Майнеры

И в самом деле, Марго так увлеклась приготовлениями к рождению дочери невестки, что депрессия отошла на второй план и за долгое время у нее случилась почти полностью трезвая неделя.

«Нужен ребенок, нужен ребенок, нужен ребенок», – твердил про себя Виктор, но откуда могло взяться чудо? Ему никогда не иметь детей. Он боялся, что она сойдет с ума или что‑то в этом роде, если узнает правду.

Виктор спускался в подвал дома, открывал сейф, наливал полный стакан виски и смотрел на свой миллион, упакованный в плотные пачки. Он думал, можно ли за миллион долларов купить маленький орущий комочек. И приходил к выводу, что нельзя.

– Мы звонили Диме, хотели приехать к тебе все вместе, когда ты родишь, но он не берет трубку, – простодушным тоном продолжала Марго на записи, – наверное, на занятиях.

Когда же она сняла это видео? Света посмотрела на время. Видео от Марго пришло в пять часов вечера. Он мог быть на уроках или каком‑нибудь факультативе. Да, мог. Но мог и не быть.

Света отложила телефон. Сердце ее билось, и, если бы не дочка с лицом ангела, она, пожалуй, позвонила бы Ларину прямо сейчас, в семь утра, и спросила его, что все это значит. Где, черт возьми, его носило, когда она корчилась в родовых схватках? Она имела право знать, потому что в последнее время он стал сам не свой. Света понимала – он переживал, что не получается обеспечить семью, особенно в такой момент, – наверняка корил, изводил себя.

Она взяла телефон снова, хотела набрать СМС, начала писать, но тут заерзала дочка, и вместо длинной тирады она написала: «Доброе утро, мы уже не спим». Сфотографировала лицо малютки и нажала «Отправить».

Когда он получил сообщение, сразу понял, что она взбешена. Телефон лежал на пассажирском сиденье «вольво». Радио в машине играло старый хит группы «Самоцветы» «Не надо печалиться», и он подпевал, шевеля губами.

Автомобиль, миновав оживленную улицу, свернул в незаметный переулок, проскочил узкоколейку, потом довольно долго ехал вдоль еще голой лесополосы, пока не уткнулся в приземистое одноэтажное здание серого кирпича, с черно‑оранжевыми потеками из‑под ржавого карниза.

Он решил не выезжать из города – слишком опасно. Банда ГТА в Подмосковье поставила на уши все правоохранительные органы, машины досматривали вооруженные автоматами полицейские с собаками, кое‑где подтягивали армию – нечего и думать, чтобы проскочить с трупом в багажнике, завернутым в джутовый мешок.

На невзрачной табличке здания крупными буквами было написано: «Кремация животных», чуть ниже, на большом белом плакате, красными печатными буквами красовался прейскурант. «Животное свыше 60 кг – 8000 р.» – гласила третья снизу строчка.

Еще ниже болталась приписка с восклицательным знаком: «Захоронение трупов животных на территории Москвы и Московской области запрещено законодательством Российской Федерации».

Ларин позвонил в дверь.

Ночью он вспомнил, что пару лет назад отвозил кремировать немецкую овчарку родителей Светы по кличке Фрида, она скоропостижно умерла ночью с воскресенья на понедельник, он тогда обзвонил половину Москвы, пытаясь сообразить, куда деть ее труп. Проблему решил дворник, он и подсказал адрес, добавив, что город ему доплачивает за утилизацию мертвых животных, а он делится с владельцем крематория. От того требуется справка о кремации, на основе чего выплачиваются деньги. Выручку делят пополам.

Навстречу ему вышел старик неопределенного возраста, тот самый, что и два года назад. Кажется, его звали Миша.

– Что там у вас? – спросил он глухим безжизненным голосом, оглядывая «вольво».

– Ротвейлер, – сказал Ларин.

– Крупный?

– Килограммов шестьдесят.

– Сами дотащите? Мне надо глянуть.

– Он три дня пролежал на даче, воняет сильно, – сказал Ларин.

– Ничего, – ответил старик. – Такой закон. Вдруг там не ротвейлер, а что‑то другое…

Ларин ждал этот вопрос. И все равно почувствовал, как взмокли ладони.

– Пойдем, – сказал он. – В багажнике.

Старик подошел к машине, скрестил руки.

– Ну. Открывай.

Ларин нажал на кнопку, дверца распахнулась вверх, не спеша развязал мешок, из которого с глухим стуком вывалилась черная с подпалинами голова, по которой ползали жирные зеленые мухи. Он тотчас закрутил мешок веревкой.

Старик кивнул.

– Точно справишься? А то могу помочь.

– Да, – сказал Ларин. – Дотащу. Я уже был у вас.

– Немца привозили, – сказал старик.

– Точно.

– Ладно, я составлю акт, а вы, если знаете, куда нести, идите.

– Конечно, – ответил Ларин.

Старик удалился. Ларин снова открыл багажник, откинул полог черной ткани и достал мешок. Крематорий работал с семи утра, и, когда Ларин позвонил, он думал, что план может выгореть, если старик до сих пор там работает. Мертвую собаку он купил у коммунальщиков, отлавливающих бродячих животных, за три тысячи рублей. Те удивились, но вопросов не стали задавать.

– Плати и забирай хоть всех, – сказал мутный тип с порезанным лицом в черной кепке. – Мы еще наловим. Обычно выкупают живых, мертвых – впервые.

– В анатомичку нужно, – сказал Ларин.

Подхватив тело Поляка, Ларин прошел через проходную и свернул влево по дорожке. Здесь располагалось такое же приземистое здание бледно‑желтого цвета, из центра которого торчала высокая труба. С ее верхушки, прикрытой жестяным конусом от дождя, змеился бледно‑серый дымок.

Он вошел в помещение, слева стояли две каталки, поодаль располагались ниши печи крематория. Недолго думая, Ларин взгромоздил мешок на одну из тележек.

– Готовы? – услышал он и вздрогнул, старик подошел очень тихо.

– Да.

– Подвозите и загружайте на поддон.

Ларин подкатил телегу к печи, перетащил тело в мешке на покачивающийся поддон с высокими краями и рывком задвинул его внутрь. Помедлил, потом рывком закрыл стальную крышку на засов.

Возле печи располагалась допотопная панель управления с градусником, выключателем, красной выщербленной кнопкой «Старт» и черной, полностью стертой «Стоп».

Старик встал около печи.

– Какая здоровая собака, – он сделал неопределенный жест подбородком.

– Да, – сказал Ларин. – Большая. Могу доплатить за вес. – Он был готов сам нажать кнопку «Старт», лишь бы побыстрее начать процедуру кремации.

– Вроде не так воняет. Или я уже нюх совсем потерял.

Ларин промолчал, наблюдая за его движениями. Если вдруг Мише придет в голову еще раз проверить мешок, то… он не представлял, что будет.

Старик все медлил.

– А что с ним случилось?

– Соседи отравили крысиным ядом, спать мешал.

– Да, – сказал старик. – В последнее время часто привозят отравленных собак. Люди совсем озверели. – С этими словами он задвинул крышку печи и нажал кнопку «Старт».

– Прах будете забирать?

Ларин кивнул.

– Член семьи.

– Тогда придется подождать полчаса. – С этими словами старик вышел, а Ларин застыл на месте, наблюдая, как оранжевое пламя сочится сквозь многочисленные щели. Нестерпимая жара заставила его отойти, но он так и продолжал стоять рядом, словно боялся, что процесс внезапно остановится и из огненного ада выйдет горящая фигура человека, сжимающая в одной руке шприц, а в другой – отвертку.

Глава 16

Вечером, точнее, уже ближе к утру, после продажи автомобиля и последующих за этим событий, Ларину пришлось сказать сыну, что он ездил на позднее репетиторство к очередному малолетнему придурку с богатыми родителями. Олег знал, что отец ушел со старой работы на складе и в семье наступили суровые времена.

Сын переключал на телевизоре пустые каналы, делая вид, что, кроме этого важного занятия, его больше ничего не интересует.

– Уже почти три, – сказал он.

– Задержался на занятии, извини, телефон разрядился.

Олег кивнул и поковылял в комнату, – он понимал, что ни скейт, ни новый планшет ему не светят.

– А чего машины нет? – спросил он, кивая в сторону окна. Там, где обычно стоял «пежо», сейчас темнел кусок пустого асфальта.

– Сломалась, стучит справа, Мартин сказал, подшипникам хана.

– Ты ездил к Мартину? Мог бы и меня взять…

Дмитрий с ужасом подумал, что бы могло произойти, возьми он сына.

– Ты был на тренировке? Как прошло?

– Никак. На скамейке просидел. Я же тебе показывал скейт: тренер запретил на нем ездить.

Олег не стал ничего просить, намекать, как обычно делают подростки. Он просто опустил голову и отправился спать.

Дмитрий почувствовал себя беспомощным. В его сумке лежали деньги, в том числе и на скейт, но он застыл, глядя на отражение в зеркале серванта.

Спустя минуту Дмитрий вошел к сыну в спальню, тот лежал, повернувшись к стенке.

– Олег, – Дмитрий сел на краешек кровати, опустил руку на худое плечо. – Я знаю, что…

– Пап, – прервал его Олег. – Давай не будем. Не сегодня. Иди лучше спать. Тебе еще за ремонт машины чем‑то платить нужно.

Дмитрий почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза. Он хотел обнять, прижать к себе сына, сказать ему, что еще немного и… все будет. Осталось потерпеть совсем чуть‑чуть. Но он не смог этого сделать. Какая‑то стена встала между ними. Возможно, потому, что Дмитрий почти не видел сына, проводя все время в школе, с учениками на частных уроках или на складе.

Он убрал руку, поднялся и вышел, плотно прикрыв дверь.

Улегшись в одежде на диван, Дмитрий достал телефон, прокрутив сообщения за день.

«Что он хотел?» – подумал Ларин, когда перед СМС жены обнаружил послание брата. Вряд ли отказ работать вместе слишком его разозлил, но и упрашивать Виктор тоже не будет. Последнюю их встречу нельзя было назвать теплой, к тому же он наверняка тысячу раз пожалел, что показал, как выглядит гора денег. Миллиард… плотно запечатанный блок, похожий на обтянутый полиэтиленом палет тротуарной плитки или кирпича, только в десятки тысяч раз дороже – это последнее, что представлял себе Ларин, перед тем как уснуть.

Утром Ларин припарковал «вольво» в пятистах метрах от школы, в неприметном дворике. Прах Поляка он развеял неподалеку от крематория над маленьким ручьем, пробивавшим себе дорогу в сторону Москвы‑реки. Саму урну выбросил в промышленный контейнер для мусора, вряд ли будут там ее искать.

Он понимал, что все эти предосторожности, скорее всего, совершенно излишни: никто не станет устанавливать личность найденного на свалке тела, но… всегда существовала доля вероятности, что ретивый лейтенант все‑таки пробьет пальчики, всплывет фамилия, ведь границу он пересекал пару раз легально, значит, и отпечатки есть в базе. Дальше дело техники: по ориентировке могут установить, что видели похожего человека возле метро «Теплый Стан», со всеми вытекающими последствиями.

По пути к школе Ларин поймал себя на мысли, что взгляд рыскает по прохожим и школьникам в поисках Скокова. По пути он заскочил в фирму, продающую доски для катания, где выбрал самую дорогую и крутую марку – сумасшедшей расцветки аппарат «Хелло вуд». Ноги так и просились опробовать доску, перед глазами стояла недавно просмотренная серия «Назад в будущее», где Марти Макфлай выписывает кренделя, вцепившись в борт автомобиля. Скейт лежал в багажнике, который он тщательно пропылесосил, затем выскоблил чистящим средством на заправке.

В 11‑м «Б» алгебра стояла последним, шестым уроком. С одной стороны, шестой урок легче первого, потому что он – заключительный, с другой – ученики уже ни на что не способны от усталости, и ему остается выслушивать сальные шуточки Успенского по поводу вчерашнего выпуска «Дома‑2».

Ларин поднялся по школьным ступеням старого, дореволюционного здания школы. Поговаривали, что при царе Николае Втором тут располагалась охранка, что‑то типа сегодняшнего ФСБ, высокие пятиметровые потолки, сводчатые арки, лепнина, колонны на входе – здание выглядело монументально, но… состояние его, даже несмотря на статус исторического памятника, было плачевным. Стены осыпались, лепнина отваливалась, ступени внутри школы трескались и скалывались – школа разваливалась в буквальном смысле слова, и никто не обращал на это никакого внимания.

В дверях его встретила Надежда Петровна Комарова, высокая, одетая в строгий костюм, неопределенного возраста женщина, занимавшая должность под названием «вечный завуч». На данный момент, Ларин точно это знал, она пережила шесть директоров, поочередно сменявших друг друга на протяжении последних двадцати пяти лет. Надежда Петровна мечтала стать главной в школе, но ее… не назначали. Почему? Она и сама не знала. Такое встречается сплошь и рядом: человек, наиболее достойный и компетентный в той или иной деятельности, работает до пенсии, и никакая сила не может продвинуть его на последнюю ступень пьедестала.

– Дмитрий Сергеевич, здравствуйте! У вас урок через десять минут, опаздываете, голубчик.

– Почему опаздываю? Точно в срок, – ответил Ларин, разглядывая ее непроницаемое лицо с розоватыми румянами на щеках.

– А подготовиться, стереть доску, проветрить класс после предыдущего урока, цветы полить, в конце концов! – Она не отчитывала его, менторский, начальственный тон был ее обычным способом вести разговор. «Наверное, она и в комитете образования так общается. Понятно, почему ее не назначают», – мелькнула мысль у Ларина.

– У меня все расписано по секундам, – ответил он, чуть улыбнувшись.

– Стенгазета тоже расписана? – спросила она, показывая, что помнит каждую мелочь, запятую и каждый гвоздик в этой школе. Такую Скоков пранкерскими штучками точно не проведет.

Ларин рассчитывал сдать стенгазету вчера, эту проклятую стенгазету о бережливости, он обещал подсчитать с учениками 11 «Б», сколько деревьев можно спасти в масштабах одной школы, если перестать раскачиваться на стульях, вырезать на партах инициалы, а также иногда сдавать макулатуру, полученные сведения красочно изложить на двух листах ватмана, снабдив цифры понятными и доступными художественными образами. Но вчера – «клянусь прахом… я занимался другими делами, совсем другими».

– Обещаю… завтра, это мой прокол, – сказал он.

– Видите ли, Дмитрий, – начала она, и Ларин подумал, что цветы полить теперь точно не успеет. – Вы как будто игнорируете…

– …Надежда Петровна, простите, не успел. Каюсь. Жена рожает, я вчера…

Она слегка покраснела. Но только совсем чуть‑чуть, нисколько не почувствовав неудобства за бестактность, просто легкий укол. Румянец, выступивший на щеках, подсказывал, что у нее самой детей нет и собеседник, возможно, каким‑то образом знает об этом.

– Поздравляю, Дмитрий Сергеевич! Тогда, конечно, не спешите, но в ближайшее время… после того, как… вы же знаете, стенгазета нам нужна. А поручить больше некому.

«Придется Скокова просить», – подумал Ларин.

– Ну, бегите, а то цветы не успеете полить, – сказала Комарова, поправляя прическу.

«Везет кому‑то, – подумала она. – С другой стороны… столько мороки с этими детьми… и расходов. Никакой зарплаты не хватит. Интересно, как он справляется, ведь на зарплату учителя жить семье невозможно».

– Спасибо, Надежда Петровна, – ответил он.

Она проводила его взглядом до ступенек на второй этаж, покачала головой. «Хороший парень этот Ларин, жаль его – иметь такой потенциал и растрачивать впустую… Жаль».

Скоков заметил полу пиджака, мелькнувшего за колоннадой, когда Ларин уже скрылся на лестнице. «Раз на месте, значит, все нормально», – подумал он. Волнение немного улеглось. Математика последняя. Удивительно, но теперь Скоков ждал этот урок как никакой другой.

«Любые две прямые в геометрии Римана пересекаются», – подумал он. – Так и мы. Рано или поздно это должно было случиться».

Ларин открыл дверь в кабинет и, вместо того чтобы войти в кипящий, по обыкновению, рой учеников, оказался в прохладном, тихом классе. Пятый «Б», вопреки ожиданиям, являлся совершенно загадочным, необъяснимым, удивительным классом. Другое поколение, думал Ларин, оно другое даже по сравнению с одиннадцатым, этими прыщавыми детьми, у которых только и разговоров, что о выпивке и сексе.

Пятому классу ничего не нужно – апатичные, отстраненные, холодные и при этом умные. Он чувствовал, как иной раз у него на загривке шевелятся волосы от их ответов, совершенно поразительных, точных, словно высеченных в граните.

Иногда он давал им олимпиадные задачи, например, такую: «Проехав 1 км и еще половину оставшегося пути до почты, почтальону осталось проехать ¼ всего пути и еще 1 км. Чему равен путь почтальона?» Задача с виду легкая, но ее решение гораздо сложнее условия, и кого бы он ни вызывал к доске, неизменно получал правильный, словно запрограммированный ответ. С учетом того, что Ларин запрещал пользоваться планшетами и телефонами на уроках, подсмотреть решение было невозможно. Дети не выказывали ни малейшей радости по поводу правильного ответа, не огорчались неудачам, таковые, конечно, тоже случались. Странные двенадцатилетки вызывали у него чувство архаического, первородного страха.

Внезапно он вспомнил, что его сыну тоже вот‑вот исполнится двенадцать, и… «Олег тоже такой, – подумал Ларин, глядя на сосредоточенных, замкнутых, рассевшихся в абсолютной тишине учеников пятого «Б», – одинокий, гениальный, такой юный и одновременно… мудрый».

– Ответ – шесть километров, – не вставая из‑за парты, сказал Юра Наумов, маленький худенький мальчик, по комплекции соответствующий первокласснику. Не поднимая руки, ничего не вычисляя, – просто произнес правильный ответ.

Никто в классе и слова больше не произнес. Обычно, когда кто‑то выскакивает с ответом, сразу начинают склонять на все лады, обзывать, чуть ли не клеймить. Здесь же никто не повернул головы.

Ответ есть. Он верный. Кто‑то в этом сомневается? Нет.

«Наверное, эти… дети‑индиго пытаются привить мне комплекс неполноценности», – подумал Ларин.

Но ничего подобного. Никому из них и в голову не приходило выражать недовольство легкой (для них) школьной программой. Чем это объяснить? Тем, что многие (если быть точнее, то все), с двух‑трехлетнего возраста не расстаются с гаджетами и планшетами? Вполне может быть. Почти не общаясь между собой, они не испытывают друг к другу ни вражды, ни дружбы, ни злобы, ни радости – с одной стороны, проводить уроки в таких классах сродни отдыху на песчаном пляже, с другой…

Все эти мысли пролетели в голове Ларина, когда он, набрав воды из стоящей в углу десятилитровой пластиковой бочки, поливал пышные традесканции на стене между портретами Лобачевского и Евклида и несколько вечнозеленых филодендронов в горшках на окнах. Дети уже достали учебники, никто из них не выказал желание помочь, не отпустил сальную шуточку насчет того, что дядя поливает цветочки как тетя, а может быть, этот дядя и есть тетя. Или еще что‑нибудь в таком духе.

Последним на окне стоял сциндапсус с овальными листьями в беловато‑желтых точках. Ларин лил воду в горшок, когда оглушительный звонок чуть не сбил его с ног. Вода полилась через край, переполнила блюдце под горшком и тонкой струйкой устремилась на пол, где стоял рюкзачок Ани Москвиной. Она наблюдала, как темная лужица воды подбирается к черной коже рюкзака, но даже не шелохнулась. Ларин отодвинул рюкзак в сторону.

– Аня, – сказал он. – Это сциндапсус.

Она посмотрела на цветок, на струйку воды, вытекающую из блюдца, потом перевела взгляд на Ларина.

– Дмитрий Сергеевич, – услышал он ее голос. – Давайте начинать. Звонок прозвенел.

Глава 17

Между четвертым и пятым уроками они столкнулись в столовой. Ларин взял стандартный обед: пюре, котлету из птицы, салат из свежей капусты, чай с булочкой, Скоков отошел от раздаточной со стаканом сока. Ларин подумал, что у него нет аппетита, и хотел подойти, но Денис подсел к одноклассникам, что сразу же исключило любое общение. Они едва кивнули друг другу, никто не обратил на это внимания.

Шестой урок прошел в обычном для одиннадцатого класса режиме повышенного содержания скабрезных шуточек и взаимных подколов. Скоков с третьей парты пересел на последнюю и весь урок молчал. Обычно на уроках Ларина именно Скоков был заводилой, такое поведение было подозрительно и наводило тень на его амплуа беспредельщика.

Но к концу урока все стало на места. Пока класс изнывал, досиживая последние минуты урока, Скоков достал из полотняной сумки большого сизого голубя, чуть подержал упирающуюся в ужасе птицу в руках и выпустил ее прямо над головами остолбеневших одноклассников. Такого он еще не делал. Естественно, урок пришлось закончить: сизокрылый метался по классу в поисках выхода, девчонки орали, когда он задевал их прически жесткими крыльями, парни отворачивались, пряча глаза и отмахиваясь от летучего демона учебниками по алгебре.

– Аха‑ха, на Марьина бомба прилетела, – закричал кто‑то. Витя Марьин стал озираться, отыскивая, куда могла напакостить птица.

– На голову, дурень! На башку твою!

Ларин открыл окна, свежий весенний ветер пахнул внутрь. Голубь, метнувшись к стене, чуть не опрокинул горшок с вьющимся цветком, в следующий же момент, почуяв свободу, он ринулся в сторону окна и через мгновение взмыл высоко в голубое небо без единого облачка. Класс сгрудился возле окон, все щурились, руки тянулись ввысь, указывая на трепещущую точку.

– Вон он, вон, смотрите!

И Ларин вдруг понял – это мгновение больше никогда не повторится, мгновение, когда они стоят вместе, в едином порыве, почти дружные, почти дети, но уж не дети и, забыв обо всем, смотрят в голубую бесконечность.

Скоков сидел за дальней партой и улыбался. Ларин подмигнул ему. В этот момент прозвенел звонок, мгновенно разрушив хрупкую идиллию. Расталкивая друг друга, класс ринулся вон. Последний урок, тут не до приличий.

Ларин подошел к двери, запер ее на ключ, посмотрел на Дениса.

– Да, голубь – это круто. Спасибо, что не аист.

– Пожалуйста, Дмитрий Сергеевич. Я же знаю, как вас взбодрить.

– Это точно, ты знаешь.

– Как все прошло? Когда вы позвонили ночью, я чуть не обосрался от страха.

– Как планировал, так и прошло. Думаю, обойдемся без деталей, если ты не настаиваешь.

Скоков не настаивал.

Ларин не боялся говорить, хотя в каждом классе присутствовало обязательное видеонаблюдение, он легко научился его отключать, используя собственный телефон – просто блокировал соединение с веб‑камерой, когда ему было нужно. Ничего сложного, каждый может это сделать, если найдет в Интернете название модели и список ее ай‑пи‑адресов. В школе стояла самая дешевая система, взломать ее не представляло труда даже пятиклассникам.

– Как ваша жена? – спросил Денис.

Ларин поперхнулся. Скоков спрашивает про его жену? Это что‑то новенькое. С другой стороны, он дал Ларину в пользование (пока не получит права) «вольво» покойной тети.

– Спасибо. Все прошло отлично.

– Поздравляю! Как назвали?

Скоков говорил не вставая, с задней парты, и шум улицы почти полностью заглушал его голос.

Ларин задумался. Как назвали? Он понятия не имел.

– Радой хотели. Не знаю, как Светлана скажет…

– Нужно отметить такое событие…

– Нет. Сам не буду и тебе не рекомендую.

– Ладно… как скажете. Так что будем делать? Вы говорили про какую‑то идею в гараже, насколько я помню.

– Да. – Ларин помедлил. – И она очень простая. Пару дней назад меня вызывал директор по вопросу, который, помнится, интересовал и тебя в том числе.

Скоков вопросительно посмотрел на учителя.

– Ты спрашивал, почему я терплю Вадика Успенского и не прибью его или, в конце концов, не возьму у него деньги. Именно поэтому – терпеть не могу заглатывать крючок. Если ты на крючке, знай – только от рыбака зависит твоя жизнь. От его ловкости, проворности или… глупости. Я пошел к директору и сказал, что готов исправить Успенскому оценки. Но только при одном условии.

– Дайте предположить… Что его выгонят из школы и расстреляют на Ходынском поле?

– Нет. Хуже. Я устроюсь сторожем в нашу школу.

Скоков, раскачивающийся на задних ножках стула, чуть не свалился на пол, но вовремя ухватился за краешек парты.