случилось?

– Ничего не случилось. Я просто подумала: может, ты уже встала? Ты же всегда рано встаешь, чтобы писать. Писатели, они же рано встают, да?

Лив промолчала. Она не писала уже три недели.

– Я звоню тебе третий день, – продолжила мать, и в голосе появились нотки обиды. – Ты не отвечаешь. Я волнуюсь. Ты хоть ешь что-нибудь?

– Ем, мам.

– Что ты ешь?

– Кофе.

Мать вздохнула так, что Лив услышала этот вздох через сотню километров, отделяющих Осло от маленькой деревушки на западе Норвегии, у самого фьорда.

– Лив, дочка. Я понимаю, ты хочешь быть писательницей. Но посмотри на себя. Ты худая, как вобла. Ты не спишь. Ты пьешь один кофе. И зачем? Чтобы кто-то там прочитал твои книжки? Чтобы критики опять написали гадости?

– Мам…

– Нет, ты послушай. Я твоя мать, я имею право говорить. Брось ты эту писанину. Иди работать нормально. В школу, как я тебе говорила. Учительницей. У тебя же педагогическое образование, ты забыла? Стабильная зарплата, пенсия, отпуск летом. А это… – мать сделала паузу, подбирая слово, – это баловство. Ты уже не девочка, Лив. Двадцать девять лет. Пора остепениться.

Лив молчала. Она смотрела на мигающий курсор и слушала мать. В голове билась одна мысль: «Она права. Она абсолютно права. Кем я себя возомнила?»

– Ты меня слышишь? – спросила мать.

– Слышу, мам.

– И что ты думаешь?

– Я подумаю.

– Ты всегда так говоришь. «Подумаю». А потом опять сидишь в этой своей дыре и строчишь. Знаешь, что сказала твоя тетя Инга? Она сказала: «Лив надо было замуж выходить, а не книжки писать». И я с ней согласна.

– Мам, я помню, что сказала тетя Инга. Она говорит это каждый раз, когда мы видимся.

– Потому что это правда! – мать повысила голос. – Посмотри на Ханну. Твоя сестра младше тебя, а уже замужем, ребенок, свой дом. А ты?

Лив закрыла глаза. Ханна. Любимая сестра, предмет маминой гордости. Ханна, которая вышла замуж в двадцать три, родила в двадцать четыре и теперь живет в домике у фьорда, печет булочки и выкладывает фото в Инстаграм с хэштегом #счастлива. Ханна, которая никогда не хотела быть писательницей, никогда не мечтала о большем, чем муж, дети и кошка. Ханна, которую мать ставила в пример каждый божий день.

– Лив, ты там?

– Я здесь, мам.

– Ты обиделась?

– Нет.

– Обиделась. Я же знаю. Ты всегда обижаешься, когда я говорю правду. Но я желаю тебе добра. Ты моя дочь. Я не хочу, чтобы ты пропала в этом городе одна.

– Я не пропаду, мам.

– Ты уже пропадаешь. Я по голосу слышу.

Лив посмотрела на уведомления от редактора. На груду немытой посуды. На свое отражение в темном мониторе.

– Мам, мне нужно работать.

– В четыре утра?

– Писатели работают, когда могут.

Мать снова вздохнула.

– Ладно. Но ты подумай над моими словами. И ешь нормально. Не только кофе.

– Хорошо.

– И позвони сестре. Она волнуется.

– Позвоню.

– Я люблю тебя, дочка.

– Я тебя тоже, мам.

Гудки.

Лив отложила телефон и уставилась в потолок. Там, на белой поверхности, расплывалось влажное пятно от протекающей крыши – еще одна проблема, которую надо решать, но на которую нет денег.

«Брось ты эту писанину».

Она не могла бросить. Не потому что была талантлива – после слов критика она уже не была в этом уверена. А потому что не знала, кто она без этого. Если она не писательница, то кто? Просто женщина, которая не вышла замуж, не родила детей, не купила дом, не нашла нормальную работу. Пустота. Белая комната.

Кофе в чашке остыл. Лив допила его одним глотком, не чувствуя вкуса, и налила новый. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу с новой силой. Где-то вдалеке прогудел паром – утренний рейс в Копенгаген.

Она снова села за компьютер, открыла почту и написала ответ редактору:

«Привет. Главы будут. Я работаю. Прости за задержку. Все будет готово на этой неделе».

Отправила, даже не перечитав. Ложь во спасение. Она давала себе еще несколько дней. А потом что? Потом придется признать поражение.

Лив открыла браузер и бессознательно набрала в поиске: «Норвегия фьорды аренда домов».

Она сама не поняла, зачем это сделала. Наверное, захотелось сбежать. Из этой квартиры, из этого города, от этого мигающего курсора. Туда, где пахнет морем и водорослями, где скалы уходят в воду, где серое небо сливается с серым морем. Домой. Хотя домом это место уже давно не было.

На третьей странице поиска она увидела объявление: «Сдаю комнату в доме у фьорда. Вид на воду. Тишина. Идеально для творческих людей. Недорого».

И адрес: деревня у Согне-фьорда. Там, где она не была десять лет. Рядом с местом, где жила мать. Рядом с Ханной.

Лив захлопнула ноутбук и отодвинула его от себя, как будто он мог укусить.

С ума сойти. Она ищет жилье у фьорда. Она, которая бежала оттуда в восемнадцать лет, крича, что никогда не вернется в эту дыру, где люди рождаются, женятся и умирают, так и не увидев мира. А теперь… теперь этот мир, большой и шумный, выплюнул ее обратно, как море выплевывает на берег обломки кораблекрушения.

Четыре тридцать утра. Дождь. Пустая квартира. Пустая голова. Пустой счет в банке.

Лив посмотрела на стопку счетов, прижатых магнитом к холодильнику. Аренда. Электричество. Интернет. И дата на каждом – «просрочено».

Она закрыла глаза и снова увидела лицо из сна. Женщина в колодце. И красные нити, опутывающие шею.

– Я не хочу так, – сказала она вслух. – Я не хочу.

Но кто ее слушал? В пустой квартире голос прозвучал глухо, как будто она говорила в подушку.

Телефон снова завибрировал – эсэмэска от банка. «Уважаемая госпожа Стенсен! Напоминаем, что по вашему кредиту образовалась задолженность. Просим погасить ее до…»

Она не дочитала. Положила телефон экраном вниз, чтобы не видеть.

Взяла чашку. Поставила. Встала. Села. Встала снова.

Ей нужно было куда-то идти, что-то делать, бежать. Но бежать было некуда. Город спал, магазины откроются через три часа, библиотека через пять, и только она, Лив, тридцатилетняя неудачница, мечется по кухне в четыре утра, как зверь в клетке.

Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном, в сером предрассветном сумраке, угадывались очертания города. Огни на другом берегу фьорда – да, Осло стоит на фьорде, все забывают об этом, но это так – мерцали, как далекие звезды. Красивый город. Дорогой город. Город, который пожирает таких, как она, – талантливых провинциалок, приехавших покорять столицу.

Мать была права. Ей надо было идти в учительницы.

Но она не пошла. И теперь поздно.

Лив вспомнила, как в детстве, когда они жили у фьорда, она сидела на камнях и смотрела на воду. Часами. Мать кричала: «Иди домой, простудишься!», а она сидела и смотрела, как волны лижут камни, как чайки кричат над головой, как солнце садится в воду. И в голове рождались истории. Истории о морских чудовищах, о троллях, живущих в горах, о прекрасных принцессах, которых уносили на дно водяные. Она записывала их в тетрадку, а потом читала сестре, и Ханна слушала, раскрыв рот, и просила: «Еще, Лив, еще!»

Где теперь те истории? Где та тетрадка? Где та Лив, которая верила, что у нее есть дар?

Умерла. Утонула в колодце.

Она оторвалась от окна и посмотрела на часы. Пять. Скоро рассвет, если тучи разойдутся. Хотя, глядя на это небо, вряд ли.

Лив вернулась к компьютеру, открыла крышку, и экран снова осветил ее лицо. Курсор все так же мигал в пустом файле, насмехаясь, дразня: «Ну давай, напиши что-нибудь. Ты же писательница».

Она закрыла файл. Открыла новый. Набрала: «Письмо редактору. Уважаемый мистер Берг. Я не могу дописать роман. Я возвращаю аванс. Простите».

Посмотрела на эти строки и поняла, что не может их отправить. Не потому что гордая. А потому что возвращать нечем. Аванс давно съеден, проеден, пролит в виде восьми чашек кофе в день.

Если она разорвет контракт, ей придется продать квартиру. Но квартира не ее – съемная. Продать нечего. Книги? Их немного, букинист даст гроши. Мебель? Старье. Технику? Та же кофемашина, подарок родителей, но она не продаст подарок.

Тупик.

Лив сидела и смотрела, как за окном медленно светлеет. Дождь прекратился, оставив после себя мокрые стекла и капли, стекающие по подоконнику. Город просыпался. Где-то хлопнула дверь подъезда, завелась машина, залаяла собака. Обычное утро обычного дня.

А для Лив это был день, когда нужно было принять решение.

Она снова открыла браузер и посмотрела на объявление о комнате у фьорда. Цена смешная – вдвое меньше, чем она платила за эту клетушку. Если съехать отсюда, сдать эту квартиру кому-нибудь посуточно, можно продержаться пару месяцев. А там – или напишется, или нет.

Или не напишется, и тогда придется топиться в фьорде, как в старых норвежских легендах топились несчастные девушки.

Она усмехнулась этой мрачной шутке и нажала «Отправить сообщение владельцу».

«Здравствуйте. Меня зовут Лив. Я писательница. Мне нужно тихое место, чтобы закончить книгу. Комната еще свободна?»

Ответ пришел через пять минут.

«Свободна. Приезжайте. Астрид».

Коротко. Сухо. Никаких приветствий и смайликов. Просто факт.

Лив перечитала сообщение несколько раз. Что-то в этом имени – Астрид – показалось ей знакомым. Астрид была героиней ее первого романа. Старая женщина, живущая у моря, хранящая тайны. Совпадение? Наверное. В Норвегии полно Астрид.

Она посмотрела на время: половина шестого. Редактор проснется через пару часов. Если она успеет собраться и уехать до того, как он начнет звонить снова, можно будет выиграть время. Сказать, что она уехала на природу за вдохновением, что там нет связи, что главы будут, как только вернется.

Вранье. Сплошное вранье. Но другого у нее не было.

Лив встала, подошла к шкафу и достала старый рюкзак, с которым приехала в Осло десять лет назад. Он был пыльным, но крепким. Она бросила туда пару свитеров, джинсы, ноутбук, зарядку, блокнот – пустой, как и файл на компе – и несколько ручек.

В ванной собрала зубную щетку, пасту, минимум косметики, которой почти не пользовалась.

Десять минут – и вещи собраны. Остальное бросить. Хозяин квартиры подержит залог, пока она не вернется. Или не вернется.

Лив окинула взглядом комнату. Стопки книг, немытая посуда, смятая постель, разбросанная одежда. Беспорядок, который отражал состояние ее души.

– Я вернусь, – сказала она вслух, но не поверила своим словам.

В пять сорок пять она уже стояла на улице, вдыхая холодный утренний воздух. Осло просыпался, но было еще тихо. Только чайки кричали над головой – вечные спутники норвежских городов, которые таскают рыбу из порта и орут, как ненормальные.

Лив поймала такси до вокзала. Станция была уже полна народу – ранние пташки, спешащие на работу, туристы с чемоданами, студенты с рюкзаками. Она купила билет на первый поезд до Бергена, а оттуда – автобусом до деревни.

В поезде она сидела у окна и смотрела, как город сменяется пригородами, пригороды – лесами, а леса – горами. Туннели сменялись открытыми пространствами, где серое небо встречалось с серыми скалами. Осень в Норвегии – время, когда природа готовится умереть, чтобы воскреснуть весной. Листья желтели, трава пожухла, воздух пах влагой и прелью.

Она задремала под мерный стук колес и проснулась только когда поезд уже подходил к Бергену.

Город встретил ее привычным дождем. Лив перекусила вокзальным сэндвичем – первый раз за сутки – и села на автобус, идущий на север, вдоль фьорда.

Дорога была долгой. Автобус петлял по серпантину, нырял в туннели, выползал на мосты, перекинутые через пропасти. Вода фьорда была темной, почти черной, а скалы по бокам возвышались мрачными стражами, хранящими древние тайны.

Лив смотрела на этот пейзаж и чувствовала, как внутри поднимается что-то знакомое и забытое. Детство. Страх. Восхищение. Здесь, среди этих скал, она родилась. Здесь, в этой воде, она училась плавать. Здесь, на этих камнях, она мечтала о побеге.

И вот она вернулась.

Автобус высадил ее на остановке, которая представляла собой просто щит с расписанием и скамейку под навесом. Дорога уходила дальше, в гору, а внизу, у самой воды, виднелось несколько домов.

Деревня почти не изменилась за десять лет. Все те же красные и белые домики с торфяными крышами, все та же церквушка из темного дерева, все тот же причал, у которого качались на волнах лодки.

Лив пошла по указателю: «Комнаты в аренду – 500 м». Тропинка вела вверх, к дому, стоящему на отшибе, чуть в стороне от остальных.

Дом был старый. Краска облупилась, но крыша была цела, а окна чисто вымыты. На крыльце сидела кошка – худая, полосатая, с настороженным взглядом.

Лив поднялась по ступенькам и постучала.

Дверь открылась не сразу. Сначала скрипнула половица внутри, потом зашуршало что-то, и наконец на пороге появилась она.

Старуха.

Лив никогда не видела таких старых людей. Женщине было под девяносто, а может и все сто. Морщинистое лицо, седые волосы, собранные в пучок, и глаза… глаза, которые смотрели прямо сквозь Лив, хотя были мутными, почти белыми. Слепая? Или почти слепая?

– Ты Лив? – спросила старуха голосом, похожим на шорох осенних листьев.

– Да. Я Лив. Вы Астрид?

– Заходи.

Старуха отступила в сторону, пропуская гостью. Лив перешагнула порог и оказалась в комнате, которая пахла травами, шерстью и старостью. В углу стояла прялка – настоящая, старинная, с веретеном, на котором висела серая нить. Вокруг лежали мотки шерсти – белой, серой, черной и… красной. Алые нитки, яркие, как кровь, лежали отдельно, в деревянном ларце.

– Садись, – Астрид указала на стул у окна. Сама она опустилась на лавку рядом с прялкой и взялась за веретено. Руки двигались автоматически, привычно, хотя глаза смотрели в пустоту.

– Сколько за комнату? – спросила Лив, доставая кошелек.

– Успеется, – ответила старуха. – Твоя монета еще не отчеканена.

– Что?

– Ничего. Глупости старые. Поживешь – поймешь.

Лив посмотрела на хозяйку. Странная. Но кто в Норвегии не странный? Особенно в глуши, у фьорда, где люди живут годами в одиночестве, разговаривают с кошками и верят в троллей.

– Комната наверху, – продолжала Астрид. – Тихо там. Вид на воду. Пиши свои книги. Только к колодцу не ходи.

– К какому колодцу?

– Тут колодец есть старый, за домом. Говорят, древний. Не ходи туда. Вода там плохая.

Лив кивнула, хотя старуха не могла видеть ее кивка.

– Хорошо, – сказала она на всякий случай.

– Не «хорошо», а запомни, – голос Астрид стал жестче. – Не ходи к колодцу. Слышишь, девка?

– Слышу.

Астрид удовлетворенно хмыкнула и снова принялась прясть. Веретено жужжало, нить вилась, и в этом монотонном звуке было что-то гипнотическое.

Лив поднялась наверх. Комната оказалась маленькой, но чистой. Кровать, стол, стул, окно с видом на фьорд. Серое небо, черная вода, далекие горы на том берегу.

Она села на кровать и выдохнула. Она сделала это. Сбежала. Приехала.

Теперь осталось только написать роман.

Легко сказать.

Лив достала ноутбук, включила, открыла файл. Курсор мигал на чистом листе.

– Ну давай, – сказала она себе. – Напиши что-нибудь.

В голове было пусто. Абсолютно, кристально пусто. Только жужжание прялки снизу – ритмичное, усыпляющее.

За окном сгущались сумерки. Фьорд темнел, становясь похожим на бездонную пропасть. Где-то вдалеке закричала чайка, и крик этот прозвучал одиноко и жалобно.

Лив закрыла ноутбук и легла на кровать, не раздеваясь. Глаза слипались после бессонной ночи и долгой дороги. Жужжание прялки звучало как колыбельная.

«Не ходи к колодцу».

Она заснула под этот звук, и во сне ей снова приснилась белая комната. Только теперь в ней была не только она. Там была старуха с прялкой, и красные нити, опутывающие все вокруг, и колодец в углу, из которого смотрело на нее женское лицо.

Лицо было ее собственным.

Глава 2. Книга без имени

Сон оборвался резко, как будво кто-то щелкнул выключателем. Лив открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Потолок был низким, деревянным, с темными балками. За окном кричали чайки, и пахло морем – не городским, бензиновым, а настоящим, йодистым, с примесью водорослей и рыбы.

Она села на кровати и посмотрела на часы. Половина девятого. Проспала почти двенадцать часов. Тело ломило после вчерашней дороги и неудобной позы – она так и уснула одетой, свернувшись калачиком поверх покрывала.

Снизу доносилось мерное жужжание прялки. Астрид не останавливалась ни на минуту. Лив представила старуху, сидящую у окна с веретеном, и почему-то поежилась. Что-то в этой картине было неправильное. Как будто Астрид не просто пряла шерсть, а делала что-то другое, чего Лив не могла понять.

Она встала, натянула свитер и спустилась вниз. Кухня оказалась совмещена с общей комнатой, где стояла печь, длинный деревянный стол и та самая прялка в углу. Астрид сидела на том же месте, где Лив оставила ее вчера. Казалось, она даже не двигалась, только руки ходили ритмично, вытягивая нить из кудели.

– Проснулась? – спросила старуха, не поднимая головы. Глаза ее были закрыты, но голос звучал так, будто она видела Лив насквозь.

– Доброе утро, – сказала Лив. – Простите, что так долго. Дорога вымотала.

– Ничего. Ешь вон там, – Астрид кивнула в сторону стола. – Я оставила.

На столе под чистой льняной салфеткой обнаружились ломоть домашнего хлеба, масло, кусок коричневого сыра – , брюност который Лив не ела с детства – и кружка с холодным уже кофе. Просто, по-деревенски, но от этого уюта почему-то защипало в носу.

Лив села за стол и принялась за еду. Хлеб был грубого помола, с семечками, масло – настоящее, фермерское, а брюност имел тот самый карамельно-кисловатый вкус, который она помнила с тех времен, когда бабушка еще была жива и держала коз.