Муха в янтаре

— Да, в этой местности. Думаешь, получится навестить?

— Сначала осмотрись. Потом решим, что делать.

Она отошла, и Ясарида почувствовала, как в груди что-то сжалось. Лербия хотела увидеть семью, но явно боялась

Наместник всё ещё что-то говорил — про то, как он рад, как он всё устроил, как он надеется на сотрудничество. Ясарида не слушала. Она смотрела на Гарма, который стоял в стороне и молчал, и по его лицу было видно, что он не любит Лоренцо и не скрывает этого. Это было хотя бы честно. А потом она обратила внимание на следы прорыва, о которых упоминал Ребон.

Он был прямо за резиденцией — выжженная земля, разбитая башня, свежие трещины в стене. И зверолюдов, которые там работали, они убирали обломки, таскали камни, чинили то, что ещё можно было починить. Они работали молча и не обращали внимания на приезжих.

— Это было три дня назад, — сказал Гарм, подойдя ближе. — Тварь прорвалась ночью. Мы отбили, но потеряли четверых. Ещё двое в лазарете.

— Я слышала, что в последнее время активность тварей участилась. И как оно?

— Паршиво, — сказал он. — Как всегда.

Ясарида смотрела на выжженную землю, и в груди у неё что-то сжималось — знакомое, тяжёлое.

— Придется выживать, — Ясарида глубоко вздохнула и прошла внутрь, зовя за собой класс и Лербию.

Глава 16. Корни

Резиденция наместника встретила их запахом сырости и старой пыли, которая, казалось, въелась в каменные стены за долгие годы запустения. Комната, выделенная для Фелькима и Ребона, была маленькой и тесной, с одним узким окном, выходящим на внутренний двор, но после долгого пути даже эти скромные условия казались благословением. Фельким, будучи человеком действия, сразу же принялся разбирать их немногочисленные пожитки, аккуратно складывая одежду в потертый деревянный шкаф и раскладывая на столе инструменты. Ребон же, не теряя ни минуты, уселся прямо на пол, скрестив ноги, и углубился в свои записи, которые делал еще в дирижабле.

За окном, в коридоре, слышались гулкие голоса, которые эхом разносились по пустым переходам, и сквозь приоткрытую дверь до братьев доносились обрывки напряженного разговора. В нем угадывались знакомые интонации Ясариды, смешанные с тяжелым басистым басом смотрителя Гарма и удивленным, чуть растерянным голосом наследного принца.

— Я, конечно, понимаю, что вы — бывший генерал, госпожа Ханкабатт, — говорил Гарм, и в его голосе слышалась смесь уважения и плохо скрываемого скептицизма. — Но ваш класс не похожи на бойцов. Это стадо диких кошек, которых выпустили из мешка. Они не слушаются приказов, они не знают дисциплины.

— А мне не нужны солдаты, — отвечала Ясарида, и ее голос звучал ровно, но с той особенной твердостью, которая заставляла замолчать даже самых громких спорщиков. — Это дети. Проблемные, злые, сломанные, но дети. Их отправили сюда умирать, потому что кому-то наверху вздумалось проверить их на прочность. Так что несмотря на то, что вы смотритель, назначенный следить за ними, их учитель и наставник я. И если вам не нравится их поведение, если хотите отдать им приказ, то советую это делать через меня. Я не собираюсь делать из них пушечное мясо. Я хочу, чтобы они выжили. И чтобы они стали теми, кем хотят стать, а не теми, кем их заставляют быть обстоятельства.

В комнате повисла тишина, прерываемая лишь тихим шелестом бумаги. Фельким замер, держа в руках стопку сложенной одежды, и его хмурый взгляд стал отстраненным. Слова Ясариды задели в нем какую-то струну, отозвались глухим эхом. Он смотрел на брата, который сидел на полу, сгорбившись над своими записями, и вдруг отчетливо понял, что Ребон всегда знал, чего хочет. С самого детства. А он сам? Он защищал брата, дрался а него, прикрывал, но у него никогда не было своей собственной цели.

— Слушай, — тихо сказал Фельким, и его голос прозвучал глухо, словно он сам удивился тому, что собирался спросить. — А ты... Чем ты хочешь заняться после выпуска из академии?

Ребон поднял голову от блокнота, и в его глазах, скрытых за стеклами очков, мелькнуло удивление. Он не ожидал такого вопроса. Он отложил перо и какое-то время смотрел в окно, где за мутным стеклом виднелись серые, убогие улочки Далликара.

Зверолюды жили здесь как в клетке без стен. Они не могли свободно перемещаться по стране, не могли уйти в поисках лучшей жизни, потому что за границами Далликара их ждала либо смерть, либо рабство. Они работали до изнеможения за гроши, которых едва хватало на воду и хлеб, а если кто-то пытался протестовать, его ждала стража. И даже здесь, в этой резервации, они не были в безопасности, потому что каждую неделю из Тёмных земель приходили твари, и первой линией обороны всегда были зверолюды — те, чью жизнь не считали за ценность. Их народ буквально закрыли здесь, чтобы защитить “нормальных” разумных. Ребон смотрел на них и чувствовал, как в груди поднимается тяжелая, давящая волна отчаяния. Но потом его взгляд переместился на ладони, испачканные чернилами, и он вспомнил о тех, о ком переживал больше всего.

— Я хочу помочь бескудам, — сказал он наконец, и его голос окреп, наполнился той самой решимостью, которая всегда появлялась, когда он говорил о том, что его по-настоящему волновало. — Ты же знаешь, как они живут. Как вы живете. Это неестественно, Фельким. Ваши тела держатся исключительно на ихоре, и вся ваша жизнь — это постоянный баланс на грани. Если ихора в теле слишком мало, вы умираете, превращаясь в обычные трупы, но если его становится слишком много, если он начинает прибывать быстрее, чем тело успевает его перерабатывать, мышцы и кости просто не выдерживают напряжения. Именно поэтому ваши дети умирают в младенчестве, и именно поэтому ваши старики молятся о быстрой смерти. Я хочу создать артефакт, который сможет регулировать этот поток. Что-то, что стабилизирует ихор, и даст им шанс на нормальное, человеческое существование без постоянного страха умереть от собственной природы.

Фельким медленно опустил одежду на стол. Он смотрел на брата, и в его красных глазах было удивление и понимание. Он знал, что Ребона всегда волновали проблемы бескудов, среди которых он рос, больше чем проблемы людей. Но его речь стала для него удивительным открытием. Бескуды смирились с тем, что их жизнь это страдания. Для того, чтобы улучшить жизнь, не было времени. Сначала война с эльфами, основание своего государства, потом попытка наладить хоть какие-то отношения с другими королевствами и империей. Они вседа занимались выживанием, принимая удары судьбы как данность.

— Ну, у нас есть накопители, — сказал Фельким и показал на амулет на своей шее. — В случае чего он может помочь. Я же живой до сих пор.

— Но это лишь временная мера, которая может помочь только если бескуд сам направит ихор в накопитель или наоборот заберет. А те, кто только родился? Бескуды не умирают после рождения только благодаря удаче.

— Я тебя понял, но ты же понимаешь…

— Для этого нужны деньги, — кивнул Ребон, и его голос дрогнул, впервые за весь разговор выдав его неуверенность. — Огромные деньги. И помощь множества людей, артефакторов, лекарей, исследователей. Я даже не знаю, с чего начать.

— За это можешь не переживать, — Фельким сказал это ровно, без лишних эмоций, но в его голосе прозвучала такая твердость, что Ребон поднял на него глаза. — Занимайся тем, чем можешь. Ищи материалы, черти схемы, думай над своим артефактом. А с остальным разберусь я сам. Найду деньги, найду людей, найду все, что потребуется.

Он не стал говорить красивых слов. Не стал клясться в вечной поддержке или произносить длинных речей. Он просто сказал это, как говорят о чем-то само собой разумеющемся, и в этой короткой фразе было больше уверенности, чем в любых громких обещаниях. Ребон смотрел на него долго, и в его глазах блестела благодарность.

Их разговор был прерван тихим, но отчетливым звуком шагов во внутреннем дворе, доносившийся из открытого окна в их спальне. Их разместили на первом этаже, поэтому слышно все было довольно отчетливо. В сгущающихся сумерках, сквозь мутное стекло, они увидели стройную фигуру, закутанную в темный дорожный плащ с глубоким капюшоном, который полностью скрывал лицо и волосы. Фигура двигалась быстро и настороженно, оглядываясь по сторонам, и, хотя лица не было видно, Фельким безошибочно узнал эту походку, словно она всегда была готова к прыжку.

— Это Лербия, — тихо сказал он, и его глаза сузились, когда он проследил за тем, как фигура в капюшоне скрылась за поворотом, направляясь к выходу из резиденции.

— Куда это она на ночь глядя и в таком виде? — Ребон поднялся с пола, и его взгляд стал тревожным. — Здесь ведь опасно, особенно когда стемнеет. Нужно бы узнать, куда она пошла.

— Раз нужно, то пошли, — Фельким оторвался от окна, и в его голосе прозвучала та самая спокойная решимость, которая всегда появлялась, когда он понимал, что кому-то из его близких может угрожать опасность. Он не стал задавать лишних вопросов. Он просто взял плащ и шагнул к двери.

Они выскользнули из комнаты, оставив вещи неразобранными, и тихо двинулись вслед за тенью, которая уводила их в темные, узкие улочки незнакомого и враждебного города, полного тайн и невысказанной боли.

***

Ночной воздух Далликара был тяжелым и холодным, пропитанным запахом сырой земли и гари, которая, казалось, въелась в каждый камень этого места. Лербия шла по узким улочкам, низко надвинув капюшон, и ее сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Она знала этот путь наизусть, хотя прошло уже несколько лет, и ноги сами несли ее по извилистым переулкам, мимо покосившихся заборов и темных окон, к самому краю квартала, где ютились такие же бедняки, как и ее семья.

Их дом стоял в самом конце улицы, маленький и неказистый, сложенный из старых досок и кусков серого камня, с протекающей крышей и крошечным огородом, где мать из года в год пыталась вырастить хоть что-то съестное. В окне горел тусклый желтоватый свет, и сквозь щели в ставнях Лербия видела, как по комнате движется знакомая фигура. Мать хлопотала у печи, время от времени вытирая руки о передник, а отец сидел за столом, склонившись над какой-то работой.

Лербия прижалась к стене сарая, стоя в густой тени, и позволила себе просто смотреть на них. Она не собиралась заходить внутрь. Она просто хотела увидеть их живыми, услышать их голоса, убедиться, что они справляются, и уйти, растворившись в темноте, как будто ее здесь никогда и не было. Она сбежала из дома сразу после смерти Айлы, не попрощавшись, не сказав ни слова, оставив их в неведении. Они наверняка думали, что обеих дочерей забрала пустошь, и это было той ношей, которую Лербия несла на своих плечах все эти годы, потому что признаться в том, что сестра погибла из-за нее, было выше ее сил.

Она уже собиралась уходить, как вдруг дверь сарая скрипнула, и на пороге появилась маленькая фигурка. Это была Мия, младшая двоюродная сестра, которая жила с ними с тех пор, как ее родители умерли от болезни. Девочка замерла с дровами в руках, вглядываясь в темноту, и ее глаза широко распахнулись, когда она заметила силуэт у стены.

— Кто здесь? — тоненьким голосом спросила она, и в этом звуке было столько наивной храбрости, что у Лербии сжалось сердце.

Она хотела промолчать и уйти, но в этот момент из дома вышла мать, услышавшая голос девочки.

— Мия, что случилось? — она вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и ее взгляд упал на фигуру в плаще. — Эй! Кто вы такой и что вам нужно у нашего дома? Мия, быстро ко мне!

Лербия не могла пошевелиться. Она стояла, словно приросшая к земле, чувствуя, как внутри все сжимается от страха и стыда. Она медленно подняла руки и откинула капюшон, позволяя свету из окна упасть на свое лицо.

Тишина, которая повисла во дворе, была оглушительной. Мать замерла, и в ее глазах сначала вспыхнуло непонимание, а потом — узнавание, острое и болезненное, как удар ножом. В руках она держала глиняную тарелку с едой, и в ту секунду, когда она узнала дочь, ее пальцы разжались, и тарелка с громким звоном упала на каменные ступени, разлетаясь на мелкие кусочки. Еда растеклась по земле, но никто не обратил на это внимания.

— Лепури? — голос матери сорвался на хрип, и она сделала шаг вперед, словно боясь, что видение сейчас исчезнет. — Лепури... Господи, это ты? — это имя резануло слух. Она уже привыкла к тому, что все вокруг зовут ее Лербия Хассари, а потому настоящее имя всколыхнуло что-то в глубине души.

Отец выскочил из дома на шум, и его лицо, обычно суровое и сдержанное, исказилось от такого же шока. Он смотрел на нее, и его руки, привыкшие к тяжелой работе, заметно дрожали.

— Мы думали, ты умерла, — прошептала мать, и слезы, которые она сдерживала, наконец хлынули по ее щекам. — Мы думали, что пустошь забрала вас обеих.

Лербия не выдержала. Она шагнула вперед, и в следующую секунду оказалась в объятиях матери, которая прижимала ее к себе с такой силой, словно пыталась впитать в себя, защитить от всего мира. Отец подошел следом и неуклюже обнял их обеих, и его тяжелая ладонь легла на затылок Лербии, крепко и надежно, как в детстве.

Когда первые слезы немного утихли, мать отстранилась, вглядываясь в лицо дочери, и в ее глазах вдруг вспыхнула робкая, почти отчаянная надежда.

— А Айла? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Айла ведь тоже... она ведь жива? Она с тобой?

Лербия почувствовала, как холодный комок в горле мешает ей дышать. Она посмотрела в глаза матери, полные надежды, и медленно, с трудом заставив себя это сделать, покачала головой. Надежда в глазах матери погасла, как задутая свеча, и она снова заплакала, уже тише, прижимаясь к плечу мужа.

Отец тяжело вздохнул, и его лицо стало еще более усталым.

— Хватит, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая непререкаемая твердость, которая всегда помогала им выживать, — В ногах правды нет. Идем в дом. Ты, наверное, голодная.

Они завели ее в дом, усадили за стол, и Лербия начала рассказывать. Она говорила долго, сбивчиво, стараясь не смотреть на их лица, пока описывала свои скитания, тюрьмы, предательство и то, как она оказалась в академии. Она даже сняла повязку, которая скрывала ее шрамы на голове, и рассказала, как отрезала себе уши. Она выложила абсолютно все.

***

— Вот поэтому я и не возвращалась, — закончила Лербия, глядя в остывшую чашку с чаем. — Я думала, вы возненавидите меня за то, что я жива, а ее больше нет.

В комнате повисла тишина. А потом мать медленно поднялась со своего места, взяла со стола кухонное полотенце и, скрутив его в тугой жгут, с такой скоростью, что Лербия даже не успела сообразить, что происходит, хлестнула ее по спине.

— Ах ты ж, дурная твоя голова! — закричала она, и в ее голосе была не злость, а какая-то отчаянная, кипучая любовь. — Как ты могла вообще такое подумать?! Как ты могла решить, что мы обвиним тебя в смерти сестры?!

Лербия вскочила со стула, пытаясь увернуться от следующего удара, и заметалась по комнате, опрокидывая табуретки. Она бежала от разъяренной матери, чувствуя, как полотенце снова и снова прилетает ей по спине и по мягкому месту, и каждый удар отдавался острой болью в еще не зажившем после обрезания хвоста месте.

— Мама, прекрати! — кричала она, смеясь и плача одновременно, пытаясь закрыться руками. — Я все поняла! Я поняла! — несмотря на всю суматоху, впервые за долгое время она почувствовала, что может дышать.

— Ничего ты не поняла! — мать не унималась, гоняя ее по кругу вокруг стола. — Мы твоя семья! Мы бы приняли тебя любой! Хоть без ушей, хоть без ног, хоть на смертном одре! А ты сбежала, как вор, оставив нас думать, что ты мертва! Вот тебе! Вот тебе!

Отец сидел в стороне, не пытаясь их разнять, и на его лице играла едва заметная, усталая улыбка. Он знал, что это не ярость, а страх, который только сейчас нашел выход, и что через минуту они обе упадут друг другу в объятия и снова заплачут.

***

Спустя час они сидели на крыльце, пили горячий травяной чай, и ночная прохлада уже не казалась такой враждебной. Лербия чувствовала себя выпотрошенной, но невероятно легкой, словно с ее плеч свалилась гора, которую она несла долгие годы.

— Мне пора, — сказала она наконец, поднимаясь. — Я здесь все-таки не одна. Если меня хватятся, будет много шума. Да и никто не знает, что я зверолюд.

Мать обняла ее на прощание, крепко и долго, отец молча кивнул, кладя руку ей на плечо, а Мия держалась за юбку своей тети.

— Приходи еще, — сказала мать. — Мы никуда не денемся. И больше не смей пропадать.

— Пока-пока, — Мия, несмотря на уговоры взрослых пойти спать, осталась сидеть с ними. Она не так хорошо помнила свою сестру, потому что была маленькой, когда произошла трагедия, но все равно скучала.

Лербия кивнула, пообещав зайти завтра, натянула капюшон и выскользнула за калитку, направляясь обратно в сторону резиденции наместника. Она прошла несколько шагов по темной улице, как вдруг что-то заставило ее остановиться. Ощущение чужого взгляда, скользнувшего по спине, было настолько отчетливым, что она резко обернулась и посмотрела вверх, на крыши сараев.

Там, в густой тени, на мгновение мелькнул какой-то силуэт, а затем послышался тихий шорох черепицы. Лербия замерла, напрягая слух, но ночь снова стала тихой и неподвижной. Она прищурилась, вглядываясь в темноту, и покачала головой, решив, что ей просто показалось. Усталость и пережитый стресс играли с ней злые шутки.

Она поправила капюшон, плотнее закуталась в плащ и продолжила свой путь, даже не подозревая, что на соседней крыше, затаившись за печной трубой, сидят двое подростков, которые только что стали свидетелями самой сокровенной тайны Лербии.

***

Черепица под ладонями была холодной и шершавой, покрытой слоем пыли и старого мха, и Ребон чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Он лежал на животе, прижавшись к скату крыши, и боялся даже дышать, словно один неосторожный вдох мог выдать их присутствие. Рядом, в такой же напряженной позе, замер Фельким, и его широкие плечи, обычно казавшиеся надежной опорой, сейчас были напряжены до предела, словно он готовился в любой момент сорваться с места и броситься вниз.

Внизу, в тусклом свете, падавшем из окон дома, только что закончилась сцена, которая перевернула все их представление о человеке, с которым они провели бок о бок не один месяц.

Они видели и слышали все. Как Лербия — или, как они теперь знали, Лепури — стояла в объятиях матери, и ее коротко стриженые волосы открывали то, что она так тщательно скрывала. Шрамы. Уродливые, зажившие рубцы на месте ушей. И эти слезы, эти слова прощания, этот смех, когда мать гоняла ее по дому с полотенцем, — все это было настолько настоящим, настолько живым, что не оставляло никаких сомнений в том, кем она была на самом деле.

Когда фигура Лербии растворилась в темноте улицы, Ребон и Фельким еще долго не решались пошевелиться. Только когда тишина стала абсолютной, а шаги затихли вдалеке, Фельким медленно выдохнул и повернул голову к брату. В его красных глазах застыло выражение, которое Ребон редко видел — смесь искреннего шока и глубокого, почти детского недоумения.

— Лербия — зверолюд, — прошептал Фельким, и его голос прозвучал так тихо, что почти слился с шелестом ночного ветра. — Она все это время скрывала свое происхождение?

Ребон прикрыл глаза, пытаясь уложить в голове только что увиденное. В памяти всплыли мельчайшие детали: то, как она всегда носила эту повязку, даже в помещении; то, как она вздрагивала от резких звуков и всегда поворачивала голову чуть иначе, чем обычные разумные; то, с каким трудом ей давалось общение с людьми, и как она старалась держаться в тени. Все это теперь складывалось в единую, пугающую картину.

— Она сбежала отсюда после смерти своей сестры, — продолжил Ребон, открывая глаза и глядя на брата. — Она отрезала себе уши, чтобы скрыться. Чтобы никто не узнал, кто она такая.

— Я знал, что зверолюды живут здесь ужасно, но чтобы так... — Фельким замолчал, не в силах подобрать слова. Он смотрел вниз, на темный двор, где еще минуту назад стояла их старая знакомая, и в его голосе слышалась горечь. — Она живет как раб, прячется, калечила себя, чтобы спастись, а мы даже не догадывались. Мы делили с ней один стол, тренировались вместе, и даже мысли не допускали о том, через что ей пришлось пройти.

Ребон медленно поднялся на колени, стряхивая с ладоней налипшую грязь, и посмотрел в ту сторону, куда ушла Лербия. В нем боролись два чувства: острое, почти болезненное сострадание и холодный, практичный расчет, который всегда включался в его голове в моменты опасности.

— Мы не можем никому об этом рассказать, — сказал он наконец, и его голос прозвучал твердо, без тени сомнения. — Если кто-то узнает, что она зверолюд, ее ждет либо тюрьма, либо, что еще хуже, ее вернут на границу или продадут в рабство. В академии полно тех, кто не станет разбираться. Для них она просто животное, которое осмелилось притворяться разумным.

Фельким кивнул, и его лицо стало жестким, словно высеченным из камня.

— Согласен. Мы будем молчать. Даже госпоже Ханкабатт не скажем, что знаем. Она-то наверняка в курсе, раз привела ее с собой, но нам лучше сделать вид, что мы ничего не видели. Так будет безопаснее для всех.

— Но мы должны с ней поговорить, — Ребон поднялся на ноги, балансируя на скате крыши, и его взгляд стал задумчивым. — Нам нужно, чтобы она знала, что мы на ее стороне. Что мы не враги. Иначе она будет жить в постоянном страхе, что мы ее выдадим.

— И как ты себе это представляешь? — Фельким тоже встал, и его фигура в темноте казалась огромной и неподвижной. — «Привет, Лербия, мы случайно видели, как ты ночью сбегаешь из резиденции. А нам как назло было в ту же сторону, поэтому мы видели, как ты сняла повязку и обнималась с семьей, кстати, ты случайно не зверолюд?» Она же сбежит от нас при первой возможности, как только поймет, что мы знаем правду.

— Значит, нужно подойти к этому аккуратно, — Ребон задумчиво потер переносицу под очками, и на его лице появилось то самое выражение, которое всегда предшествовало рождению новой идеи. — Не давить, не задавать прямых вопросов. Может, со временем она расскажет сама?

— Сомневаюсь, — Фельким нахмурился. — Если она не рассказала до сих пор, то вряд-ли расскажет и сейчас. Мы и до этого не знали ничего о ней. Вспомни только, как она реагировала на попытки Рейеса узнать хоть что-то о ней. Она ему даже ему любимый цвет не сказала, — оба парня досадливо вздохнули.

Они осторожно спустились с крыши по старой водосточной трубе, которая предательски скрипела под их весом, и растворились в темноте улиц, возвращаясь в резиденцию наместника. Ночь была тихой, но в этой тишине теперь звучало слишком много невысказанных слов и слишком много страха, который им предстояло разделить на двоих.