Полная версия:
Пуля для президента. Джон Ф. Кеннеди
Это не просто слова учёного — это кредо архитектора MK-Ultra. Он верил, что хаос 60-х годов, протесты, наркотики, культура хиппи — всё это может быть оружием. Его задачей было превратить социальное движение в управляемый эксперимент. Есть и другая деталь. После убийств Мэнсона Уэст консультировал полицию Лос-Анджелеса. Именно он советовал не называть Мэнсона «продуктом экспериментов», чтобы «избежать паники и недоверия к науке». В те же годы он стал постоянным гостем киностудий — его приглашали консультировать сценарии о гипнозе, убийствах и массовой истерии.
Однажды он сказал продюсеру MGM:
«Люди любят истории об одержимости, потому что не знают, насколько это реально».
Его приглашали на ток-шоу, где он рассуждал о «опасности культов». Но ирония в том, что он сам помогал их создавать. В 1974 году Уэст направил в Министерство обороны документ под названием «Психиатрия как инструмент национальной безопасности». Там содержалось тревожное заключение:
«Массы нуждаются в эмоциональных стимуляторах, чтобы подчиняться. Телевидение, наркотики, страх и культ — эффективные инструменты. Мы стоим на пороге новой эры — психологического управления цивилизацией.»
Отчёт попал в руки комиссии Конгресса лишь через 20 лет, после его смерти. Ни один из пунктов так и не был опровергнут.
Мир запомнил Мэнсона как убийцу, Руби — как фанатика. Но за каждым из них стоял человек, который считал человеческий разум просто лабораторией. Доктор Уэст не нажимал курок, не писал манифестов и не стоял у алтарей культов. Он создавал условия.
«Когда ты научился ломать волю одного человека — ты можешь управлять миллионами. Нужно только подобрать правильный триггер», — Луис Джоллион Уэст, неопубликованная лекция для ФБР, 1971 год.
И если верить архивам, эти триггеры давно найдены. Один и тот же психиатр связан с главными фигурантами двух крупнейших американских трагедий — убийства Кеннеди и убийств в доме Тейт. В обоих случаях на поверхности — безумие, но за ним — контроль и обработка сознания. Уэст был не просто врачом. Он был оператором системы, которая тестировала, насколько далеко можно зайти в управлении человеческим поведением. А Руби и девушки Мэнсона — лишь разные стадии одного и того же эксперимента.
Глава: «Вторая смерть в прямом эфире»
«Я был частью спектакля, о котором я не знал… Мне Я должен был убрать его, и я это сделал». — Джек Руби.
После убийства Ли Харви Освальда Джек Руби был приговорён к смертной казни и вскоре он оказывается в тюрьме округа Даллас. Там он начинает вести себя странно: жаловаться на преследование, говорить, что «всё это часть большого заговора» и что его просто использовали. В беседах с адвокатами Руби повторяет:
«Я был частью спектакля, о котором я не знал… Мне словно сказали, что я должен убрать его, и я это сделал».
В интервью журналу Esquire он скажет загадочную фразу:
«Мир никогда не узнает правды о том, что произошло с нашим президентом. А мои уста будут закрыты навсегда».
Вскоре они действительно будут закрыты навсегда но пока, пока Руби продолжает намекать что за убийством стоят «люди наверху» — спецслужбы, чиновники, возможно мафия. Он продолжает повторять журналистам и посетителям:
«Если бы я рассказал всё, никто бы мне не поверил. И меня бы уже давно не было. Я должен был убрать Освальда. Но я не знал всей игры, я просто не знал…»
Странное поведение и эмоциональные всплески, частые вспышки гнева и слёз, необъяснимые эпизоды паники. Он требует встречи с журналистами, но потом вдруг отказывается говорить с ними. Он начинает придумывать версии событий, он смешивает правду и фантазию, иногда уверяет, что «кто-то наблюдает за ним через стены». Он путается в своих показаниях и плачет.
Адвокаты пишут в отчётах:
«Руби явно подвержен психологическому давлению. Он будто знает что-то опасное но боится, что его слова станут смертельными для него.»
Руби несколько раз умоляет перевести его из Далласа в Вашингтон, заявляя, что только там он сможет рассказать «всю правду» Конгрессу и чувствовать себя в безопасности.
Из стенограммы комиссии Уоррена, 7 июня 1964 года:
«Я хотел бы, чтобы вы увезли меня в Вашингтон, потому что там я смогу всё рассказать. Здесь я не могу. Всё, что я говорю здесь, не имеет смысла. Моя жизнь в опасности. Если вы увезёте меня, я скажу правду».
«Вы здесь ничего не понимаете. Я нахожусь в Далласе, и они могут сделать со мной всё, что угодно. Если вы меня не заберёте, вы никогда не узнаете всей правды».
«Наш народ никогда не узнает настоящей правды о том, что произошло с нашим президентом. Моя жизнь уже не имеет значения. Но если вы увезёте меня, вы спасёте не только меня но и нашу страну».
Руби утверждает что в Далласе он под угрозой, повторяет что «здесь всё схвачено» и его либо убьют, либо не дадут говорить, он твердит что только в Вашингтоне у него появится возможность раскрыть заговор. Он намекает, что за убийством Кеннеди стоят другие люди и что Освальд, и его собственный выстрел — это часть большой комбинации. Но ему отказывают. Комиссия Уоррена и власти не воспринимают его заявления всерьёз. Его заявления расценивают как паранойю или манипуляцию. К тому же перевод в Вашингтон выглядел бы признанием, что его слова о «заговоре» имеют вес. Озвучена формальная причина:
«Вы уже находитесь под стражей в Техасе, суд приговорил Вас там, и для перевода нет правовой основы.»
В итоге Руби так и остаётся в Далласе. В 1966 году у Руби внезапно обнаруживают агрессивный рак лёгких, который быстро даёт метастазы в мозг. Врачи отмечают, что болезнь развилась «аномально стремительно». Наряду с болезнью Руби стал часто жаловаться на головные боли и потерю памяти, хотя до тюрьмы таких симптомов у него не наблюдалось. Журналисты и адвокаты замечают, что он иногда кажется «не в себе». Многие корреспонденты считают, что поведение Руби объясняется страхом. Некоторые журналисты утверждают, что Руби получает письма, визиты, намёки — которые заставляют его вести себя осторожно или театрально. Сторонние наблюдатели называют его «символом всей игры за кулисами». 3 января 1967 года Руби умирает в тюремной больнице, так и не раскрыв информации. Но его странная смерть не была единственной. К Руби в тюрьму приходили журналисты и репортёры, они интересовались, записывали, задавали вопросы. Одной из них была Дороти Килгаллен — известная нью-йоркская журналистка, светская обозревательница и телеведущая. Она имела связи в политических и артистических кругах, умела добывать информацию, до которой другие не дотягивались. После убийства Джона Кеннеди Килгаллен почти сразу заняла позицию публичного скептика. В своей колонке она писала:
«Я не верю, что Ли Харви Освальд действовал в одиночку. И я не верю, что американской публике говорят всю правду».
Это была не риторика. В отличие от большинства журналистов, переписывавших пресс-релизы, Килгаллен начала самостоятельно работать с источниками. Она присутствовала на слушаниях комиссии Уоррена, фиксировала противоречия, делала пометки, которые не публиковала. Но ключевым событием стало интервью с Джеком Руби — человеком, который застрелил Освальда в прямом эфире. Дороти Килгаллен была единственной журналисткой, которой разрешили личную беседу с Руби в тюрьме округа Даллас. Не агентам ФБР. Не членам комиссии Уоррена. Ей. После встречи она написала:
«Джек Руби не безумец. Он напуган. И он знает, что его жизнь не имеет значения».
В частных разговорах — по свидетельствам друзей — Килгаллен говорила ещё жёстче:
«Руби сказал мне то, что не осмелился сказать комиссии. Освальд был устранён. Я знаю кто убил нашего президента».
Она утверждала, что Руби говорил о покровителях, намекал на давление, на участие людей, чьи имена нельзя было произносить вслух. После интервью Килгаллен открыто заявила, что комиссия Уоррена лжёт или умалчивает ключевые факты. И с этого момента она стала неудобной.
В 1964—1965 годах тон американских СМИ резко меняется. Любой, кто сомневается в «одиночке Освальде», объявляется истериком, конспирологом, психически нестабильным. Килгаллен в прессе начинают описывать как: «эмоциональную», «уставшую», «женщину с проблемами». Это классическая схема дискредитации свидетеля. Между тем она готовила книгу об убийстве Кеннеди. Об этом знали её редакторы. Об этом знали близкие. Она говорила: «Когда всё будет опубликовано, страна будет шокирована». Но эта книга так никогда и не выйдет.
8 ноября 1965 года Дороти Килгаллен найдут мёртвой в её квартире на Манхэттене. Официальная версия: случайная передозировка алкоголя и барбитуратов. Килгаллен будет обнаружена в постели, в которой она никогда не спала. По свидетельствам семьи и близких, Дороти всегда спала в другой комнате. Но в ночь смерти она оказалась аккуратно уложенной, без признаков борьбы. Она будет полностью одета, в дневной одежде, что противоречит версии о «случайной передозировке перед сном». На Дороти будут обнаружены очки для чтения, которые, по словам её близких и коллег, она никогда не носила так как Килгаллен пользовалась контактными линзами и не имела привычки держать очки у кровати. Этот факт будет зафиксирован, но никак не объяснён в официальных отчётах. Рядом с телом лежала книга, которую Килгаллен не читала и не держала у своей кровати. Эта книга вообще не входила в круг её интересов, и близкие утверждали, что Дороти не начинала и не планировала её читать. Книга выглядела как реквизит — предмет, призванный создать иллюзию «обычного вечера перед сном». Один из самых тревожных фактов: на Килгаллен был парик. В обычной жизни она никогда не ложилась спать в парике, более того, близкие утверждали, что дома, вне публичных мероприятий, она его практически не использовала. Парик на голове мёртвой женщины — это не бытовая деталь. Это след инсценировки. Рядом с телом нашли препараты, которые не были ей назначены. По словам её лечащих врачей, она не принимала данный тип барбитуратов. Количество алкоголя, указанное в отчёте, не соответствует состоянию опьянения, в котором её видели свидетели за день до смерти. Полного судебно-медицинского вскрытия не проводилось. Токсикологические анализы были ограничены. Некоторые образцы — утрачены. И главное: исчез блокнот Килгаллен с записями по делу Кеннеди и интервью Руби. Семья и коллеги утверждали что блокноты всегда находились рядом с ней. По показаниям свидетелей в квартиру входили посторонние и что порядок вещей был нарушен, часть бумаг отсутствовала. Это произошло до того, как материалы были официально зафиксированы. Пропало именно то, что имело ценность не личную, а политическую. Смерть Килгаллен будет официально признана случайной передозировкой алкоголя и барбитуратов. Но главные противоречия так и останутся без ответов. Умерли или замолчали другие свидетели. Совпадение? Не думаю. Здесь факты выстроены в линию и эта линия ведёт к выводу, который Америка до сих пор не готова признать: правда об убийстве президента была опасна не только для государства — но и смертельна для тех, кто к ней приближался. Дороти Килгаллен подошла слишком близко. И за это заплатила жизнью. Власти Нью-Йорка на протяжении десятилетий отказываются пересматривать дело Дороти Килгаллен, несмотря на повторные запросы журналистов, исследователей и семьи. До сих пор официальная позиция властей Нью-Йорка: «Дело закрыто».
Глава: «Пешка в чужой игре»
«Я просто подставной» — Ли Харви Освальд.
Ли Харви Освальд появился на свет 18 октября 1939 года в Новом Орлеане, в семье, где с самого начала царил хаос. Его отец умер за два месяца до рождения сына, мать — Маргарет — была жесткой и холодной женщиной, не способной дать ни любви, ни стабильности. Одинокая мать после смерти мужа слабо контактировала с детьми эмоционально. По воспоминаниям соседей, она редко проявляла ласку или внимание к Ли:
«Она никогда не обнимала своих детей, не хвалила их. Казалось, для неё они были скорее обязанностью, чем радостью» — свидетель (архивные интервью)
Дети воспитывались строго, с акцентом на дисциплину и послушание, что для Ли, чувствительного и замкнутого ребёнка это воспринималось как холодность. Маргарет постоянно меняла место жительства и работу, стремясь обеспечить семью, но при этом требовала от Ли и братьев самостоятельности с раннего возраста. Психологи, анализировавшие её воспитание, отмечали:
«Её стиль был авторитарным, дистанцированным. Она контролировала поведение сына, но эмоционально от него отстранялась» — заключение доктора Хартогса, 1953 г.
Ли с юных лет ощущал себя «одиноким», а требования матери воспринимал как давление, что усиливало его замкнутость. Биографы и психологи считают, что именно холодность и строгость матери формировали у Ли чувство отчуждения, неспособность доверять людям и желание действовать независимо. Эта черта позже сыграет ключевую роль в его жизни. Подросток обратится к радикальным идеям и будет искать собственные пути решения конфликтов с миром.
«Маргарет была женщиной эмоционально отстранённой. Её дети росли в тени дисциплины и нехватки тепла» — Р. Сикорски, «Oswald’s Tale».
В школьных записях Освальда: «замкнутый, склонен к фантазиям, проявляет агрессию при малейших конфликтах».
12 лет. Он направлен на психиатрическое обследование в Youth House в Нью-Йорке после жалоб соседей на угрозы ножом. Заключение звучало как предвестие будущей катастрофы: «Эмоционально незрелый, склонен к изоляции и уходу в собственный мир. Возможно, латентная психопатия».
13 лет. Он направлен в Дом для трудных подростков в Нью-Йорке. Психолог доктор Хартогс составляет заключение, в котором отмечает: «13-летний мальчик с хорошими умственными способностями, но с хроническими прогулами, что привело его в Дом для трудных подростков. Выявлены легкие неврологические нарушения и психоз. Диагноз: нарушение личности с шизоидными чертами и пассивно-агрессивными тенденциями». National Archives
Доктор Хартогс настоятельно рекомендует, чтобы Освальд прошел лечение в детской консультационной клинике, а его мать получила психотерапевтическую помощь. Но этого не происходит. Ли часто избегает контактов с одноклассниками и преподавателями. Учителя описывают его как замкнутого, не склонного к общению
«Он не хотел иметь друзей и не любил разговаривать с людьми». National Archives
«Мать и сын имели схожий взгляд на мир; оба ощущали себя жертвами, изолированными и окруженными людьми и государственными учреждениями, которые не понимали их особое место в мире». History News Network
15 лет. Освальд начинает интересоваться социализмом. В своем дневнике он пишет: «Я искал ключ к своему окружению, и тогда я обнаружил социалистическую литературу».
В морской пехоте его сослуживцы вспоминали странное увлечение марксизмом и холодную отстранённость. Один сослуживец позже скажет:
«Он всегда был один. Читал „Манифест“ Маркса и молчал. Когда стрелял на учениях, было чувство, что он стреляет не в мишень, а во что-то внутри себя».
19 лет. После увольнения из Корпуса морской пехоты США в сентябре 1959 года, Ли Харви Освальд решает покинуть страну. Он отправляется в Европу, а затем в Советский Союз, где намеревается остаться на постоянное место жительства. 16 октября 1959 года Освальд прибывает в Москву. Он сразу же подаёт заявление о предоставлении советского гражданства. В интервью с представителями советских властей он заявляет, что является коммунистом и желает жить в Советском Союзе. Но 21 октября 1959 года Освальду сообщают об отказе в предоставлении гражданства. В ответ он совершает попытку самоубийства, порезав себе запястье. Советские власти помещают его в больницу, где он проходит психиатрическое обследование. После лечения Освальд отправляется в Минск, где устраивается работать слесарем на завод «Горизонт», производящий телевизоры и радиотехнику. Ему предоставляют квартиру и ежемесячную денежную помощь.
В своём дневнике он пишет: «Советская система лучше, чем Америка. Здесь люди ценят труд и равенство. Я хочу быть частью этого мира, а не мира, который меня отверг.»
«Освальд был устроен на работу, ему предоставили квартиру, несмотря на то, что он официально не был гражданином. Это стандартная практика для иностранцев, которые хотели интегрировать.» — из архива КГБ. Минск 1960.
«Он был наблюдаем и, конечно, идеальный объект для тестирования лояльности. Но факта вербовки нет.» — Джеймс Уилсон, биограф Освальда.
1961 год, март. 19 лет, Ли Харви Освальд знакомится с Мариной Прусаковой, студенткой фармацевтического факультета из Ленинграда, на танцах в Минске. Через шесть недель, 30 апреля 1961 года, они женятся. Их брак регистрируется в доме её дяди, который работал в советской контрразведке. И это интересный факт.
В интервью Радио Свобода, Инесса Яхель, знакомая семьи, вспоминала: «Освальд говорил о Кеннеди всегда очень положительно» (Радиосвобода Европы/RadioLiberty)
Это свидетельствует о том, что в период их знакомства и раннего брака Освальд не высказывал негативных мнений о президенте США. В одном из писем родителям в 1961 году, Освальд пишет:
«Я живу здесь, но не чувствую себя своим, не чувствую что я дома. Люди приветливы, но моя жизнь контролируется со всех сторон. Иногда мне кажется, что я просто игрушка в руках этой системы». — Ли Харви Освальд, письмо родителям, Минск, ноябрь 1961 г.
В письме к друзьям он описывает семью и работу: «Марина хорошая девушка, она заботится обо мне, но мы живём под постоянным наблюдением. Работа на заводе скучна, хоть и стабильна. Я думаю о будущем, о том, куда мне двигаться дальше». — Ли Харви Освальд, Минск, декабрь 1961 г.
В июне 1962 года, после длительных бюрократических процедур, Освальд и Марина с дочерью покинули Советский Союз и прибыли в США, где их жизнь продолжалась под пристальным вниманием прессы и властей.
В январе 1963 года Освальд пишет другу: «Возвращение в Америку — странное чувство. С одной стороны, свобода, с другой — ощущение, что все знают, кто я, и наблюдают за каждым шагом». — Ли Харви Освальд, письмо другу, 1963 г.
Он также упоминает жизнь с Мариной: «Марина и дочь — моя семья, но я чувствую себя чужим везде. Кажется, что моя жизнь была сценарной, как фильм, в котором я не знаю своей роли». — Ли Харви Освальд, личные заметки, 1963 г.
В дневнике он пишет: «Я одинок. Везде чужой. Никто не понимает, что я чувствую. Даже мои мысли кажутся чужими. Моя жизнь слишком мала, слишком незначительна. Я должен что-то сделать, чтобы быть услышанным.»
США. Когда Освальд вернулся в Америку с женой в 1962 году, вместо того чтобы попасть под жёсткий допрос, он получил достаточно мягкий приём. Его почти не преследовали ни ФБР, ни ЦРУ, хотя сам факт «возвращения перебежчика» должен был вызвать серьезное расследование. Более того, его оставили на свободе, хотя за меньшие вещи людей сажали. Это могло быть связано с тем что он мог одновременно находиться «под крылом» обеих систем — КГБ в СССР и спецслужб США после возвращения. Вопрос в том, кто его в итоге использовал как пешку, а кто — «сжёг», чтобы убрать следы. В СССР его окружает племянница сотрудника органов, в США — слишком мягкая реакция спецслужб. Совпадение? Сухие строки рассекреченных архивов иногда звучат громче любой теории. Вот как ЦРУ в 1960-х формулирует свою позицию. ЦРУ, служебный меморандум:
«Ли Харви Освальд не был связан с ЦРУ в качестве агента или в каком-либо ином качестве».
Формально отрицание. Но само наличие отдельного 201-файла говорит об обратном — он был объектом пристального внимания.
ФБР, итоговое заключение после 25 000 интервью: «Освальд действовал один».
Фраза, которая больше похожа на приговор, чем на результат расследования.
Советский отчёт из Минска: «Освальд работает на заводе, женат на Марине Прусаковой».
Сухая регистрация, но именно этот брак связывает его с людьми, близкими к КГБ. Обе системы — советская и американская — держали Освальда в поле зрения. Но вопрос, был ли он пешкой или агентом? В этой игре Освальд мог быть одновременно объектом двух разведок. Но кто в итоге использовал его последним? И кто выключил свет, когда партия подошла к концу?
Сентябрь 1963 года. Освальд отправляется в Мексику, где посещает кубинское консульство. Он пытался получить визу для поездки на Кубу, но сталкивается с бюрократическими препятствиями.
«Освальд посетил кубинское консульство в Мехико 27 сентября 1963 года и снова 28 сентября» — из отчёта ЦРУ
В консульстве Освальд заявляет, что намерен поехать на Кубу, а затем в Советский Союз. Однако кубинские дипломаты сообщают ему, что для этого ему необходимо получить разрешение от советских властей.
«Освальд заявил, что его конечная цель — Советский Союз, и что он хочет поехать через Кубу» — из отчёта ЦРУ
Несмотря на попытки, Освальд не может получить визу для поездки на Кубу. Это разочаровывает его, и он возвращается в США, не достигнув своей цели.
«Освальд не смог получить визу для поездки на Кубу и вернулся в США» — из отчёта ЦРУ
Некоторые исследователи предполагают, что Освальд мог поддерживать связи с кубинским режимом. Однако доказательства этой теории остаются спорными и недостаточными.
«Некоторые исследователи предполагают, что Освальд мог поддерживать связи с кубинским режимом» — из статьи The Washington Post
«Мотивы Освальда для поездки на Кубу остаются неясными» — из статьи The Washington Post
Сан-Франциско — «US Radar». Освальд кратковременно работает в фирме, связанной с электроникой и радиоприборостроением. Однако его пребывание там было недолгим: нестабильность и отсутствие карьерного роста заставляют его искать другие варианты.
«Он вернулся в Америку с мечтой, но оказался человеком без стабильной работы, без друзей, с идеями, которые мало кто понимал» — исследователь Роберт Эдвардс.
Затем Даллас — Техасское школьное книгохранилище. В 1963 год. Освальд устраивается на склад учебников, где выполняет сортировку и упаковку. Коллеги отмечают его замкнутость и скрытность:
«Он был тихим, замкнутым, почти незаметным среди коллег. Никто не мог предположить, что этот скромный складской работник окажется в центре трагедии всей страны» — историк Майкл О’Брайен.
«Освальд казался обычным работником, но он всегда держался обособленно, не поддерживал дружбы, почти не разговаривал» — свидетель с Texas School Book Depository.
«Он выполнял работу ровно так, как требовалось, не проявляя инициативы. Но при этом создавал впечатление, что мыслит глубоко и скрытно» — журналист Джон Марлоу, Washington Post.
