Красная метель

Мира Ордынская

Красная метель

Глава 1

Не враги они были – сыновья одной земли, только война разделила их по разные стороны.

Мира Ордынская

1

Петроград 1918 год.

Петроград ранним зимним утром дышал серой стужей. Узкие улицы Васильевского острова лежали под слоем утрамбованной грязноватой снежной каши; под ногами жалобно скрипел лёд, а в воздухе тягуче висел запах угольной гари и дешёвого керосина. Тревога, поселившаяся здесь ещё осенью семнадцатого года, так и не покидала город ни на день.

Ольга Михайловна сжимала в ладони потрёпанную продовольственную карточку – не как серую бумажку, а будто как билет в прежнюю жизнь. Тонкие пальцы, когда-то привыкшие к перчаткам из мягкой замши, подрагивали от холода в прохудившихся рукавицах. Она держала руку чуть согнутой, как учили гувернантки, но мороз вгрызался в кожу, заставляя забывать манеры.

Она шла к распределительному пункту на Большом проспекте быстро, с выправкой, впитанной с детства. Даже в старом, давно потерявшем форму чёрном пальто, перешитом из маминых вещей, Ольга выглядела не как голодная женщина Северной столицы, а как барышня, чьё происхождение невозможно скрыть ни бедностью, ни временем.

Пальто плохо держало тепло, но она всё же поднимала к лицу потёртый бархатистый воротник тем же движением, каким когда-то поправляла меховой жакет. В этом жесте жила та прежняя, тщательно воспитанная аккуратность и тихое, упрямое достоинство человека, который отказывается рассыпаться вместе с рухнувшей Империей.

Лёгкость её походки, будто отголосок танцевальных шагов с дореволюционных балов, резко контрастировала с серостью вокруг: лица людей были бледны и утомлены, валенки трескались от холодного ветра, молчание и нужда сжимали город словно стальной обруч.

"Лишь бы успеть до полудня…" – подумала она, обходя двух женщин с корзинами.

У стены, где раньше висели афиши театра "Люстдорф", теперь красовался плакат с кричащей красной звездой: "Все на борьбу с контрреволюцией!"

Ярко-красная краска болезненно выбивалась на фоне зимнего города, словно чуждая рана. Ольга отвела взгляд. С момента смены власти Петроград казался ей чужим – враждебным, ледяным, пустым. Люди в изношенных шинелях выглядели узурпаторами, которым вдруг доверили решать судьбу России.

У входа в распределительный пункт толпились человек пятнадцать. Кто-то спорил, кто-то ругался, а кто-то просто стоял, уставившись в одну точку глазами, пустыми от голода. Нужда делала людей злее – и тише. Ольга встала в хвост очереди и спрятала карточку в рукавицу. Толпа слегка подталкивала вперёд. Изнутри донёсся уставший голос раздатчицы:

– Граждане, не толпимся! Всем достанется!

Очередь продвигалась медленно, люди переступали тяжело, сдавленно. Когда подошла её очередь, она вынула карточку, но в тот же миг сбоку мелькнула тень. Худой мальчишка лет двенадцати, с быстрыми глазами, метнулся вперёд. Его ладонь скользнула так ловко, что Ольга сначала не поняла, что произошло. Карточки в руке больше не было.

– Стой! – сорвалось у неё. – Стой!

Мальчишка уже нырнул между женщинами и стрелой рванул в переулок. Ольга бросилась за ним. Под ногами скользили обледенелые плиты, сердце билось в виски, дыхание ломалось.

– Верни! – выдохнула она.

Кто-то буркнул ей вслед:

– Девушка, безумная что ли? Из-за бумажки…

Без карточки они с матерью останутся без хлеба. Мальчишка петлял, как дворовой котёнок, скользил по льду, будто родился на нём. Ольга почти потеряла его из виду, когда вдруг чья-то фигура шагнула наперерез.

Мальчишка врезался в грудь красноармейца, отскочил, попытался вывернуться – но крепкая рука в серой перчатке ухватила его за ворот.

– Отдай, что не твоё, – сказал мужчина твёрдо.

Мальчишка процедил ругательство, но дрожащей ладонью протянул бумажку. Красноармеец взял карточку и повернулся к Ольге.

– Ваша? – спросил он, протягивая.

Ольга взяла карточку, едва коснувшись его пальцев. И теперь разглядела его лицо: светло-серые глаза, почти прозрачные; строгие скулы; узкий шрам на виске. Он выглядел спокойным, уверенным – и слегка усталым, словно прошёл через слишком многое.

– Благодарю, – сказала она холодно. – Не стоило, я бы справилась сама.

Он приподнял бровь.

– Сами? Простите, барышня, но он уже мчался как заяц. А вы… – он на миг запнулся, подбирая слово, – не догнали бы.

Ольга резко ответила:

– Я не нуждаюсь в вашей помощи.

Красноармеец не обиделся – лишь чуть повёл плечами, будто привык к подобному.

– Как скажете, гражданка.

Она вскинула подбородок.

– Я вам не гражданка.

Угол его губ едва дрогнул.

– Разрешите представиться. Пётр. Пётр Громов.

Он протянул руку. Она посмотрела на неё так, будто это была ловушка.

– Мне это знать незачем.

И, неуклонно держась за своё достоинство, пошла прочь. Она чувствовала на себе его взгляд – недолго, но достаточно, чтобы это её разозлило. Пётр бросил взгляд на мальчишку, который уже исчезал в проулке:

– Сейчас многие хватают хоть что-то, будьте осторожны – произнёс он негромко. – Времена такие.

Ольга шагала молча, но слова его, вызвали бурю внутри.

– Времена… – крикнула она. – Вы сами их такими сделали!

Он услышал. И откликнулся, не с яростью, а с горькой правдой:

– Я? Или те, кто довёл город до голода задолго до нас?!

Ольга вспыхнула, словно искра в сухом хворосте.

– Не смейте говорить о том, чего не понимаете! – бросила она, почти бегом уходя из переулка.

Сзади прозвучал его тихий голос – не обращённый к ней, скорее, к самому воздуху:

– Я хотел лишь помочь…

2

Очередь к распределительному пункту уже сместилась вперёд, и несколько человек бросали на Ольгу недоверчивые, оценивающие взгляды – в эти времена всякий, кто выделялся даже осанкой, казался подозрительным. Но она молча встала в хвост, прижала карточку к груди и выпрямилась, словно стояла у входа на губернаторский приём, а не среди усталых, продрогших людей.

Пока бледная раздатчица выкладывала в мешки по нескольку пригоршней крупы и пару мороженых картофелин, Ольга всё ещё ощущала на коже тёплый след – не свой, чужой. Тепло тех самых пальцев, что несколько минут назад передали ей продовольственную карточку. Красноармеец. Враг. Нынешняя власть, угрожающая всему, во что она верила.

Ольга нервно тряхнула головой, словно хотела стряхнуть с себя это чувство – тёплое, опасное, неправильное.

Когда она получила свою жалкую пайку и вышла из тесного пункта, небо над Невской стороной уже бледнело. В окнах домов там и сям мерцали скудные огоньки – керосин стал роскошью, и свет теперь казался почти дерзостью. Ольга шла по Большому проспекту, стискивая в руках тканевый мешочек с крупой. Снег усилился, превращаясь в мелкую, колкую пыль, которая липла к ресницам, забивалась в воротник, но Ольга почти не замечала этого. Ноги несли её привычной дорогой, а мысли уплывали куда-то глубже, туда, где всё ещё жила другая жизнь – та, что существовала до революции.

Узкий проход между двумя обветшалыми домами вёл к их квартире. Когда-то этот доходный дом выглядел аккуратно: чистый подъезд, подсвеченные лестницы, запах нагретого угля. Теперь стены были почерневшими, штукатурка осыпалась, а из подъезда тянуло сыростью и холодом. Кто-то недавно жёг в печке поломанный стул, и запах горелого дерева ещё стоял в воздухе.

Поднимаясь по ступенькам, Ольга услышала тяжёлый, рваный кашель матери. Она тихо приоткрыла дверь – будто боялась потревожить хрупкое тепло, едва удерживающееся в квартире. Маленькая комната встретила её холодом и тишиной. Ледяные узоры на окнах казались вырезанными ножом; на стене висел старый ковёр, давно потерявший свой цвет. У печки тлели слабые красные угольки – мать, вероятно, пыталась разжечь огонь, но сил не хватило.

– Маменька? – осторожно позвала Ольга.

Во второй комнате, на узкой кровати, укрытая ватным одеялом, лежала Мария Васильевна. Лицо её было белее подушки, дыхание – едва слышным. Услышав голос дочери, она повернула голову, и на мгновение в тусклых глазах мелькнуло узнавание.

– Олечка… вернулась… – прохрипела она.

Ольга положила мешочек на стол и сразу подошла к матери, поправила подушку, накинула сверху ещё один платок, чтобы стало теплее.

– Маменька, я достала крупу. Нам на несколько дней хватит.

– Слава Господу… – прошептала мать и закрыла глаза, словно это известие принесло ей спокойствие, которого уже давно не было в их доме.

Ольга присела рядом, взяла её холодную руку и согревала своими ладонями. На секунду ей показалось, что всё вокруг – подъезд, холод, голод – исчезает, остаются только они две.

Когда-то они жили совсем иначе. У них был большой дом на Петроградской стороне, приглушённый свет ламп, прогулки по Неве, гости отца – офицеры флота. Всё это исчезло так стремительно, что иногда Ольге казалось, будто она смотрит чужую память.

После Февраля отец поддержал Временное правительство и открыто высказывался против большевиков.

– Они ведут Россию в пропасть, – говорил он однажды Ольге. – И конец будет кровавым.

И оказался прав. Его арестовали ранним декабрьским утром, не дав даже обуться. Трое в кожанках, с револьверами на ремнях, заговорили резко и быстро. Мать запнулась на пороге, Ольга стояла в дверях и видела, как его выводят. Он только успел обернуться и сказать ей: "Береги маму".

Через два дня его нашли – в канаве за городом, с перетянутыми верёвкой руками. Кто сообщил Ольге – она так и не узнала: на дверь постучал незнакомец, шёпотом сказал адрес и исчез в темноте. Она вышла ночью, в снег и ветер, когда город был пуст. Шла долго, проваливаясь по колено в сугробы, пока не увидела силуэт. Он лежал на спине, лицо было бледным, как снег, только на виске темнело пятно крови. Казалось, он просто спит – как спал по воскресеньям, когда не было службы.

Ольга упала на колени рядом. Слёзы полились градом. Тогда она закрыла ему глаза и прошептала:

– Папенька… простите меня.

Своими руками она перетянула его шарфом, чтобы скрыть раны, и на старых саночках, найденных на обочине, довезла тело до кладбища. Копала землю ломом и лопатой, взятой у сторожа, который притворился, что ничего не видит. Он помог ей молча, без вопросов, и ушёл так же, как пришёл. Хоронила она отца при лунном свете. Без священника. Без отпевания. Без прощального слова.

Только один крест, сколоченный наспех, и снег, который тихо падал на свежую могилу.

Старший брат – её гордость. Румяный, высокий, весёлый – он всегда таскал её на каток, смеялся звонко, словно небо над Невой. После гимназии пошёл в юнкера, мечтал о чести и форме. В октябре 1917 он ушёл к белым. Не попрощался. Оставил записку:

"Оля. Позаботься о маме. За нас не переживай – я вернусь, когда всё закончится. Если мы перестанем верить, что Россия может быть другой, тогда зачем вообще жить?"

Она хранит эту записку в коробочке от маминых серёжек. Дошли слухи, что его видели под Псковом, что он был в составе Объединённого отряда Северо-Западной армии. Но точных новостей не было уже много месяцев. Ольга боялась спросить вслух, но иногда ловила себя на страшной мысли: а жив ли он?

3

Ольга поднялась с табуретки и подошла к печке. Подбросила туда щепотку лучины, чтобы разгорелось хоть чуть ярче. Затем вернулась к матери. Она двигалась спокойно, бережно, будто каждый шаг был частью какого-то незримого ритуала – удерживать дом от окончательного разрушения.

Мама слабо улыбнулась:

– Ты так на отца похожа… та же осанка… та же упрямость…

Ольга отвела взгляд. Сердце кольнуло.

– Давайте лучше поужинаем, мама, – мягко сказала она, словно хотела отвести разговор от опасных берегов.

Когда печь чуть ожила, комната наполнилась слабым теплом. Мать, согревшись, задремала, дыхание её стало ровнее. Ольга укрыла её ещё одним платком, тщательно подоткнула края одеяла – так заботливо, что казалось, она удерживает теплом и любовью саму жизнь.

Потом тихо присела у окна. За мутным стеклом стремительно сгущались зимние сумерки: Петроград чернел, словно огромная печатная гравюра. Снег падал густой пеленой, скрывая дворы и разрушенные дома. Вдали иногда хлопали выстрелы – сухо, отрывисто. Город привык. Да и кто теперь удивится чему-либо? Ольга сидела неподвижно, сжав пальцы так, будто удерживала ими собственное дыхание. Где-то в глубине квартиры раздался тихий кашель.

– Девочка… воды бы… тёплой, – прошептала мать, даже не открывая глаз.

Ольга поднялась мгновенно, будто подталкиваемая невидимой силой.

– Сейчас, матушка. Сейчас принесу.

Накинув на плечи старый платок, она взяла пустой кувшин и вышла в подъезд. Дверь закрылась глухим, рыдающим звуком. Двор встретил её тьмой и снегом. Одинокий фонарь отбрасывал на землю тусклый жёлтый круг, по которому кружили тяжёлые снежинки. Всё вокруг казалось заброшенным: разбитая бочка у стены, старые санки, куча мусора, давно слипшаяся с сугробом.

Колонка стояла во дворе через пролёт – облупленная, деревянная, будто из другого времени. Ольга поставила кувшин, нажала на рычаг. Вода потекла тонкой, звенящей струёй – этот звук казался неприлично громким в ночной пустоте.

Она уже собралась уходить, когда вдруг услышала тяжёлый хрип и торопливые, неровные шаги за сараем. Не шаги даже – спотыкание, падение. Потом – тишина.

Ольгу пронзил холод, куда более леденящий, чем ночной ветер. Она оглянулась. Двор был пуст. Но мать лежала дома одна. И если это кто-то опасный… Она поставила кувшин на снег, сжала пальцы в кулаки и, преодолевая страх, подошла к сараю. Дыхание захлебнулось в груди – казалось, его слышит весь мир.

Он пытался подняться – и снова оседал.

– К… чёрту… – выдохнул он и только после этого поднял взгляд.

Ольга отпрянула. Это был Пётр.

– Вы… – голос её сорвался. – Что с вами?

Он попытался улыбнуться – слабой, почти мальчишеской улыбкой.

– Патруль… или кто они теперь… – произнёс сипло. – Мародёры. Я… прогнал… но один всё-таки… достал меня…

Он прижал руку к ране, и кровь выступила меж пальцами. Ольге показалось, что весь мир в этот миг сузился до этого лица, которое утром смотрело на неё ясными серыми глазами.

– Вам нужен врач, – прошептала она.

– Врача… нет, – выдохнул Пётр. – Да и… сами перевяжете. Ничего сложного.

Она качнула головой – в ней боролось слишком многое: память об отце, погибшем, вероятно, от рук красных, и жалость к человеку, лежащему сейчас перед ней.

Пётр увидел это.

– Прошу… – едва слышно произнёс он. В его голосе была такая человеческая, невыносимая просьба, что Ольга не выдержала. Она присела рядом и поддержала его под локоть.

– Вставайте. Быстро. Пока никто не увидел.

– Вы… домой меня тащить будете? – попытался он усмехнуться.

– А куда же ещё? – твёрдо ответила она. – Не на морозе же мне вас перевязывать.

Под её рукой Пётр казался тяжёлым, как свалившийся брус. Но Ольга поднимала его удивительно уверенно – так, будто спасала человека всю свою жизнь.

– Терпите, – сказала она неожиданно властно. – Не смейте падать.

– Командуете… хуже наших сержантов, – выдохнул он сквозь боль.

– Зато слушаетесь лучше.

Пётр поднял взгляд на неё, будто увидел впервые. Снег хрустел под их шагами, а за ними тянулся след – красные пятна, как в немом театре смерти.

В подъезде Ольга почти втащила его внутрь. Её руки дрожали, но она не позволила себе ни звука.

– Тихо. У меня мама хворая.

Пётр кивнул – так, будто это слово имело для него больший вес, чем боль.

– Как ваше имя… – начал он.

Но она резко оборвала:

– Потом… – затем, спустя секунду, тихо сказала: – Ольга.

Она закрыла дверь и повернула ключ в замке. И только тогда осознала, что впервые впустила в дом врага. И впервые – по собственной воле. Ольга быстро работала руками, почти не глядя на Петра. Вода в тазу остыла, бинт был тонким – она разорвала старую простыню на полосы, перевязала рану, как могла. Пётр терпел, лишь слегка морщась, когда кровь снова проступала сквозь ткань.

– Всё, – сказала Ольга, отступая на шаг. – Теперь уходите.

Он смотрел на неё, тяжело дыша.

– Уйти? В таком виде? – произнёс устало, с оттенком иронии.

– Да. – Ольга подняла подбородок. – Мне нечем больше вам помочь. И ваша… красная форма – тоже не нужна в моём доме.

Пётр молча взглянул на шинель, затем на неё.

– Я уйду. Но перед этим… – он задержал взгляд, будто хотел сказать что-то важное, – если вам когда-нибудь понадобится помощь… любая… найдёте меня у казарм на 7-й линии. Просто спросите Петра Громова.

– Я никогда к вам не приду. – твёрдо ответила Ольга.

Пётр едва заметно кивнул. В ту же секунду что-то в нём сорвалось. Будто слова, сдерживаемые месяцами, прорвались наружу.

– Вы ничего не понимаете! – Ольга шагнула назад, губы дрогнули. – Вы… вы и ваши красные… забрали у меня отца, убили его, прогнали брата, разрушили…

Она запнулась. Пётр не двинулся.

– Вы думаете, я от хорошей жизни пошёл к красным?! – голос его был тихим, но полным боли.

Она попыталась ответить, но он не дал.

– Вы думаете, я родился с красной звездой на лбу?! – шагнул вперёд, не угрожая, но так, что Ольга отступила. – Думаете, я мечтал о расстрелах? О разрухе? О том, чтобы люди вроде вас презирали меня, будто я грязь на сапоге?!

Ольга прижала руки к груди, сделала шаг назад.

– Я… я просто…

– Вы просто верите, что боль – только ваша! – перебил он. – Что красные – звери. Что мы пришли ради власти, убийств. – Он ударил кулаком по боку, не по ране, чтобы подчеркнуть каждое слово. – Да я потерял брата ещё в шестнадцатом! Полгода спал на земле, пока нас гоняли с фронта на фронт! Не ел по два дня, потому что отдавал пайку сослуживцам, парням моложе меня!

Его голос дрогнул – не от слабости, а от ярости.

– Вы думаете, только ваша Россия настоящая?! А наша? А моя? Где мой дом? Где моя мать? Где мои люди?

Он застыл, тяжело дыша. Ольга почувствовала, как ноги ослабевают под ней. Она открыла рот – но не успела сказать.

Пётр наклонился, почти прошептав:

– Вы видите во мне убийцу. Но если бы я был тем, за кого вы меня принимаете… – он посмотрел ей прямо в глаза, – …я…

Он отвернулся, шагнул к двери, опираясь на стену. Палец дрожал на ручке.

– Я уйду. Сейчас. – Уходя, добавил: – Я не знаю, кто убил вашего отца. Может, это были наши. Может – бандиты, прикрывшиеся нашей формой. Сейчас вся страна в огне, и каждый может надеть звезду и делать, что хочет. Но поверьте… не все мы такие.

Он открыл дверь и вышел в тёмный подъезд. Холодный воздух ворвался в комнату. Дверь медленно закрылась. Щёлкнул замок. Тишина опустилась на комнату, как снег на пустой двор. Ольга стояла посреди комнаты – руки сжаты, дыхание сбито, сердце колотится, как у испуганной птицы. Впервые она увидела врага. Но перед ней стоял человек.

Ольга всё ещё стояла, когда с соседней кровати раздался слабый хрипловатый голос:

– Оля… кто там был?

Она вздрогнула, нервно оглянулась. Мать – бледная, почти прозрачная от болезни, с впалыми щеками – приподнялась на подушках. В свете керосиновой лампы глаза её казались огромными и тревожными.

Ольга почувствовала, как горло сжалось. Машинально провела рукой по волосам, будто собирая распавшуюся прядь, чтобы не подойти сразу.

– Никого, матушка. – Голос прозвучал слишком быстро.

– Но я слышала мужской голос… – мать нахмурилась, дыхание свистело.

Ольга прошла к койке и опустилась на край, слабо улыбнувшись.

– Это сосед из второго этажа, – солгала она тихо, гладя мамино плечо. – Он просил, не видели ли мы его кошку. Вот и всё.

Мать задумчиво кивнула – усталая, измождённая, чтобы подозревать. Снова легла, закрыв глаза.

– Хорошо… хорошо…

– Ты у меня умница, Олечка… осторожная… – прошептала, будто успокаивая себя.

Ольга кивнула, хотя мать уже не видела. Внутри будто кольнуло. Впервые за жизнь она солгала матери – быстро, остро, как нож.

Ей ещё слышались слова Петра: «Вы думаете, я от хорошей жизни пошёл к красным?» Каждое слово резало, звучало внутри.

Она поднялась и подошла к окну. На улице сгущались сумерки, фонари плясали в тумане, ветер швырял по мостовой клочья мокрого снега. Прижала ладони к вискам.

– Господи… что же я делаю…

За спиной мать кашлянула – тихо, болезненно. Ольга обернулась: мама уже спала, дыхание неровное, лицо в тени. И вдруг почувствовала, как тяжело дышится в этой маленькой квартире, где каждый звук может стоить жизни, где каждый стук в дверь – приговор. Чуть приоткрыла окно, она вдохнула холодный воздух.

Глава 2

1

Зима входила в город неумолимо – не по дням, а по часам. Казалось, сам Петроград сжимался под её натиском: мостовые звенели под сапогами патрулей, каналы затягивало мутным, тяжёлым льдом, а дома, некогда величественные, теперь дышали холодом и сыростью, словно опустевшие оболочки, лишённые прежней жизни.

Каждое утро Ольга просыпалась от ледяного дыхания, пробиравшегося сквозь неплотную раму. Холод был не резким – он был постоянным и въедливым. И вместе с этим холодом приходило, куда более тяжёлое ощущение: в доме стало не просто зябко – пусто.

Пусто в шкафах, где ещё недавно аккуратно лежало бельё: почти все вещи Ольга обменяла на хлеб и крупу. Пусто в буфете, где давно иссяк последний мешочек зерна.

Пусто в материнской аптечке, где остались лишь пузырьки без этикеток да запах старых лекарств. И с каждым днём пустело и там, где ещё теплилась надежда.

Мария Михайловна слабела день ото дня. Когда-то статная, с прямой спиной и голосом, не терпящим возражений, теперь лежала почти неподвижно; силы покинули её внезапно и, казалось, безвозвратно. Лишь изредка она приподнималась, чтобы пригубить кипятку – осторожно, медленно, словно этот простой жест требовал усилий, сравнимых с долгим подъёмом по лестнице.

Щёки её провалились, черты лица заострились, а глаза стали непропорционально большими – слишком светлыми, слишком прозрачными на бледном, истончившемся лице.

– Ничего… всё обойдётся… – говорила она, стараясь улыбнуться.

Но голос её звучал тускло, словно доносился не из этой комнаты, а издалека – из той жизни, где ещё существовали уверенность и порядок.

Ольга берегла достоинство так же, как берегла последние крошки хлеба: сдержанно, с отчаянной осторожностью. Она не позволяла себе ни паники, ни слёз. Дворянское воспитание, материнские наставления – "держи спину, что бы ни случилось" – всплывали в памяти как молитва, как заклинание против распада.

И всё же по ночам, когда шум города стихал и только ветер выл в щелях окон, она сидела у давно остывшей печи, закрыв лицо ладонями, и позволяла себе короткий, беззвучный плач – тот, что не слышит никто и который, как ей казалось, не оставляет следов.

Продуктов не было. Карточки, ещё недавно дававшие иллюзию порядка, обесценились, как обесценилось всё вокруг. Два дня подряд распределительный пункт на Большом проспекте оставался закрытым. Очереди собирались ещё ночью и стояли молча – без возмущения, без надежды. Лишь сторож в застиранном ватнике, отводя глаза, шептал:

– Всё вышло. До зерна.

Однажды вечером в дверь раздался глухой стук. Ольга тихо подошла и, затаив дыхание, прислушалась: за дверью было пусто. Она приоткрыла её с осторожностью и увидела на пороге небольшой свёрток. Огляделась – лестничная площадка была безлюдна. Не решаясь сразу наклониться, она несколько мгновений смотрела на него, словно на ловушку, а потом резко втянула свёрток в квартиру и поспешно закрыла дверь.

Развернув его, Ольга увидела тёмный хлеб, горсть крупы и пузырёк хинина. Увидев содержимое она перекрестилась. Долго смотрела на свёрток, будто боялась прикоснуться, словно одно неверное движение могло разрушить хрупкое равновесие между гордостью и необходимостью.

Мать, услышав шорох, приподняла голову.

– Что там?.. Ольга? – спросила она тихо.

Ответ не пришёл сразу. В груди у Ольги уже сжалось то холодное, безошибочное знание, которое не требует доказательств.

Серые глаза. Спокойный, ровный голос. Пётр. Иного объяснения не было. Признать это вслух значило признать собственную зависимость – от человека, которого следовало считать врагом и которого она, вопреки разуму, не могла изгнать из мыслей.

Она молча поставила свёрток на стол.

– Кто-то ошибся дверью, мама, – сказала она ровно.

Мария Михайловна уловила фальшь, но, лишь тяжело выдохнув, сказала:

– Оля… сейчас не время для гордости.

Эти слова ранили сильнее упрёка. Если бы мать знала, чья это помощь, она сказала бы совсем иные слова.