
Полная версия:
Лея

Мира Сол
Лея
ЛЕЯ
роман
«Иметь силу выбрать то, что тебе по душе,
и не отступаться. Иначе лучше умереть»
СОДЕРЖАНИЕ
Часть первая. ОЗЕРО
1. Дорога
2. Мой берег
3. Новые соседи
4. Дом
5. Мама
6. Отец
7. Как я дал ей имя
Часть вторая. ОГОНЬ
8. Уголок рая
9. Лев
10. Огонь
11. Неделя
12. Утро, которое я запомнил
13. Понедельник: её мир
14. Вторник: малина
15. Среда: дождь
16. Четверг: про бабушку
17. Пятница: он
18. Суббота: праздник
Часть третья. ХОЛОД
19. Холод
20. Крыльцо
21. Камин
22. Она уехала
Часть четвёртая. ГОДЫ
23. Письма, которых не было
24. То, что она сказала
25. Осень
26. Быт
Часть пятая. ОНА ЗОВЁТ
27. Германия
28. Тот же берег, другой человек
29. Комната на четвёртом этаже
30. О том, как она сломалась
31. Что стало потом
32. Соль
33. Вид на озеро
34. Голос
Часть шестая. ЗНАКОМАЯ ВОДА
35. Дом у воды
36. Мама приезжает
37. Девочки из посёлка
38. Звонок
39. Озеро в апреле
40. Предложение
41. Молчание
42. Крыльцо
43. Возвращение
44. Майские гости
45. Письмо от неё
46. Лодка
Часть седьмая. ДОМ
47. Снег на озере
48. Девочка в сапогах
49. Свадьба на мостках
50. Утро, в котором ничего не нужно
Часть восьмая. ВОЗВРАЩЕНИЕ
51. Звонок ночью
52. Больница
53. Операция
54. Шарф
ЛЕЯ
· · ·
От автора
Этот рассказ я пишу для тебя.
Я пробовал сказать всё это вслух — и каждый раз слова выходили меньше того, что я чувствовал, глядя тебе в глаза. А написанное остаётся. Его можно перечитать через год, через десять, когда память начнёт подводить и унесёт с собой запах хвои и цвет твоего платья в то утро.
Люди устроены так, что помнят прежде всего плохое: обиды оставляют шрамы, а хорошее проходит, как тёплый день — был и нет. Я не хочу, чтобы так вышло с нами. Поэтому я записываю всё: и то, как мы смеялись, и то, как я тебя потерял, и то, как ты вернулась.
Читай медленно. Пусть это будет нашим местом, куда никто больше не войдёт.
· · ·
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОЗЕРО
Глава 1. Дорога
Я приехал туда в последних числах июня, когда горы ещё держали в себе холод, а озеро по утрам дышало паром — густым, белым, похожим на разлитое молоко.
Дорога вилась серпантином между сосен. Справа был обрыв, слева — стена стволов, и в какой-то момент мне показалось, что я попал внутрь чужой фотографии, которую видел когда-то краем глаза и забыл.
Нам было двадцать часов пути в общей сложности, если считать остановки. Отец вёл машину и молчал так, как он умел молчать только за рулём — сосредоточенно, сжав руль обеими руками, будто где-то впереди его ждала операция, а не двухнедельный отдых. Мама на заднем сиденье перекладывала с места на место пакет с едой и время от времени говорила:
— Ну и жара. Ты посмотри, какая жара. А ты говорил, куртку брать.
— Я говорил, что вечером будет холодно, — отвечал отец, не поворачивая головы. — И вечером будет холодно.
— Вот вечером и наденем.
Я сидел впереди и смотрел в окно. Мы ездили сюда каждый год, сколько я себя помню. Сначала маленьким, когда озеро казалось мне морем, а лес — целой страной, куда взрослым вход воспрещён. Потом подростком, когда мне было стыдно за то, что я всё ещё радуюсь поездке, как ребёнок. Теперь вот так — двадцатидвухлетним, с аттестатом на заднем сиденье и с ощущением, что жизнь почему-то должна уже начаться, а она всё не начинается.
Дорога пошла вниз, деревья расступились, и я увидел воду.
Она лежала внизу, огромная и ровная, светлая до того, что было больно смотреть. В ней отражались горы, сосны, куски неба и облака, которые плыли по небу так медленно, что казались нарисованными.
— Вот она, — сказала мама, и в голосе у неё было столько удовольствия, будто она сама её сделала. — Ну, наконец-то.
Городок начался сразу за поворотом. Десятка три домов, разбросанных по берегу среди сосен — все разные, все деревянные, с тёмными крышами и крылечками, на которых обязательно что-нибудь стояло: самовар, велосипед, пустое ведро, чьи-то резиновые сапоги, забытые и выцветшие до белизны. Над одним домом вилась тонкая струйка дыма.
Мы вкатили на гравийную дорожку, и двигатель смолк. И тогда стало по-настоящему тихо.
Так тихо, что я услышал, как в кустах у забора кто-то возится — маленький, озабоченный, явно очень занятый своими делами. Так тихо, что звон в ушах, который я таскал за собой весь последний год — тот самый городской звон, от которого не помогают ни наушники, ни вода, — вдруг пропал.
Я вышел из машины и потянулся. Воздух был прохладный и плотный. Пахло хвоей, влажной землёй и чем-то ещё, отдалённо съестным. Трава под ногами оказалась мокрая от росы, хотя было уже около одиннадцати.
Дом, который мы снимали, стоял у самой воды. Тёмное дерево, низкая веранда, два окна, выходившие на озеро. На перилах — горшок с геранью, у которой кто-то обрывал нижние листья, наверное, ребёнок или просто человек, которому нечем было заняться.
Я поднялся на веранду, и доски отозвались под ногами глухим, спокойным звуком.
Внутри было темно и хорошо. Низкий потолок, тёмные балки, полки с посудой, у которой был тот особый вид, будто ею пользовались каждый день много лет и никогда не жалели. На полу ковёр с крупным узором, местами протёртый. На стене — большая картина: рыба, написанная маслом грубо, но с такой наивной любовью, что я потом долго не мог понять, нравится она мне или нет.
Я понёс вещи в комнату — вторую от веранды, маленькую, с узкой кроватью под серым пледом и с окном, из которого было видно воду.
Поставил сумку на пол, открыл створку, и в комнату сразу вошло всё: холод, запах воды, крик какой-то птицы, далёкий стук.
Озеро лежало передо мной, круглое, огромное и совершенно спокойное.
Я не сразу заметил, что стою и смотрю на него минуты три.
А потом заметил другое.
· · ·
У самой воды, по колено в ней, стояла девушка.
Она была в белом платье — в лёгком, летящем, с широкой юбкой, которую она подобрала и зажала в кулаке, чтобы не намокла. Волосы, светлые, густые и волнистые, падали ей на лицо, и она сердито отбрасывала их свободной рукой, и они всё равно возвращались. Она стояла спиной ко мне и медленно шла вдоль берега, глядя вниз, в воду, будто что-то там искала.
Она была босиком. Туфли её стояли на песке далеко друг от друга, будто она их бросила в спешке.
Я хотел отойти от окна. Правда, хотел.
Она наклонилась, что-то подняла из воды — кажется, камень, — рассмотрела и бросила обратно, разочарованно, как бросают надоевшую мысль. Брызги полетели в стороны, и она от этого сама вздрогнула и рассмеялась — коротко, громко, в тишине утра.
И этот смех я услышал через закрытое окно.
Она обернулась через плечо, ещё не зная, куда смотреть, с этим камнем в руке, с мокрым подолом, и в это мгновение я увидел её лицо.
Я не знаю, как это описать, чтобы вы поняли. Обычно, когда видишь красивое лицо, ты сначала отмечаешь черты — глаза, нос, рот, — а потом уже чувствуешь. Тут было не так. Тут сначала стало тихо внутри, а потом я разглядел всё остальное.
Глаза. У неё были удивительные глаза — голубые, прозрачные, как эта самая вода внизу, светлые до того, что казались сияющими. И в них была такая спокойная доброта, что мне стало стыдно стоять наверху и смотреть вот так, с расстояния.
Она была немного ниже меня ростом, тоненькая, с аккуратными плечиками. Платье плотно облегало её в талии, а внизу свободно развевалось на ветру, и из-под подола виднелись босые ноги. Губы у неё были маленькие и пухлые, и я поймал себя на мысли, что гадать об этом не стоит, потому что такое создано не для меня.
Она подняла голову к окну. И увидела меня.
Не знаю, что было у меня на лице. Наверное, что-то глупое, потому что она посмотрела на меня секунды две, а потом отвернулась — спокойно, без всякого интереса, — вышла из воды, подобрала туфли и пошла не к дому, а в другую сторону, к соснам.
А я остался стоять у окна, и в комнате стало как-то слишком тихо.
Потом поймал себя на том, что улыбаюсь в пустую стену, и одёрнул себя. Это было смешно. Мне двадцать два, я взрослый человек с дипломом, и я стою у окна в чужом доме и улыбаюсь, потому что увидел, как девушка моет ноги в озере.
Я сел на кровать. Плед подо мной пах пылью и солнцем. Достал телефон, увидел, что связи почти нет, и это почему-то обрадовало.
За окном женский голос крикнул:
— Лея! Вода холодная, ты что, совсем!
И прилетел ответ, издалека, но отчётливо:
— Мне нормально!
Голос был низкий, чуть хрипловатый. Не такой, как я представлял.
— Лея, — сказал я вслух, чтобы попробовать.
Получилось хорошо.
Глава 2. Мой берег
Меня зовут Билли.
Обычно на этом месте люди ждут ещё пару слов — кто такой, откуда, чем занимается. Я не люблю отвечать на этот вопрос прямо, потому что все ответы будут одновременно правдой и ложью. Скажу только самое нужное.
Я был обычным парнем с одной особенностью: мне всегда было мало того, что снаружи. Тянуло к книгам, к стихам, к разговорам, которые ни к чему не ведут и ничего не решают. К восемнадцати годам я дошёл до философии и читал её с тем азартом, с каким другие разбирают технику. Что-то внутри меня от этого менялось — тихо, понемногу, но необратимо.
У этого есть обратная сторона, как у всякой монеты. Я полюбил одиночество. Не потому, что не любил людей, а потому, что только наедине с собой можно подойти к самому краю и заглянуть вниз, куда никого с собой не берут. Это тяжело — и это единственный способ не бояться самого себя.
Про скромность скажу заранее: её во мне мало. Доброты и заботы, к моей материнской радости, много.
Отец у меня врач. Он всю жизнь любит свою работу так, как любят не людей, а дело — тихо, без пафоса, каждый день. Много лет он надеялся, что я пойду по его дороге, и в итоге отправил меня учиться на юридический. Наверное, решил, что помогать людям можно и другой рукой. Кровь я видеть не могу, но признаться в этом ему я не смог до сих пор.
Мы ездили в этот городок каждое лето, много лет подряд. Кругом лес, вода, полное отречение от городской суеты. Ели и сосны здесь стоят плотными рядами, стволы у них такие могучие, что их хочется назвать стражами лесного королевства — и они действительно ими были.
Но больше всего я любил озеро.
До него было минут пять от городка. Но если знать одну лесную тропинку — а её знал только я, потому что это была моя маленькая тайна, — можно было выйти на небольшой песчаный пляж, о котором не знал никто. Именно там я проводил больше всего времени. Там было тихо и спокойно, такое чувство, что весь мир замер и остался только я и эта красота.
И больше ничего было не нужно.
Голубая прозрачная гладь, отражавшая всё вокруг, не искажая. Лёгкий, незаметный ветерок, обволакивавший теплом, будто заботившийся обо мне. Вкусный запах хвои. Вода эта гипнотизировала, очищала разум. Она звала погрузиться, слиться с ней, уйти ото всех и возродиться заново — в мире, где нет боли и страданий, где нет зависти и злобы, а есть только доброта и спокойствие.
Той весной мне это было особенно нужно.
За полтора года до этого у меня была история, в которую я верил так, как верят только в первый раз. Она должна была закончиться хорошо — я был в этом уверен так же, как в том, что утром встаёт солнце. Она закончилась иначе: изменой, разочарованием и очень долгим потом, в котором я по крупицам собирал себя с пола.
Меня можно ранить только одним способом — если плюнут внутрь. Всё остальное заживает.
Ключ от моего внутреннего мира может получить не каждый. Только та, которая согреет меня своим вниманием, интересом; та, что приласкает нежностью и доверием. Тогда я открываюсь — и открываю то, что во мне хранится. Я считаю это честным обменом: я отдаю своё сердце и прошу взамен её.
И вот после той истории мне нужно было уединение.
Я помог родителям разложить вещи, сказал, что пойду пройдусь, и вышел из дома.
· · ·
Тропинка начиналась за старым колодцем, у которого даже не было ведра. Она шла вниз, между сосен, петляя так, как петляют дорожки, проложенные не человеком, а чьими-то ногами много лет подряд.
Я шёл и чувствовал, как во мне понемногу стихает.
Лес был полон утреннего шума. Птицы стрекотали и пели все разом, где-то шелестела трава, кто-то маленький и озабоченный искал, чем напитаться. Воздух был свежий и бодрящий, и уже чувствовалось, что лето вот-вот наступит по-настоящему. Солнце поднималось над деревьями и пробивалось сквозь них — сказочная картина, будто находишься в другом мире, где не хватает только фей и единорогов для полного счастья.
Я вышел к воде.
Здесь не было ни единой ряби. Вода стояла идеально чистая, и можно было сесть и смотреть, как её жители беззаботно перемещаются туда и сюда. Хотя почему беззаботно? Они живут своей жизнью, которую нам не понять, — тем и отличаются от нас, что не переживают о том, что завтра надо рано вставать. Ими движут только инстинкты.
На самом краю мостков была привязана лодка. Я спустился в неё, отвязал канат и не спеша отчалил.
Вёсла резали воду тихо. Капли падали с них мне на руки, и я не вытирал их. Было, наверное, семь утра — точно не знаю. Солнце приятно грело, тёплый ветерок обволакивал, дыхание стало ровным и глубоким. Я снял куртку и остался в одной рубашке, и чувствовал, как все мышцы напрягаются с каждым новым гребком, и как с каждым вдохом воздух проходит до самого дна лёгких.
Ты будто очищаешься с каждым глотком этого воздуха. Будто перерождаешься. Начинаешь всё с нового листа.
Я отпустил вёсла и дал лодке плыть, куда она захочет. И просто сидел.
Мысли в голове бежали вперемешку, в хаотичном порядке. Только улавливаешь ниточку одной, как начинаешь её терять, и на ум уже приходит другая — и так по кругу, без всякого смысла и результата.
Я вспомнил её. Ту, другую. Как стоял на платформе с букетом, а она не пришла. Как потом не мог выбросить эти цветы, потому что было жалко денег, а когда наконец выбросил, стало хуже, чем когда ждал.
Это не была злость. Это было ощущение, что меня вынули из меня самого, посмотрели и поставили обратно неаккуратно.
Я опустил руку в воду. Холодная — до ломоты в костяшках. Подержал, пока не онемели пальцы.
Потом вытер их о рубашку, взял вёсла и поплыл обратно.
Я привязал лодку, поднялся на мостки и постоял ещё немного, глядя на воду.
Отсюда было видно весь берег: чёрную полосу песка, сосны, подступившие к самой кромке, и наш дом с двумя окнами, в которых отражалось небо. Кто-то ходил по веранде и расставлял что-то на столе. Мама.
Я пошёл к дому.
Внутри у меня было тихо и почти хорошо. Так бывает после того, как долго держишь в себе что-то тяжёлое, а потом выносишь на воздух и видишь, что оно не такое уж и большое. Оно всё ещё было со мной — но уже не во мне целиком.
Я думал о том, что завтра будет ещё одно утро, и ещё одно, и что в этом нет ничего страшного.
Тогда я ещё не знал, что за эти две недели моя жизнь перевернётся так, что я потом буду вспоминать её с точностью до часа.
Глава 3. Новые соседи
Возвращался я медленнее, чем шёл сюда.
Домой я пришёл к обеду и ещё у калитки понял: у нас гости.
Господский стол у нас на веранде никогда не собирался просто так. На нём лежала клетчатая скатерть — та самая, парадная, — и стояла посуда, которую мама доставала три раза в год.
Мама вышла навстречу и, не дав мне войти, сказала:
— Переоденься. Мы идём к соседям на ужин. Те самые, что приехали с дочкой.
— С какой дочкой?
— Сам увидишь, — сказала мама и ушла.
Я переоделся в клетчатую рубашку — единственную приличную, — и мы пошли.
· · ·
Соседи сняли дом через два участка от нашего — с синими ставнями и яблоней у крыльца.
Дверь открыл мужчина. Плотный, крепко сбитый, с немного округлым лицом, но по тому, как он стоял — прямо, как в строю, — сразу было видно, что передо мной бывший военный. Когда он кивнул нам, на висках у него проступили вены.
— Проходите, — сказал он. — Жена с утра у плиты.
Его жена оказалась маленькой, быстрой женщиной в тёмном платье с коротким рукавом. Она держала чашку обеими руками и улыбалась так, будто бывала в чужих домах тысячу раз.
— А это мой сынок, — сказала мама и легонько подтолкнула меня в спину. — Знакомься, Билли. Наши новые соседи, приехали на неделю с дочкой…
Она не успела договорить — или я просто перестал слушать.
Потому что в этот момент я увидел её.
Она сидела у окна, и свет падал ей на плечо. На ней было то самое белоснежное воздушное платье: плотно облегающее в талии и у груди, а ниже — свободные, лёгкие концы, открывавшие только ноги до колен. Волосы теперь были высохшие, светлые, и тяжёлые волнистые локоны лежали на плечах.
Милое, аккуратное лицо. Тонкие брови. Маленькие пухлые губы.
Это было загляденье — пока я не встретился с ней глазами.
Мне показалось, что сердце на миг остановилось. Голубые глаза смотрели прямо на меня, и в них было столько доброты и спокойствия, что я не знал, куда деваться. Такое чувство, будто она видит меня насквозь — и того, что утром стоял у окна, тоже.
Я стоял и молчал, пока мама не тряхнула меня за плечо:
— Котик, может, поздороваешься с людьми? Неприлично молчком их изучать.
Все засмеялись. Я извинился за неловкое молчание, и разговор сразу пошёл о городке, о воде, о том, как хорошо, что познакомились.
За ужином она почти не говорила. Только один раз, когда взрослые заспорили о погоде, наклонилась ко мне и тихо спросила:
— Ты здесь давно бываешь?
— Каждое лето. С детства.
— Тогда ты знаешь, куда тут ходить.
— Знаю.
— Покажешь?
— Завтра, — сказал я. — В полдень. Если хочешь.
Она кивнула — серьёзно, будто мы заключили договор.
Мама, проходя за моей спиной с блюдом, шепнула мне на ухо:
— Она с тебя глаз не сводит.
Так было положено начало нашей истории. Я помню этот вечер до сих пор, будто это было вчера.
Глава 4. Дом
Дом, в котором мы жили, стоял у самой воды и был старше всех нас вместе взятых.
Я знал его наизусть: три ступеньки веранды, третья скрипит; низкая дверь, которую надо приподнимать плечом, если на улице сыро; коридор с крючками для верхней одежды, где всегда висело чужое пальто; комната родителей за стеной, где по ночам глухо говорило радио.
Моя комната была второй от веранды.
Узкая кровать, серый плед, полка с тремя чужими книгами и лампой. Окно, которое открывалось с усилием — рама разбухла от влаги. И картина напротив кровати: лев, написанный маслом.
Я вырос с этой картиной. В детстве я боялся его — мне казалось, он смотрит. Потом привык. Потом перестал замечать, и это, наверное, самое печальное, что бывает с вещами, которые висят на стене слишком долго.
Лея заметила его в первый же вечер.
· · ·
Веранда была главным местом.
На ней стоял длинный стол, за которым могли сесть восемь человек, и по утрам на нём всегда оказывалось что-нибудь съедобное: хлеб, масло, вчерашние пироги, варенье в открытой банке. Мама не считала нужным накрывать красиво — она считала нужным накрывать плотно.
Отсюда было видно озеро.
Оно было в пяти минутах ходьбы — если знать тропинку. Через лес. Через сосны, которые стояли так плотно, что в солнечный день под ними было темно, как в комнате с опущенными шторами.
Я знал эту тропинку с семи лет.
Знал, где она раздваивается и какая ветка выводит к воде. Знал, у какого дерева можно сесть на корни, чтобы не намочить штаны. Знал, что если идти в дождь, земля на середине пути становится скользкой и надо держаться за ветки.
Это была моя тайна.
Не потому, что кто-то запрещал. Просто когда у ребёнка есть место, о котором не знают взрослые, он становится немножко хозяином своей жизни.
· · ·
В городке было тридцать домов, и в каждом жил кто-нибудь, кого я помнил по прошлым годам.
В доме с зелёной крышей жил старик, который каждый день выходил к воде и стоял на мостках, ничего не делая. Он стоял час, потом уходил. В доме с колодцем жила женщина с двумя сыновьями, и они вечно что-то чинили, и у них всегда лежали на земле доски. В доме у поворота жил человек, который держал пчёл, и его ульи стояли на самом солнце, и над ними всё время гудело.
Все эти люди знали друг друга. Все здоровались. Все спрашивали, как дела, и выслушивали ответ.
В городе так не бывает.
В городе человек живёт в доме, где соседа знают по звуку воды в трубе, и не знают, как его зовут.
· · ·
Вечером в день приезда я стоял на веранде и смотрел, как темнеет.
Озеро сначала стало розовым, потом серым, потом его не стало — только чёрное пятно между деревьями. Над водой поднимался туман, тонкий, как дым от сигареты. Где-то в лесу крикнула птица, и ей никто не ответил.
Из дома вышла мама с полотенцем на плече.
— Ты чего тут стоишь?
— Смотрю.
— Насмотришься ещё. — Она встала рядом и тоже посмотрела. — Знаешь, я тебе скажу одну вещь.
— Какую?
— Ты весь год был как выжатый. — Она не повернулась. — Не перебивай меня. Я знаю, что ты скажешь: работа, дела, всё нормально. Ты почернел. У тебя глаза, как у человека, который ест, но не наедается.
— Мам.
— Вот я и говорю. — Она вытерла руки о полотенце. — Поживи тут. Подыши. Может, что и наладится.
— А если не наладится?
Она посмотрела на меня.
— Тогда хотя бы отдохнёшь, — сказала она. — Это тоже не мало.
И ушла в дом.
Я ещё постоял.
Над водой гасли последние полосы света, и туман стал плотнее, и от него пахло холодом и рыбой.
Я тогда подумал: может быть, действительно просто отдохну.
Через две недели я стоял на этом же месте и думал о том, что в моей жизни появилось нечто, от чего мне теперь не отделаться.
Глава 5. Мама
Мама моя — человек, который всё замечает и ничего не говорит.
Она встретила нас на веранде с двумя тарелками в руках, посмотрела на Лею, потом на меня, потом опять на Лею, и сказала:
— Обед стынет.
И всё.
Потом, когда Лея ушла переодеваться, мама поймала меня на кухне за локоть.
— Хорошая, — сказала она.
— Ты её один день знаешь.
— Мне хватило. — Она поставила кастрюлю. — Ты вот что. Не спугни.
— Как это?
— Обыкновенно. — Она вытерла руки. — Человек, который умеет что-то по-настоящему, пугается, когда его начинают сильно хотеть. Потому что тогда оказывается, что ты хочешь не его, а то, что он делает.

