Читать книгу Лея (Мира Сол) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Лея
Лея
Оценить:

5

Полная версия:

Лея

Я тогда не понял.

Я понял это через четыре года, в Германии, когда Лея сказала мне: «Ты пришёл и увидел женщину, которая танцует. А я — вот она».

Мама всё знала заранее. Она всегда всё знала заранее и никогда не мешала.

· · ·

Мама любила готовить.

Не «умела» — это другое. Она именно любила: вставала в шесть, чтобы к девяти уже стоял пирог, и никогда не пользовалась весами, и всегда получалось. По её словам, любое блюдо, к которому она прикасалась, выходило изысканным.

Она не была доброй в том смысле, в каком добрыми бывают на картинках. Она была точной. Могла сказать человеку в лицо всё, что о нём думает, и тот уходил довольный.

И была у неё одна особенность: она любила чужих детей больше всех на свете. Соседские, дворовые, племянники, дети в поездах — она вступала с ними в разговор на любую тему, и они потом долго махали ей рукой.

С Леей она сошлась за один вечер.

Я до сих пор не понимаю, как это произошло. Я вышел на веранду и увидел, что они сидят вдвоём над кастрюлей, и мама что-то объясняет, а Лея кивает с таким лицом, будто ей объясняют устройство мира.

— Твоя мама учит меня варить варенье, — сказала она мне потом. — Она сказала, что это в руках, а не в голове.

— Это правда?

— Не знаю. Но звучит как правда.


Глава 6. Отец

Мой отец был врачом.

Не просто врачом — хирургом, и хорошим, тем, к которому приходят, когда другие отказались. Он проработал в одной и той же больнице тридцать лет и ни разу не говорил об этом как о подвиге.

Он был добрым, справедливым, строгим и заботливым одновременно, и это не противоречие: строгость его была не злой, а очень внимательной. Он никогда меня не наказывал. Хмурился, уходил в кабинет, потом выходил и говорил:

— Расскажи, почему ты так сделал.

И я рассказывал.

Иногда я врал. Он это слышал и не спорил, просто ждал неделю, потом спрашивал то же самое снова, и на третий раз я говорил правду.

· · ·

Каждый вечер, когда я был маленьким, он читал мне вслух свои истории из медицины.

Это была не литература — записи, короткие, корявые, сделанные ему в голову между операциями. Про то, как привезли мальчика, который проглотил шарик. Про то, как женщина шестьдесят лет не говорила, и когда в палату привезли её брата из другого города, она заговорила. Про то, как один старик просил не спасать его, а спасти соседа по палате, у которого было четверо детей.

Я просил записывать это специально для меня. Он записывал и потом читал, и лежал рядом, пока я не усну.

Я засыпал не от скучных историй — наоборот, они были интереснее всего на свете. Я засыпал от того, что рядом был человек, который никуда не торопился.

· · ·

Он очень хотел, чтобы я стал врачом.

Он никогда этого не говорил прямо. Он говорил иначе:

— Хорошая профессия.

— Да, пап.

— Надёжная.

— Да.

Он, наверное, месяцы репетировал разговор и так и не начал.

Когда я подал документы на юридический, он молчал три дня. На четвёртый пришёл ко мне и сказал:

— Ну, значит, так.

И только когда я получил диплом, он сиял так, что мама потом его успокаивала.

Он, наверное, думал: если сын не будет лечить руками, пусть помогает другим способом.

Так и вышло.

· · ·

Что он умел делать по-настоящему хорошо — так это молчать рядом.

Когда мне было плохо, он не говорил «не расстраивайся» и не рассказывал, как у кого-то хуже. Он садился рядом и молчал.

Однажды, когда мне было тринадцать и я провалил что-то школьное, сказал только:

— Всё вокруг нас и есть красота. Надо только её увидеть.

Тогда мне это показалось глупостью.

Теперь я думаю, что это было самое практичное, что мне кто-либо говорил.

· · ·

Двадцать два

Мне было двадцать два, и это важно понимать.

Не потому, что восемнадцать — это глупо. А потому, что в восемнадцать всё, что ты чувствуешь, кажется единственно возможным. Ты не знаешь простой вещи: что люди чувствуют разное и называют это одними словами, и что любовь — это не то, что с тобой происходит, а то, что ты с этим делаешь.

Я этого не знал.

Я думал, что если я чувствую сильно, то и она чувствует так же сильно. Я думал, что сильное чувство — само по себе доказательство, и что если оно настоящее, то всё как-нибудь устроится.

Это ошибка всех восемнадцатилетних, и она простительна.

Проблема в том, что эта ошибка была не только у меня, и что расплата за неё оказалась общей.


Глава 7. Как я дал ей имя

День был солнечный, тёплый, но стояла невыносимо жаркая погода.

Утром я спустился, и мы позавтракали вдвоём с матерью — отец ушёл в посёлок за керосином. Мама ела и смотрела на меня так, будто всё про меня знала ещё со вчера.

— Ну как тебе соседи? — спросила она наконец.

— Хорошие.

— А дочка?

— Мам.

— Что «мам». Я спросила.

— Она уедет через неделю, — сказал я.

Мама положила ложку.

— Сынок, — сказала она. — Все уезжают. Это не причина стоять.

Она встала и ушла в сад.

А я потом сидел на веранде и ждал двенадцати.

Мы отошли от дома и шли по лесной чаще прогулочным шагом, не сказав друг другу ни слова.

Неловкое молчание начало меня смущать. Я не решался сделать первый шаг — мне казалось, что я всё испорчу одним неверным словом или просто смогу её смутить. Эта уверенность в собственной неуверенности начинала бесить меня куда больше любой неловкости.

Иногда я поглядывал на неё. Она шла с улыбкой. Её лицо стало ещё красивее — волосы немного развевались под лёгким дуновением ветра, и лучи солнца, которым всё-таки удавалось пробиться сквозь деревья, придавали её волосам золотистый оттенок, будто они были из золота.

Я мог бы вечно любоваться её природной красотой, не отрывая взгляда.

Потом она подняла глаза.

Наши взгляды встретились. Это непередаваемое ощущение: всё разом вспыхнуло во мне, сердце было готово выпрыгнуть, мурашки побежали по всему телу, руки начали слегка дрожать. Я выглядел как маленький мальчик, который влюбился в первый раз и не знает, что сказать.

И тут я услышал её голос — тихий, спокойный, с этой чуть хрипловатой нотой, которую я уже успел запомнить.

— Мне здесь нравится. Очень красивое место. Так спокойно, и рядом только природа. Даже мы с тобой так долго хранили эту тишину.

Я не знал, что ответить, хотя обычно находил слова в любой ситуации. Они нашлись сами, будто кто-то сидел внутри меня и подсказывал.

— Да, здесь очень красиво. Ещё в детстве я называл это место «уголком рая». Мне казалось, что я нахожусь в другом мире. Может, даже на другой планете. — Я помолчал и добавил: — Тут есть одно особенное место. Но о нём никто не знает.

— Покажешь его мне? — сказала она просто, глядя на меня своими большими и добрыми глазами.

Они всё так же покоряли меня и не отпускали из своей хватки.

— Немного позже. Сейчас там не так красиво, как будет ближе к вечеру.

Она кивнула, и я почувствовал уверенность в своих словах. И решил продолжить.

— Знаешь… ты так и не назвала своего имени. Но пусть это останется секретом. — Я смотрел не на неё, а на тропинку, потому что говорить такое, глядя в глаза, было выше моих сил. — Ты мне напоминаешь один цветок. Он такой же обворожительный и своевольный, его запах безупречен, пусть и с маленькой неприятной хитростью. Но это и не сравнить с его красотой. Я буду называть тебя Лея. Потому что Лилия — это не так нежно и не подходит к такой девушке, как ты.

Она молчала.

Я успел пожалеть обо всём.

Потом она сказала:

— Это очень красивое имя. Мне оно нравится. — И на её лице отчётливо выступили два красных румянца. — Спасибо. Ещё никто не говорил мне красивых слов.

— Тогда решено, — сказал я, улыбаясь во весь рот от счастья, и сам удивился, как легко это вышло. — Ты Лея. Так буду называть тебя только я.

Мы пошли дальше и проговорили весь день.

Она оказалась не такой, какой я её представлял на веранде. На веранде она была спокойной до тишины, а здесь — живой: перебивала меня, сердилась, когда я говорил что-то глупое, и смеялась так, что я вздрагивал.

Она рассказывала про город, из которого приехала, про свою маму, про то, как в детстве боялась темноты и до сих пор встаёт ночью проверить, закрыта ли дверь. Я рассказывал про книги, которые читал в этом году, и в какой-то момент понял, что первый раз в жизни рассказываю о них кому-то, кто не делает вид, что слушает.

Солнце стало опускаться. Тропинка вывела нас на край леса, откуда был виден весь берег.

— Мне понравилось, — сказала она, глядя вниз. — Даже очень.

— Вечером я покажу тебе то место, — сказал я. — Приходи к колодцу часов в семь. Я буду ждать.

Она посмотрела на меня.

— Приду, — сказала она.

И пошла вниз, к дому, а я ещё долго стоял на краю леса и смотрел ей вслед.

· · ·

Так было положено начало нашей истории и первого знакомства, которое на всю жизнь отложилось у меня внутри. Я помню до сих пор, будто это было вчера.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОГОНЬ


Глава 8. Уголок рая

К семи я был у колодца.

Пришёл раньше на двадцать минут и все эти двадцать минут не знал, куда девать руки. Потом сел на камень у колодца и стал смотреть на дорожку.

Вечер был хорош как никогда.

Мама приготовила лазанью по своему фирменному рецепту — а для мужской половины ещё и свинину «по-французски», — и весь дом пах так, что я дважды заходил на кухню и дважды получал по рукам. Отец с самого утра разжёг камин, хотя в июне он был ни к чему, но отец любил возиться с огнём и находил для этого любой повод. Кресла вынесли на веранду, стулья принесли из комнат, чтобы всем было свободно сидеть.

Я помог разложить всё, поднялся к себе, надел свою любимую клетчатую рубашку — ту, у которой воротник немного отходил в сторону, — и спустился было вниз.

А потом мама тронула меня за плечо:

— Иди посиди. Ты весь день на ногах.

Я и пошёл. На балкон второго этажа, где стояло старое кресло, и укрылся пледом, чтобы просто посидеть и продумать то, что скажу ей вечером.

Вечер должен был быть особенным. Я собирался признаться — открыто, честно, без этих дурацких намёков, на которые я уже потратил весь день. Волнение накрывало меня так, что я начал вслух проговаривать слова, которыми собирался это сказать.

Мысли почему-то тут же смешались и разбежались.

И я не заметил, как уснул.

Снился мне дурной сон.

Мы с Леей гуляли по лесу — по тому самому, по которому мы сегодня шли, — и ничего особенного в этом не было. Мы смеялись, разговаривали о разном, солнце светило сквозь деревья, всё шло как обычно. Момент был благоприятный, чтобы сказать ей всё: как я её люблю, и что не вижу дальнейшей жизни без неё.

А потом обстановка резко переменилась.

Мы оказались в каком-то доме. Вокруг темно, горят только пара ламп. Мрачная обстановка сгущалась, напряжение росло. Я не знал, что происходит, но интуиция подсказывала: беда не за горами. Внутри меня всё кричало, пыталось предупредить, умоляло взять Лею за руку и бежать отсюда.

Я не мог ничего сделать. Что-то не давало мне шевельнуться, и я стоял как вкопанный.

Единственное, что удалось, — через силу схватить её за руку и не отпускать.

И тут я понял, что её рука холодная.

Не прохладная — холодная. Я сжал крепче, и холод не ушёл. Кожа была не такая нежная и гладкая, как всегда, а шершавая, будто потрёпанная временем. Страх стал потихоньку овладевать мной.

Мне было страшно поднять глаза выше и увидеть её лицо. Я надеялся, что оно осталось прежним.

Я заставил себя.

И страх овладел мной ещё сильнее.

Там, где раньше сверкали красивые голубые глаза, теперь стояли серые оболочки. Безжизненные, неподвижные зрачки смотрели на меня, и в них не было ничего, кроме пустоты. Будто в один миг всё умерло вокруг. Никаких эмоций они не отражали — Лея просто смотрела сквозь меня.

Я уткнулся лбом ей в колени и заплакал.

Слёзы текли ручьём. Было так больно, что я не понимал, как это можно вынести. Она не отзывалась на мои просьбы, не реагировала на меня. Просто стояла рядом, как манекен, и ничего большего.

Так прошло неизвестно сколько времени — для меня это была бесконечность.

И тогда я почувствовал, как её рука медленно и плавно проводит по моим волосам.

Я не поверил. Продолжал плакать.

Вдруг почувствовалась прежняя теплота от её рук. Я узнал ту самую нежность Леи. Но в то же время всё происходило очень странно: движения были как прежде, а казалось, что делает это не она, а кто-то другой, чужой.

Постепенно я чувствовал, как её руки плавно отрывают мою голову от колен и поднимают её. Взгляд поднимался выше, выше — пока я не увидел их.

Наши взгляды встретились, как в нашу первую встречу. Между нами пролетела та самая искра, от которой вспыхнул огонь в наших сердцах. Те же глаза смотрели на меня — те, в которые я влюбился. Два звёздных огонька, открывшие для меня иной мир, в который есть одна дорога и для одного человека, а именно для меня.

— Это ты во всём виноват, — неожиданно сказала она шёпотом.

Эти слова ошеломили меня так, что я не поверил: Лея не могла такого сказать.

— Лея, о чём ты? В чём моя вина? Милая, чем я тебя обидел? — Голос срывался и стал походить на звуки животного, которого режут заживо. — Скажи, что не так? Я всё исправлю. Прости, если что-то сделал неправильно. Я просто безумно тебя люблю. Пусть знакомство наше длится недолго, но ты для меня всё. Слышишь меня? Лея…

Ответа не было.

Гробовая тишина стояла в доме.

Прошла минута. Ещё одна.

И вот она наклонилась к самому уху и прошептала:

— Ты убил меня.

Её глаза померкли и стали снова серыми и холодными. Рука, которую я держал, постепенно отпускала меня, выскальзывая из мёртвой хватки, словно змея. Она отдалялась, с каждым шагом удаляясь всё дальше и дальше, пока вовсе не исчезла.

Моё сердце раскололось на множество осколков.

На мгновение я перестал дышать, потому что было так трудно, что нехватка воздуха приводила к головокружению. Но это была такая мелочь по сравнению с тем, что творилось внутри.

Всё умерло во мне. Остался только мрак: огонь, который поддерживала Лея, потух.

Горечь была такой невыносимой, что я просто кричал. Кричал и не понимал, за что так со мной.

Её слова эхом бродили в моей голове. Это была пытка, а надзиратель с радостью наслаждался моим страданием и продолжал терзать сердце, повторяя снова и снова эти слова.

Кругом ни души. Остался только я один и мрак, который царил рядом и во мне.

· · ·

Я проснулся от холода.

Темнота вокруг, и первая мысль была: а вдруг это не сон?

Вдруг это происходит наяву. Вдруг всё это правда — для меня это обернулось бы трагедией, убившей душу и вместе с ней тело.

Свежий ветерок пробежал по всему телу, от него пошли мурашки. Сквозь сонное состояние слышались непонятные звуки из глубины леса. Тихий шелест хвои создавал особый звук, и от него стало легче — он словно вернул меня к жизни.

Я понял, что просто спал.

Но осадок остался. Он больше никуда не денется. Он будет всю жизнь преследовать меня, напоминать, терзать. Это был настоящий страх — тот, из-за которого человек мучается, остаётся неуверенным в себе очень долго и в итоге сам, не подозревая того, приводит этот страх в исполнение.

Я открыл глаза.

Солнце стояло уже на горизонте. Ярко-алые облака означали, что время суток меняется, что идёт привычный для них ритуал, повторяющийся так долго, что он уже не имеет ни начала, ни конца.

Пока я спал, в доме уже все собрались.

Не хотелось спускаться.

Передо мной был другой мир, в котором всё по-другому. Никто и представить себе не мог, что они упускают, теряя частички своего времени на другие дела — может, и немаловажные, а может, и вовсе ненужные. Решать каждому.

В голове некстати всплыло детство: как отец укладывал меня спать и всегда говорил одно и то же.

— Сынок, скоро ты вырастешь, — говорил он, поправляя одеяло, — и поймёшь, что всё вокруг нас и есть красота. Надо только её увидеть.

Тогда я не понимал. Сейчас понял лучше, чем хотел.

Я встал, умылся холодной водой, надел клетчатую рубашку и пошёл вниз.

· · ·

Все уже сидели на веранде.

Отец Леи сидел на своём месте, прямо, как на плацу, и в его осанке не было ни капли напряжения — только многолетняя привычка. Его жена держала чашку обеими руками и улыбалась чему-то своему.

А Лея сидела с краю.

И лицо у неё было другое.

Будто ей надели маску уныния и разочарования. Она смотрела в стол и слушала разговор взрослых с полным отсутствием интереса, со скукой и небольшим разочарованием в этом вечере. Всё это скрывалось за той самой маской.

Я спустился на последнюю ступеньку.

И маска исчезла.

Стоило мне появиться, как она сменилась лучезарной улыбкой и сиянием её милого лица. Глаза загорелись диким пламенем, дыхание немного участилось — чувствовалось, что она пылает, вся горит. Проснулось то самое влечение ко мне.

Я сам при одном её взгляде вспыхнул. Внутри всё горело, сердце билось с такой быстротой, что казалось, будто оно выпрыгнет наружу. Небольшая дрожь прошла по всему телу.

Чувства фонтаном били из меня — приятные, согревающие, они кружили голову и, если выразиться по-другому, одурманивали.

Ты нашёл ту самую половинку. Дополнение себя.

— Простите меня за столь некрасивое поведение, — сказал я, усаживаясь. — Просто немного утомился за день. Думаю, вы меня понимаете: резкая смена обстановки, свежий воздух плюс время в дороге.

— Ничего страшного, — ответил отец Леи. — Присаживайся и давай вливаться в наш разговор. Будет очень интересно узнать тебя поближе.

В доме царил уют. Оживлённые разговоры о работе, об интересных случаях из жизни — всё это придавало нашему ужину только ярких впечатлений. Все с улыбками на лицах, никаких преград в общении, ни ссор, никакого негатива — только интерес и уважение.

Из разговоров я узнал про Лею больше.

Она участвовала в международных соревнованиях по танцам. С детства занималась этим — и для неё это было всем. Больше удовольствия, чем от танцев, она не получала ни от чего. Сейчас они с родителями в связи с каникулами решили отдохнуть на природе, потому что постоянные перелёты выматывают.

Они очень гордились ею. Она подавала большие надежды в танцах и поступила в один из престижных университетов Германии.

Что касалось её внутренних качеств — она была воспитанной, без глупости и пошлости. По разговору было ясно, что она не сидит дома, но и не развлекается со сверстниками до утра. Одним словом, Лея — обыкновенная девушка со своими увлечениями.

Но для меня она была особенная.

Вся её индивидуальность и красота открывались в полной мере только для меня. Это мог видеть только я — всю прелесть этого человека, ценить и восхищаться ею. Никто другой не понял бы меня, а я знаю, что хранится внутри Леи.

Мне понемногу стал надоедать этот круг общения. Не поймите неправильно — в хорошем смысле. Я любил разговаривать со старшими, но всё же чувствовал себя не в своей тарелке, особенно когда рядом девушка твоей мечты, которой хочется отдавать внимание полностью, а не на пустые разговоры.

Поэтому я наклонился к её уху и шепнул:

— Пойдём наверх. Я покажу тебе одно место.


Глава 9. Лев

Мы поднялись на второй этаж не спеша.

Я немного переживал, потому что это была первая наша встреча в такой — можно даже сказать — интимной обстановке. Переживание ведь нормальное психологическое состояние: оно означает, что тебе не всё равно и что внутри ты сильно боишься, что всё пойдёт не так. Люди переживают за кого-то, думая, что может что-то произойти.

Множество нервов губится из-за этого состояния. Но что в нём плохого? Через переживание мы проявляем заботу о близком человеке, мы не хотим его терять, даже если очень злы или обижены.

Так же и в любовных историях: боязнь потерять или сделать что-то не так. Оно мотивирует нас и показывает истинное отношение к человеку.

Дверь я открыл первым и пропустил её вперёд.

Лея вошла и первым делом остановилась.

На стене висела картина — та самая, которую я в первый день принял за рыбу, а потом разглядел. Лев. Написанный маслом, грубо, но с такой любовью, что от него невозможно было отвести взгляд.

Она подошла ближе и тихонько повела рукой по полотну — не касаясь, на расстоянии в палец.

— Билли, это очень красивая картина. Не знаю, но у меня странное чувство. — Она помолчала. — Знаешь, когда я смотрю на неё, на контуры и мазки кисточки, то представляю, как человек, рисовавший её, относится к тебе. Кто её нарисовал?

— Бабушка, — сказал я. — Она умерла уже лет десять назад.

— Прости меня. Я не хотела тебе напоминать об этом.

Она плавно взяла меня за руку. Её пальцы были тёплые и сухие.

— Знаешь, глядя на неё, я вижу черты твоего лица, — сказала Лея. — На картине изображён ты, но только в облике животного. Да ещё и какого. Лев — царь зверей.

Я не нашёлся что сказать сразу, потому что она попала точно.

Бабушка писала эту картину последней зимой своей жизни, когда уже почти не вставала. Она рисовала меня по памяти — мне тогда было восемь, и я, по её словам, был совершенно невыносим: дрался с подушкой, объявлял войну пылесосу и требовал, чтобы его называли не иначе как «ваше величество». Она смеялась и говорила, что из меня выйдет либо царь, либо большой шум. А потом взяла кисть.

Я тогда не понимал, что она прощается.

Теперь понимаю.

— После первой нашей прогулки, — сказала Лея, — мне не показалось, что ты испытываешь ко мне именно те чувства, которые испытываю я. Позволь мне открыться для твоих глаз.

Она повернулась ко мне.

— Я хочу, чтобы ты знал. — Голос у неё был ровный, но она говорила быстрее, чем обычно. — Я не из тех, кто разбрасывается словами. У меня в жизни есть одно дело, и оно отнимает почти всё. Танцы. Я встаю в шесть, я не ем сладкого, я не гуляю ночами, потому что завтра у меня станок. И всё это не имеет никакого смысла, если рядом нет человека, ради которого ты это делаешь. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я.

— Тогда скажи что-нибудь.

— Я думал об этом весь день, — сказал я честно. — Приготовил целую речь. Проговорил её вслух, пока ехал сюда. И сейчас ни одного слова не помню.

Она рассмеялась — негромко, но так, что у меня внутри всё повернулось.

— Тогда не говори, — сказала она. — Покажи.

· · ·

Я взял её за руку и вывел из дома.

Мы шли по тропинке между сосен, и темнело быстро, как темнеет только в лесу — не постепенно, а сразу, будто кто-то опустил занавес. Лес начал жить своей, другой жизнью. Пение дневных птиц сменилось звуками ночных обитателей, которые по-своему были красивы. Слышался стрекот насекомых и другой лесной живности, порой с другой стороны озера доносился рёв медведей и вой волков.

Сосны и ели по-прежнему величаво стояли на страже лесного королевства, защищая тех обитателей, которые не могли найти укрытия от ночных хищников. Давая им шанс прожить ещё одну ночь, подарив немного времени, чтобы насладиться своей короткой жизнью.

В природе каждый знает своё время и место, которое дано ему с самого рождения.

Одна красота природы потихоньку сменяла другую.

Мы вышли на песчаный берег.

Она остановилась и долго ничего не говорила.

bannerbanner