Анхела

Внезапно девушка, сидящая передо мной вместе с Адамом, отодвигает свой стул и поворачивается ко мне. Ее голубые глаза светятся искренним интересом.

— Привет! Я Мария, — представляется она. — Вчера мы не успели познакомиться… Ты куда-то очень спешила.

Она улыбается, и улыбка эта кажется настолько настоящей, что я на секунду теряюсь.

— Привет, — наконец выдавливаю я.

— Ты не удивляйся тому, что произошло, — понижает голос Мария, кивая в сторону пустого места Эйдана. — Такое здесь частенько случается.

— Тогда почему их до сих пор не исключили? — не удерживаюсь я от вопроса.

Мария усмехается.

— Эйдан — один из лучших студентов в университете. А Дилан... — она делает многозначительную паузу, — в общем... Ой, лучше пусть Эйдан сам расскажет, если захочет. Это их семейное дело.

Во мне тут же загорается любопытство.

— Они правда братья?

Мария удивленно хлопает длинными ресницами.

— Ой, так тебя уже успели просветить? — она оглядывается и наклоняется ко мне ближе, ее голос становится почти шепотом. — У них общая мама. Но так вышло, что она отказалась от Эйдана, когда он только родился.

Я смотрю на нее, не в силах вымолвить ни слова, пытаясь осознать услышанное. Та самая женщина, Миранда, которая сегодня утром показалась мне такой милой и гостеприимной... Она отказалась от собственного ребенка?

Мария, видя мой шок, кивает.

— Вот поэтому Эйдан его и ненавидит. А Дилан, наоборот, пытается добиться от Эйдана признания, что они братья. Вот и ходит постоянно избитый, — она закатывает глаза с видом, полным осуждения.

Потом ее выражение лица мгновенно меняется на беззаботное.

— Кстати! — восклицает она уже громче. — Может, сегодня после занятий прогуляемся по магазинам?

У меня внутри все сжимается. Мне не хочется никуда идти. Вчерашнего вечера мне хватило с лихвой, и до сих пор все тело ноет. Но я смотрю на ее открытое, дружелюбное лицо и не знаю, как отказать, не показавшись грубой. К тому же, я краем глаза замечаю, как Роуз бросает на нас колкий взгляд.

Мария, видя мое замешательство, добавляет:

— Ну так что? Если у тебя есть другие планы, я не обижусь, — она снова улыбается, и в ее улыбке нет ни капли фальши.

— Да… давай, — соглашаюсь я, заставляя себя улыбнуться в ответ.

— Отлично! — радостно восклицает она.

В этот момент мы обе замечаем, что вся аудитория, кроме нас, уже уткнулась в планшеты, и тихий гул голосов окончательно стих. Мария тут же меняется в лице, становясь серьезной.

— Нам тоже надо начать читать параграф, — шепчет она, — а то мисс Браун нас точно не пожалеет, когда вернется и увидит, что мы бездельничаем.

Она собирается развернуться, но вдруг снова поворачивается ко мне.

— Ты еще не брала учебный планшет?

— Нет, — признаюсь я. — А где его берут?

— В библиотеке. Но ты пока возьми Эйдана, — она кивает на его место. — Он у него под столом должен лежать. Уверена, он будет не против.

Она снова ослепительно улыбнулась и, повернувшись к своей парте, подвинула стул.

Я нерешительно смотрю на место Эйдана. Мысль о том, чтобы взять его вещь без спроса, кажется мне ужасной и чреватой последствиями. Этот человек только что с холодной жестокостью избил Дилана на глазах у всех. Связываться с ним — последнее, чего мне хочется.

Но, с другой стороны, отстать от всех в первый же день, да еще и получить выговор от вернувшейся Джессики Браун... Эта перспектива пугает не меньше.

С глубоким вздохом я осторожно наклоняюсь и заглядываю под парту. Там действительно лежит планшет. Рядом с ним телефон в сером чехле, ручка и несколько тетрадей.

Значит, он все-таки не такой уж бездельник, каким казался в моей школе, — проносится у меня в голове.

Похоже, здесь он хоть как-то пытается учиться.

Точно… Мария упоминала, что он один из лучших студентов.

Смешно...

Я медленно, почти с опаской, беру планшет. К моему удивлению, экран сразу же загорается. Пароля на нем нет. С облегчением выдыхаю и открываю учебное приложение. Нахожу нужный параграф и, поглядывая на дверь, начинаю читать, стараясь не думать о том, что будет, когда Эйдан вернется…

Глава 6

Учебный день пролетел на удивление незаметно и... даже хорошо. Если, конечно, не считать того ужасного инцидента с Эйданом и Диланом. Большинство одногруппников оказались на удивление приветливыми. Даже Кайл кивнул мне в знак приветствия, проходя мимо. Но больше всех меня поразила Мария. Мы болтали без умолку, ходили вместе в столовую, и у меня возникло странное ощущение, будто мы знаем друг друга всю жизнь.

Единственным темным пятном была Роуз. Она периодически бросала на меня колкие, недовольные взгляды, но, к счастью, не подходила. И самым большим облегчением стало то, что Эйдана не было весь оставшийся день. Как, впрочем, и Дилана. Тот парень, Лео, который отвел его в медпункт, сказал, что Дилана поехал домой. А куда делся Эйдан, Адам тактично умолчал, и я не стала настаивать.

Сейчас мы с Марией идем по парковке, направляясь к ее машине, чтобы, как и договорились, прогуляться. Уже вечереет, небо затянуто тяжелыми серыми тучами, и порывистый ветер треплет наши волосы и одежду. Кажется, вот-вот начнется дождь, но Марию, по-видимому, это не беспокоит. Она весело болтает, крепко обхватив мою руку, и тянет меня за собой.

Вдруг ее шаг замедляется, а улыбка сходит с лица.

— А он что тут делает? — с легким недовольством в голосе произносит она.

Я следую за ее взглядом и вижу высокого мужчину в строгом черном костюме. Он стоит возле белого роскошного автомобиля Порше, явно поджидая кого-то. В нескольких метрах, на проезжей части, припаркован черный кроссовер. За рулем сидит еще один мужчина в белой рубашке и пиджаке, и его пристальный взгляд прикован к Марии.

Мужчина у белой машины, заметив Марию, быстрыми шагами направляется к нам.

— До Вас никто не может дозвониться, — говорит он ровным, но твердым тоном.

— У меня телефон разрядился, — пожимает плечами Мария.

— Ваша бабушка уже прилетела, — он бросает взгляд на часы на запястье. — Она сказала, что заедет в компанию, поэтому будет дома минут через сорок. Вам нужно быть к ужину.

Мария тяжело вздыхает, ее плечи опускаются.

— Я поняла.

Она поворачивается ко мне, и на ее лице — искреннее сожаление.

— Сегодня, к сожалению, не получится прогуляться. Бабушка приехала… Мы не виделись с ней почти два месяца.

— Я все понимаю, — улыбаюсь я, стараясь скрыть легкое разочарование.

На самом деле это прекрасно — когда есть семья, которая ждет тебя. Которая хочет видеть за ужином. Мое разочарование сейчас не из-за отмененной прогулки. А потому что я с болезненной ясностью осознаю: с того дня, как мамы не стало, меня больше никто не будет ждать. И эта простая, обыденная для других вещь — быть ожидаемой — становится для меня самой недостижимой роскошью.

— Давай завтра встретимся? — предлагает Мария, но мужчина в костюме тут же парирует, его голос не терпит возражений:

— Завтра Вы и Адам будете готовиться к вашему дню рождения.

Я замираю от удивления. Адам? Значит, они брат и сестра? Теперь все встает на свои места. Те же светло-русые волосы, тот же цвет глаз и разрез. Удивительно, как я сразу не догадалась.

— Тогда послезавтра встретимся, — не сдается Мария.

— Простите, но послезавтра Вам нужно будет присутствовать на встрече с партнерами, — невозмутимо отвечает мужчина.

Мария закатывает глаза и с силой выдыхает.

— У меня вообще есть свободное время?

— Да, конечно, — кивает он, словно сверяясь с невидимым расписанием у себя в голове. — На пятницу у Вас пока ничего не запланировано. Если хотите, я могу внести в Ваш график прогулку с подругой.

Ничего себе… Вся ее жизнь расписана по минутам, и этот человек в костюме управляет ею, как будто она сама не может принять решение, что для нее лучше.

— Конечно, внеси, — говорит Мария, и в ее голосе слышится затаенная злость.

— Ладно, не буду вам мешать, — поспешно говорю я, чувствуя себя неловко. И тут же вспоминаю. — Я же совсем забыла... Мне нужно взять планшет в библиотеке.

— А, точно! — восклицает Мария, ее настроение мгновенно меняется. — Библиотека находится в самом конце территории, отдельно от главного здания. Стеклянная крыша в форме купола… Не пропустишь!

— Хорошо, я найду, — киваю я.

Мы быстро прощаемся, и я разворачиваюсь, направляясь обратно в университет.

Ветер стал еще холоднее, и первые тяжелые капли дождя упали мне на лицо.

***

Я иду быстрым шагом по мокрой тропинке, ветер хлещет по щекам, а дождь уже не просто капает. Льет стеной. Впереди, как и сказала Мария, виднеется библиотека с огромной стеклянной крышей-куполом.

Чем ближе я подхожу, тем больше понимаю, что это здание явно старше университета. Намного старше. Массивные каменные стены внизу потемнели от времени и влаги, кое-где покрылись темно-зеленым мхом. Одна из стен почти полностью скрыта под густым плющом, который цепко впился в камни. К широкой, дубовой двери с массивной железной створкой ведут высокие, истертые временем и ногами каменные ступеньки. Это здание помнит больше, чем все мы вместе взятые.

И тут я замечаю Роуз.

Она, прикрывая голову сумкой, бежит к библиотеке и, резко распахнув тяжелую дверь, скрывается внутри, оставив ее открытой.

Я ускоряюсь.

Дождь хлещет все сильнее, и я бегу, чувствуя, как мокрая ткань прилипает к телу.

Как только я переступаю порог, влажный холод сменяется теплом. В воздухе витает запах старой бумаги, пыли и дерева. Гулкий стук дождя по стеклянному куполу над головой заполняет все пространство. Я поднимаю взгляд и вижу, как по небу, словно трещина, прорезается ослепительная молния, и через секунду оглушительный раскат грома сотрясает стены.

Передо мной, почти от самой входной двери, вглубь уходят ряды стеллажей. Они темные, массивные, высотой метра по три, не меньше. Книги на них стоят плотными рядами, их корешки, потрескавшиеся и потертые, кажется, хранят молчание целых эпох.

И вдруг — резкий, громкий голос Роуз:

— Я ненавижу тебя! Ненавижу!

Я замираю.

— Почему именно она, а?! — кричит Роуз, и где-то в глубине библиотеки раздается глухой удар. Что-то упало на пол.

Мне становится не по себе, но любопытство сильнее страха. Я осторожно шагаю между стеллажами, стараясь не издать ни звука.

— Мы же встречались, Эйдан…

Сердце замирает. Эйдан? Тот самый Эйдан?

Я медленно выглядываю из-за угла. Роуз стоит в центре прохода, лицо ее искажено гневом и болью. Она хватает с полки толстый том и швыряет его в Эйдана. Тот даже не вздрагивает — книга пролетает в паре сантиметров от его руки и с глухим стуком падает на пол.

Эйдан спокоен. Он держит в руках стопку книг и методично расставляет их на полку, будто ничего не происходит.

— Я тебя любила! — кричит Роуз, голос дрожит. — Да черт побери, я до сих пор тебя люблю! Но ты… ты только пользовался мной. Ты никогда публично не объявлял меня своей. Никогда!

Она начинает смеяться. Нервно, срывающе, почти безумно.

— Точно, ты же ни одну свою девушку так публично не присваивал себе, Эйдан… Как Анхелу... Мою так называемую сестру…

Она снова хватает с полки книгу и бросает. Эйдан ловко уклоняется. Но следующая попадает прямо в руку, в которой он держит книги. Стопка выскальзывает и с громким стуком падает на пол.

Эйдан наконец поворачивается. Его лицо — маска раздражения.

— Твою мать, Уилсон. Я даже не помню, когда мы встречались.

— Мы начали встречаться перед твоим отъездом! — кричит она. — Я ждала тебя все три месяца! И что я получила в благодарность? Ты бросил меня в тот же день, как вернулся! Переспал — и бросил!

Эйдан издает короткий, холодный смешок.

— Эй, не путай, пожалуйста. Не «воспользовался», а сама позволила воспользоваться. Сама залезла ко мне в штаны. Мне даже просить не пришлось.

Он ухмыляется — жестоко, без тени сожаления.

Роуз вскрикивает:

— Ублюдок! Ненавижу! Ненавижу тебя…

Она с яростью сбрасывает книги с полки. Затем резко разворачивается и бежит к выходу. Дверь с грохотом захлопывается. И тут же — щелк. Громкий. Металлический. Как будто снаружи задвинули засов.

Мое сердце сжимается в комок.

Тишина.

Библиотека словно затаила дыхание. Никого больше не видно. Не слышно. Только капли дождя стучат по стеклянному куполу. Может, кто-то еще здесь — тоже затаился, как я?

Эйдан медленно идет к двери. Пробует открыть. Дергает ручку. Ничего.

— Вот сука! — рявкает он и со всей силы ударяет в дверь обеими руками.

Потом резко оборачивается. И смотрит прямо в мою сторону.

Я стремительно прячусь за стеллажом, затаив дыхание. Сердце стучит, а в висках пульсирует, словно барабан. Руки дрожат.

Он заметил меня?

Вдруг слышу его шаги — уверенные, медленные. Он точно идет ко мне.

— Быть запертым с той, кто подслушивает чужие разговоры… — его голос звучит неожиданно мягко, почти насмешливо, — не так уж и плохо.

Я вздрагиваю. Он знает, что я здесь. Не просто чувствует — знает.

Не думая, я резко отталкиваюсь от стеллажа и бегу. Стараюсь ступать бесшумно, на цыпочках, скользя между полок, но сердце стучит так громко, что, кажется, оно выдает каждый мой шаг.

За углом я мгновенно сворачиваю влево, прижимаюсь к стене из книг и замираю, прислушиваясь.

Тишина.

Нет — не тишина. Где-то вдалеке — шаг. Медленный. Уверенный.

Он тоже остановился. Прислушивается.

И тут снова раздаются шаги. Ближе.

Я рванула вперед.

За поворотом тупик. Высокие стеллажи сомкнулись стеной, забитые до самого верха. Я разворачиваюсь, бросаюсь в противоположную сторону, ноги скользят по гладкому полу. Еще поворот и снова глухая стена из книг.

Это лабиринт. Настоящий.

Я мечусь, как мышь в клетке. Поворот, бег, тупик. Поворот, бег — опять тупик. Дыхание сбивается. Воздуха не хватает. Где выход? Где вообще выход этой проклятой библиотеки?

А его шаги… они не спешат. Но они точны. Он следует за мной, как охотник за добычей.

— Бесполезно убегать, Ангел, — разносится его голос, спокойный, почти ленивый. — Я знаю этот лабиринт как пять своих пальцев.

Я не отвечаю. Сжимаю губы, чтобы не вырвался даже шепот. Скользнула еще за один поворот — и замерла.

Тупик.

Разворачиваюсь, чтобы бежать обратно…

Но слишком поздно.

Эйдан стоит, перекрывая единственный проход, непринужденно прислонившись плечом к полке. Взгляд пристальный и насмешливый.

— Я же говорил, — произносит он тихо. — Бесполезно.

Я отступаю на шаг, но за спиной только стена из книг. Некуда деваться.

Он делает шаг вперед.

— Не подходи, — выдыхаю я, голос дрожит, но звучит тверже, чем я чувствую себя внутри.

Он лишь усмехается. Делает еще один шаг. Потом еще. Расстояние между нами сокращается. Я сильнее прижимаюсь спиной к полкам, корешки книг впиваются в лопатки.

Эйдан останавливается так близко, что я ощущаю до боли знакомый аромат его парфюма.

— Ты разве по мне не скучала? — его голос звучит притворно-обиженно, но в глазах пляшут насмешливые огоньки.

— Нет, — отвечаю твердо.

— А я вот скучал, — заявляет он, и его руки медленно поднимаются, упираясь в полки по обе стороны от моей головы, замыкая меня в пространстве между собой и стеной из книг. — Даже звонил в школу в Далласе. Узнавал про тебя… Мне было очень интересно узнать, куда ты поступила.

Он делает паузу, и его взгляд становится пристальным, изучающим.

— Кстати, соболезную.

Эти слова вонзаются в меня, как лезвие. Я замираю, не в силах вымолвить ни звука. В горле встает плотный, горячий ком, и я сглатываю, пытаясь сдержать накатывающую волну горя, которую это слово всегда вызывает.

И тут он добавляет, его тон вновь становится легким и язвительным:

— Я с нетерпением ждал нашей встречи. Собирался приехать в Даллас, но ты меня опередила.

Сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Его дыхание смешивается с моим, пространство между нами становится невыносимо тесным.

— Дождался?! Молодец, — срывается у меня, голос злой и колючий. — Награды не жди. А теперь отойди.

Поднимаю руку и упираюсь ладонью ему в грудь — резко, почти с вызовом. Но он даже не дрогнул. Тело — как камень под тонкой тканью худи — непробиваемое. Мои пальцы впиваются в мышцы, пытаясь найти хоть какую-то слабину.

— Я сам могу забрать свою награду, — говорит он тихо, и в этом голосе — не угроза, а обещание. Опасное. Обволакивающее.

Он наклоняется. Медленно. Намеренно. Губы почти касаются моих. Так близко, что я чувствую их тепло, их форму, даже не через прикосновение, а через воздух, наполненный напряжением, прошлым и чем-то невысказанным.

И в этот момент — будто не я управляю собой — рука сама взмывает вверх и прикрывает ему рот. Ладонь плотно, почти грубо, прижимается к его губам.

Он замирает. На мгновение — тишина. Только наше дыхание, переплетенное, прерывистое. А потом из-под моих пальцев вырывается тихий, хриплый смешок. Теплый, насмешливый, чуть удивленный.

Я не смеюсь. В моих глазах чистый, дикий испуг. Не от него. От себя. От того, как легко я снова оказалась в этом водовороте. От того, как я почти позволила ему поцеловать меня.

Он медленно отстраняется, но не уходит. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливается на глазах, на дрожащих ресницах, на пульсе, который прыгает у меня на шее, выдавая все, что я пытаюсь скрыть.

— Я не верю, что я тебе неприятен, — в его голосе — не вызов, а уверенность. Твердая, как сталь.

Я сглатываю, чувствуя, как ком в горле становится острее.

— Ты мне противен, Эйдан! Не «неприятен» — противен, — я фыркаю, с презрением скривив губы. — Ты вызываешь у меня тошноту. Так что не стой так близко. Не дыши на меня. И, ради всего святого, не называй меня «Ангелом».

Его челюсть сжимается, и я вижу, как вздуваются вены на его шее, пульсируя в такт учащенному сердцебиению. Глаза черные, без проблеска света, будто поглотили весь свет библиотеки. В них не просто злость. Ярость. Холодная, Обжигающая.

— Поосторожнее со словами, Ангел, — говорит он низким тоном. — Мы здесь одни. И я не гарантирую, что не трону тебя, если ты продолжишь так со мной разговаривать.

Его слова — как удар током. Не в тело. В память.

И вот я снова там.

В коридоре школы в Далласе.

Мама в своем потрепанном пиджаке, с папкой в руках, — она только что сделала Эйдану замечание за то, что он грубо ответил однокласснице. А он… он просто усмехнулся, скрестил руки на груди и сказал так, будто это была не школа, а его личная территория:

«Если продолжишь так со мной разговаривать, тебя вышвырнут отсюда».

Голос — холодный, уверенный. Как будто он уже знал, что это не угроза. Это — приговор.

Мама побледнела. Но не сказала ничего. Просто кивнула и повела Эйдана в кабинет директора.

Я помню, как стояла за стеклянной дверью кабинета и смотрела, как мама пытается что-то объяснить, а Эйдан, стоял рядом с ней, руки в карманах, с легкой усмешкой на губах. Директор даже не взглянула на него. Вместо этого она повернулась к маме и начала читать нотацию ей: за «неспособность держать порядок в классе», за «непрофессионализм».

А потом — приказала взять дополнительные часы.

Те самые часы, из-за которых мама перестала есть по утрам. Из-за которых она уходила из дома до рассвета и возвращалась, когда я уже спала. Из-за которых она так и не дошла до врача, несмотря на постоянные боли в боку и головокружения. Она молчала. Потому что не могла потерять работу. Потому что каждый доллар был потрачен на мое образование, на репетиторов, о которых я даже не просила, но она настаивала на их необходимости для моего будущего поступления в университет.