Истинный Путь

— Поспевайте, гниды, — рычит один из «Белых». Высокий, жилистый, с тонкими губами и глазами-стекляшками. — Сегодня Господь смотрит особенно придирчиво.

«Господь» стоит на крыльце церкви, опершись о косяк. Виктор Лэйн — в длинной светлой рубахе, борода аккуратно расчесана и блестит от масла. Он улыбается, наблюдая, как мы суетимся вокруг, как муравьи, которым капнули меда.

Котел начинают наполнять светло-золотой жидкостью. «Японка» — женщина с узкими глазами, заведующая кухней, — выливает туда ведро за ведром. Того самого сока, из маленьких сладких яблок из «Райского сада».

Запах сводит с ума. Густой, приторный. В нем уже чувствуются травы и что-то еще — горькое, щекочущее нос. Мы знали, что туда добавляют «лекарства», но нас никто не посвящал в точный рецепт.

Я пытаюсь отойти подальше, но меня тут же одергивают.

— На место, — шипит кто-то из «Серых». — На краю, но чтобы видела. В следующий раз твоя очередь учиться.

«В следующий раз» на ранчо всегда звучит как приговор.

Нас, «Черных», выстраивают по краю площади, вплотную к ограде. Земля под ногами серая, разбитая, как старая кожа.

Люди стекаются к котлу.

Женщины в серых, белых, черных рубищах, мужчины с устало опущенными руками, дети, которых подталкивают в спины, если те замедляются.

Воздух постепенно начинает вибрировать.

Не от грома — от голосов. Молитвы, шепот, приглушенные всхлипы смешиваются и становятся одним гулом, похожим на рой пчел, запертый в жестяной коробке.

Звон колокола рвет этот гул.

Все замирает.

Дверь домика Музы распахивается.

Одна она выйти не может. Ее поддерживают двое «Белых». Лицо осунувшееся, под глазами темные полумесяцы. Волосы распущены, в них вплетены желтые ленты, местами перепачканные бурым. Рубище висит мешком, на животе угадывается след тяжести, с которой она совсем недавно ходила. Но она держит голову высоко. Каждый шаг оставляет на земле влажный след — не от росы.

Шепот вокруг сгущается.

— Благословенная…

— Сосуд…

— Господь избрал ее…

Муза поднимает голову.

Глаза у нее…

Слишком большие — не от красоты, от расширенных зрачков, почти съевших радужку. Они сияют. Не радостью — лихорадкой. Как будто где-то внутри у нее горит лампа, которая вот-вот лопнет.

Она улыбается.

Улыбка слишком широка для лица.

За ней выходит Виктор. В руках черный сверток. Ткань в нескольких местах блестит влагой. Сверток шевелится. Еле заметно. Как будто внутри кто-то вслепую ищет край.

Я вытягиваюсь на цыпочках, пытаясь разглядеть. Сердце стучит не в груди, а где-то в горле.

— Дети мои, — голос Виктора разносится над площадью легко, как дым. — Сегодня день великой радости и великой жертвы.

Он подходит к котлу, чуть приподнимает сверток.

— Эта женщина, — смотрит на Музу, — приняла в себя грех Жадности. Она носила его девять месяцев. Оберегала своим телом, кормила своей кровью.

Отец улыбается ей мягко, почти нежно.

— И сегодня она отдает его нам. Чтобы мы стали чище.

Муза смотрит на него, как люди смотрят на солнце: жмурясь от боли, но не в силах отвести взгляд.

Виктор опускает сверток на край алтаря — грубо сколоченного стола рядом с котлом. Разворачивает ткань.

В этот момент все перестали дышать. Даже ветер как будто стих.

На секунду я вижу маленькую сморщенную мордочку. Нос кнопкой, рот открыт в беззвучном крике.

Что-то внутри меня сжимается в комок.

«Сосуд греха», — шепчет толпа.

— Муза, — громко говорит Виктор, — ты готова отдать самое дорогое?

Она кивает, любовно касается маленькой ножки, а потом снова переводит обожающий взгляд на Отца. Губы дрожат, но слез нет. Женщина подходит к котлу. Кожа у нее на лице становится почти прозрачной, по виску скатывается капля пота.

Один из «Белых» протягивает ей нож.

Нож старый. На лезвии темные пятна, которые никто не старался оттереть до конца.

— Пролей свою кровь в котел, — говорит Виктор ласково. — Чтобы твое очищение стало нашим спасением.

Муза поднимает левую руку. Пальцы дрожат, но нож она держит сама. Прижимает лезвие к ладони и ведет. Кожа раскрывается, как мягкая корка теплого хлеба. Кровь выходит сразу. Густая. Алая. Порочного цвета греха.

Первая капля падает в сок.

Вторая.

На поверхности появляются алые круги. Они растекаются, завиваются тонкими змейками и исчезают в золотом.

Виктор берет большую медную чашу и что-то еще.

Глаза у него блестят.

Он возвращается к алтарю. К ребенку.

— Кровь плода греха, — произносит он. — Кровь, что очищает.

То, что происходит дальше, я не вижу, только слышу. Этого хватает, чтобы до сих пор иногда просыпаться с криком.

Виктор снова подходит к котлу.

В его руках больше нет ребенка. Только чаша. Жидкость в ней темная, почти черная. Он выливает ее в сок.

Светлое золото в котле мутнеет, становится цветом разбавленной крови.

Женщина рядом начинает плакать от счастья. Я вижу, что она не одна такая.

— Пейте.

Широкие рукава его рубахи, как крылья, взмывают вверх, по площади проносится восторженный гул.

— Слава…

— Благословен…

— Господь…

Котел становится центром.

К нему тянутся руки. Жадные, дрожащие. Я вижу, как губы впиваются в кружки, как жидкость стекает по подбородкам. Кто-то пьет, захлебываясь, будто боится, что отнимут. У кого-то по щекам текут слезы. Кто-то смеется тонко, на срыве.

Нам, «Черным», чаш не дают.

Когда шум утихает, Муза стаскивает с себя мятое рубище. Под ним только кожа. Белая, натянутая, с пятнами темных родинок. Женщины вокруг мычат, мужчины переходят на низкий напев.

Муза стоит рядом с котлом. Ее качает. Кровь все еще течет с рассеченной ладони — тонкой струйкой, капает на доски постамента. Лицо меловое, губы бледные, глаза… Глаза горят. Она смеется. Тем самым прозрачным, безумным смехом человека на карусели, который еще не знает, что через минуту его вывернет наизнанку.

Виктор что-то шепчет ей на ухо, гладит по щеке. Потом отстраняется и кивает в сторону позорного столба.

Ее обливают из большого сосуда светло-золотой жидкостью. Она кружится, подставляя под струю обнаженную грудь, выгнутую спину. Смеется, захлебываясь.

Подходит к столбу сама. Обнимает его.

Ее обматывают цепями. Руки, ноги, туловище. На всякий случай.

Факел приносят молча.

Я не запоминаю, кто подносит огонь. Только то, как пламя сначала лениво облизывает ее ступни, потом ползет выше.

Виктор стоит рядом.

Он смотрит не мигая. На его лице — не святость и не скорбь.

Экстаз.

Он выглядит так, будто присутствует при самом прекрасном зрелище в своей жизни.

Сначала Муза смеется.

Потом кричит.

Громче звучит песня. Женщины вокруг поднимают голоса, чтобы заглушить этот новый звук. Но крик все равно прорывается — сквозь мелодию, сквозь молитвы, под кожу.

Муза кричит, пока голос не срывается. Потом она только хрипит. Рот открывается, как черная дыра. Кожа обугливается, отходит лоскутами. Огонь добирается до волос. Желтые ленты вспыхивают разом, скручиваются от жара.

— Вознесение, — шепчут вокруг.

Я стою на самом краю площади, ступнями в холодной липкой грязи, с дымом горящей плоти в легких и одной мыслью:

«Если для них это — очищение, то каким должен быть ад?»

__________________________________________________

— Анна? — голос Райана прорезал дым воспоминаний. — Ты здесь?

Я моргнула.

Комната вернулась — белый потолок, серый стол, бумаги, фотографии. Запах кофе и табака, а не крови и яблок.

Горло сжалось так, будто я все еще дышала тем дымом.

— Да, — голос был хриплым. — Я… просто вспомнила один… не очень приятный момент.

Райан смотрел на меня так, будто хотел определить по цвету кожи, насколько я близка к обмороку.

— Ты побледнела, — констатировал он. — Воды?

— Да, — кивнула я. — Спасибо.

Он встал, налил мне из кулера в пластиковый стакан. Я взяла его, но пить не стала. Просто держала. Теплый кофе в одной руке, холодная вода в другой. Баланс.

— Итак, — собралась я, — у нас есть минимум две женщины, похищенные, удерживаемые, обескровленные и убитые с ритуальным антуражем, перекликающимся с практиками культа, который официально мертв двадцать лет как.

Снова посмотрела на фотографию Марка.

— И один мужчина, убитый иначе. С другой динамикой. Он не вписывается в эту линию.

Никто не стал меня перебивать, каждый пытался понять, откуда расхождение.

— Если это один и тот же убийца, — продолжила я, — он либо начал с женщин, а потом решил… сделать исключение для Марка. Либо сначала убил Марка по какой-то личной причине, а затем осознал, как удобно можно спрятать свои преступления за религиозным фасадом, решил сесть на хвост религиозному фанатику, который захотел поиграть в сумасшедшего инквизитора.

— А его не могли убить за то, что он помешал убийце? Может, «гнев» испытывал этот Инкизитор, а не Марк? — уточнил Райан.

Я кивнула, снова взглянула на фотографии Миранды и Сандры.

— Здесь, — постучала пальцем по фото Миранды, — чувствуется система. Время удержания. Подготовка. Подбор стихов. Это не вспышка. План.

Перевернула снимок Марка белой стороной вверх, не в силах выдержать пустых черных провалов вместо глаз.

— Тут слишком много личного. Гнев. Ярость. Презрение. Отрезанные кисти. Над девушками так не измывались.

Я снова коснулась пальцами оранжевой и красной лент. Мы с Райаном встретились взглядами.

— На теле Марка нет следов удержания, — напомнила. — Ни веревок. Ни повреждений от долгого сидения.

— Нет, — подтвердил он. — Только небольшие старые синяки. Потом следы от удушения. И все.

— Тогда, — сказала я, — у вас, возможно, две параллельные линии, которые кто-то очень старается смешать. Чтобы мы шли не туда.

Я перевела взгляд на даты.

Миранда — примерно 7 января.

Сандра — примерно 28 февраля.

Марк — 20 марта.

Мурашки побежали по коже.

— Если тут есть ритм, то до следующей жертвы не так много времени.

Вдохнула.

— И если наша гипотеза верна, — добавила я, — у нас уже есть Лень, Чревоугодие, Гнев.

— Остаются, — тихо перечислил Райан, — Похоть, Жадность, Зависть, Гордыня.

— Если кто-то действительно воспроизводит систему и этот кто-то — бывший ученик «Истинного Пути» … — я сглотнула. — Моя сестра — слишком лакомый кусок, чтобы ее игнорировать.

— В каком смысле? — спросил Билл.

— Виктор выбрал ее «невестой» для своего сына. Он видел в ней Зависть.

Я посмотрела на обоих.

— Вы обещали искать ее как живую, — напомнила. — Я прошу: рассматривайте эти убийства не только как демонстрацию чужой веры, но и как подготовку к чему-то.

«Она может быть не просто жертвой. Она может быть частью ритуала».

Произносить это вслух было почти физически больно. Как будто словами я подталкивала события.

Билл кивнул медленно.

— Мы ищем ее, Анна, — сказал он. — По всем каналам.

Он перевел взгляд на Райана.

— Рай?

— Уже отправил ориентировки по всем медучреждениям, постам полиции, — ответил тот. — Если появится женщина с ее приметами и без документов, нам сообщат.

Райан посмотрел на меня.

— Не смотри так. Я знаю, что этого мало, — добавил он. — Но это то, что мы можем сейчас. И… — детектив на секунду запнулся, — если она нужна им для ритуала, она жива. Это единственный плюс, который я могу тут найти.

Я кивнула.

Горло сжалось так, что говорить стало трудно.

— Мне нужно… — пробомотала, отодвигая стул, — выйти. На воздух. На пару минут.

— Только далеко не уходи, — бросил Билл. — Мы не закончили.

__________________________________________________

Достав сигареты, я вышла на улицу.

Небо было серым, ровным, будто его накрыли старой простыней. Дождя не было, только ветер с запахом бензина и пыли. Я закурила, вдохнула так глубоко, как позволяли легкие.

У выхода к парковке стоял автомат с газировкой. Я подошла к нему не столько за водой, сколько за тем, чтобы облокотиться на что-то твердое и холодное. Металл был ровным, предсказуемым. Приятное отличие от людей.

Телефон в кармане дернулся — вибрация. Сообщение от Алекса: «Как ты? Жду вестей. Позвони, когда сможешь. Я рядом».

«Рядом».

Приятное напоминание. Но сейчас рядом мне нужен был другой человек, который любил совать нос туда, куда его не просили. И благодаря этому он часто находил то, что полиция упускала.

Нашла в списке «Томас (чудило)» и нажала вызов.

Глава 5

Питтсбург, Пенсильвания. 21 марта 1999 года.

__________________________________________________

Журналист взял трубку на четвертом гудке.

— Если это не звонок с приглашением выпить виски, — объявил он вместо «алло», — то у тебя всего пятнадцать секунд, чтобы сделать мне более выгодное предложение.

Его голос звучал как всегда: низковатый, насмешливый, с тем оттенком усталости человека, который привык ложиться спать ближе к рассвету. Странно утешающий тембр.

— Придется обойтись без виски, — ответила я. — Могу предложить тебе только очередную историю о сумасшедших сектантах и убийцах.

— Анна, дорогая, — Томас моментально сменил тон на фальшиво торжественный, — как же хорошо ты меня знаешь. Слушаю тебя обоими ушами.

— Ты в редакции? — начинать с «вкуснятины», как журналист это называл, не хотелось.

— Ага.

На заднем фоне раздался грохот, кто-то возмущенно закричал: «Что за сволочь сожрала мой ланч?». Хлопнула дверь.

— Сижу, делаю вид, что пишу колонку про рост мелких краж в супермаркетах, — продолжил Томас как ни в чем не бывало. — На самом деле читаю статью о том, как один пастор в Оклахоме убеждал прихожан, что Бог хочет, чтобы они купили ему «Лексус».

Хмыкнул и добавил уже с заигрывающей интонацией:

— Но твоя сплетня, чувствую, будет занимательнее.

Я посмотрела на серый фасад участка и на свое отражение в стекле двери.

— О да. Но сначала мне кое-что нужно от тебя. Поможешь?

Затянулась, прислушалась к ощущениям, как дым во рту слегка покалывает кончик языка.

— Помнишь «Истинный Путь»?

— Ничего более эпохального в моей жизни больше не случалось. То дерьмо дало старт моей карьере, — сухо ответил Томас. — Так что, да, что-то припоминаю.

Он тут же смягчился.

— Тебе приснился Виктор, который просит роялти за использование его имени в лекциях?

— Лучше бы да. Но думаю, если бы он охотился за деньгами, первым к кому он пришел, была бы точно не я.

— Это да, на гонорар я купил лодку и охрененный спиннинг!

За стеклянной дверью мелькнула чья-то тень. Темный силуэт в рубашке, папка под мышкой. Я инстинктивно шагнула чуть глубже за угол, туда, где колонна закрывала меня надежнее.

«Надеюсь, это не выглядит подозрительно. Хотя кому в голову придет совершать что-то противоправное в закутке полицейского участка?»

— Том, — понизила я голос, — мне нужно, чтобы ты проверил, что стало с теми, кто тогда выжил.

Журналист замолчал. Никаких шуточек. Это было показателем серьезности, гораздо лучшим, чем любые заверения.

— Ты про бывших членов секты? — уточнил он. — Тех, кто не выпил яд и не сел в тюрьму?

— Про всех, — сказала я. — Кто сел. Кто оказался в психушке. Кто сменил имя и исчез. Кто всплыл.

Выдохнула дым.

— И еще… проверь, нет ли слухов, что «Истинный Путь» вернулся. Неофициальных. Ну ты сам знаешь. По своим каналам.

— Ты думаешь, — осторожно начал он, — кто-то снова начал в это играть?

— Я думаю, что кто-то использует их символику, — перебила я. — Возможно, их людей.

Замолчала, подбирая слова.

— Тут начался тотальный… ритуальные убийства. Беременные женщины. Исчезнувшие дети.

Голос Томаса стал тише:

— Анна, ты в порядке?

Странно, как часто люди задают этот вопрос, уже зная ответ.

— Нет, — честно сказала я. — Но это нормально.

Пауза.

— Сможешь?

— Могу и больше, — оживился он. — У меня остались контакты в паре благотворительных фондов, которые пытались «реабилитировать» бывших сектантов. И здоровенный картонный ящик с вырезками.

На секунду повисла пауза.

— Ладно, — сказал Томас уже деловым тоном. — Дай мне сутки. Максимум двое. Пробегусь по спискам тех, кто тогда был на ферме, кто сел, кто вышел. Кто сменил фамилию, кто перекрасился в блондина и стал продавать страховки. Даже интересно самому стало. За то время они все мне стали как родные.

Он запнулся.

— Анна…

— М?

— Ты же понимаешь, — сказал он, — что если это правда… Если «Истинный Путь» в какой-то форме воскрес… газеты сдохнут за право первыми об этом написать.

— В курсе, — ответила я. — И именно поэтому звоню тебе.

— Волшебница моя, невероятная, это же предложение? — в его голосе появилось столько откровенного восторга вместе с ожиданием, будто я предлагала ему тур на Карибы, а не информацию о расчлененных женщинах и пропавших младенцах.

— Да, — сказала я. — Но прежде чем публиковать хоть что-то, ты покажешь это мне.

Даже секунды на раздумья не понадобилось.

— Хорошо, конечно! — Пришлось резко убрать трубку от уха, чтобы сохранить слух. — Я сделаю все, что смогу!

— Приятно чувствовать такой энтузиазм.

— Еще бы, — фыркнул динамик. — Я так давно хотел купить к лодочке чудесный синенький прицеп.

— Жди от меня звонка.

Мы попрощались. Я сунула телефон в карман и уже повернулась к дверям участка, когда за спиной раздалось:

— Снова вербуешь кого-то в наши ряды?

Я обернулась. Райан стоял у двери участка. В руках — бумажный стаканчик, из которого он не пил. Видимо, заразился моими привычками.

— Подслушивать нехорошо, — заметила я.

Он четырьмя шагами пересек расстояние между нами. Остановился совсем близко. Я вдохнула. К его обычному запаху добавился еще какой-то. Свежий, немного химозный, от него щекотало ноздри. Кондиционер для белья?

— Заключать сделки с желтой прессой за спиной у коллег еще хуже, — парировал он. — У тебя были бы серьезные неприятности, будь на моем месте кто-то другой.

Я чуть усмехнулась.

— Не волнуйся. Томас не побежит писать сенсацию, пока я не скажу.

— Томас Харрис, — задумчиво протянул Райан, смакуя это имя на вкус. — Журналюга, который копался в твоей секте десять лет назад?

— Двенадцать, — поправила. — И вообще, он не просто «журналюга». Он умеет находить то, что ваша бюрократия иногда пропускает.

— А еще он любит влезать туда, где можно красиво умереть, — сухо сказал Райан. — Не лучший кандидат на роль подельника.

Он явно намекал на тот случай, когда Томас в порыве «откопать сенсацию» втерся в доверие к чилийскому наркобарону и при облаве чуть не схватил пулю в свою журналистскую черепушку. Но для честности стоит отметить, что статья в итоге получилась отличная.

— Хочешь тоже подать заявку? — Слова прозвучали слишком резко. — Извини.

«Может, стоит попросить у психиатра увеличить дозу? Она явно не рассчитана на такую концентрацию стресса. Не хотелось бы через недельку начать бросаться на людей, если мне покажется, что они косо на меня смотрят».

Райан махнул рукой.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — сделал вид, что не слышал последнего комментария. — Привлекать к этому прессу — риск.

— А ты уверен, что твои люди вообще смотрят в нужную сторону? — парировала я. — Сколько из выживших культистов вы проверили? Кто из них сейчас в радиусе ста миль?

Райан посмотрел на меня скептически.

— Ты правда уверена, что это именно они? А не кто-то новый, кто начитался Библии и ужасных статей про культы и решил сыграть в местного инквизитора?

Слова попали в точку. Я почувствовала, как внутри поднимается раздражение — не только на него, но и на себя.

— Я не уверена ни в чем, — честно призналась, не видя смысла отрицать. — Поэтому нужны факты.

Достала новую сигарету, щелкнула зажигалкой. Огонь дрогнул на ветру, отразился в глазах детектива короткой искрой и погас. Пришлось прикрывать хрупкое пламя ладонью.

— Но, Райан, цвета лент. Цитаты. Беременные, тела, которые нашли обожженными. Исчезнувшие дети…

Освобожденный из легких дым устремился в сторону парковки.

— Это не просто библейский фанат. Это кто-то, кто использует те же символы. Слишком много совпадений с тем, что я уже видела.

Повисшее между нами молчание точно проводило черту. Доверие, которое мы взрастили три года назад, куда-то пропало. Я злилась от того, как испытующе он смотрел. Долго, чуть прищурившись, как будто пытался рентгеном отделить мои фантазии от реального анализа.

Сделав глоток кофе, Райан скривился, как будто только что хлебнул бензина.

— Но это необязательно значит, что это тот же самый «кто-то», что двадцать лет назад участвовал в той жести на том ранчо. Да и ваша секта была немаленькой. Только в журналах пожертвований было указано порядка семи тысяч имен. А сколько еще остались инкогнито?

Он наклонился ближе, понизил голос:

— Чтобы быть хорошим сыщиком — продумывай все варианты. Иногда новое зло просто пользуется старой упаковкой.

Фраза была слишком аккуратной, чтобы появиться случайно.

— Это ты сам придумал? — спросила я. — Или у вас там в академии есть сборник афоризмов на все случаи извращений?

— Том Кроуфорт так говорит, — ответил Райан без кокетства. — Наш федеральный гений. Уже прислал пару телеграмм и один назидательный факс.

Я скривилась.

— Счастье какое. За одну неделю получить и убийцу, и ФБР в нагрузку.

— Сама виновата, — отметил он. — Слишком хорошо справилась с прошлым педофилом. Теперь все уверены, что у тебя есть волшебный фонарик, который высвечивает монстров из-под кровати.

Я посмотрела на тлеющий кончик сигареты. Вспомнилось лицо того человека — как он смотрел на меня в суде. В том взгляде не было ни стыда, ни страха. Только интерес.

— Фонарик у меня сломан, — тихо сказала я. — И батарейки давно сели.

Райан откинулся назад, прислонился к стене.

— Анна, — произнес детектив после паузы, — я не против твоих культовых версий. Правда. Если что-то работает, мне все равно, как ты это делаешь, хоть на куриных кишках гадай.

Он поднял глаза к небу, будто там был ответ.

— Но пойми и ты: для Билла, для Кроуфорта, для этих людей в костюмах, «Истинный Путь» — это сначала твоя личная травма. И только потом — рабочая гипотеза.

Снова посмотрев на меня, добавил уже мягче:

— Когда ты приходишь и говоришь: «Это точно они», — они слышат: «Это мои демоны. И я хочу, чтобы вы в них тоже поверили».

Удар был честным. И поэтому особенно болезненным.

— А ты что слышишь? — спросила я. — Ты меня знаешь дольше всех здесь.

Райан помолчал, глядя куда-то поверх моей головы — на парковку, на стоящие и приезжающие машины.

— Пожалуй… женщину, которая слишком хорошо понимает, как думают психи, — сказал он.

Запустив ладонь в волосы, Райан слегка потянул за них — это был его личный успокаивающий жест. Ему явно было неловко. Спустя секунду добавил: — И женщину, которая каждый раз, когда говорит о культах, снова оказывается там.

Вздох.

— Приятно знать, что я у тебя я в двух экземплярах.

Короткая усмешка, в этот раз открытая.

— Давай так, — сказал он, переходя на деловой тон. — Ты копаешь в сторону культа, бывших членов, «Истинного Пути». Лезешь во все это дерьмо вместе со своим Томасом.

Райан поднял палец:

— Но! Все, что ты находишь, приносишь мне. Не Биллу. Не Кроуфорту. Не Томасу, как бы он ни извивался. Мне.

Пауза для добавления убедительности словам.

— И я обещаю, что буду относиться к этому как к рабочей версии, а не как к твоему нервному срыву.

— Щедро, — сказала я. — У меня встречное условие.

— Я весь во внимании.

— Ты не будешь при каждом удобном случае напоминать, что Елена тоже была в культе и что на фоне «религиозных» убийств ее пропажа выглядит… подозрительно. — Я нарочно процитировала то, что они с Биллом обсуждали в коридоре.

— Ты же сама говорила, что подслушивать нехорошо.

Мужчина поморщился. Не потому, что я его подловила, а потому, что была права.

— Анна, — снова попытка подобрать слова. Мы оба отметили мысленно, что раньше нам не было так тяжело общаться, — если я не буду об этом думать, я буду плохим копом.

Еще один шаг ко мне, Райан остановился на расстоянии, где я чувствовала его тепло даже сквозь куртку. Пахло жженым кофе и гелем для бритья.

— Но я могу обещать, что не буду использовать это как палку, чтобы бить тебя каждый раз, когда ты говоришь то, что… неудобно.

— Это максимум, на что ты способен? — уточнила я.

— На этой неделе — да, — честно ответил он.

Мы помолчали пару секунд. Ветер подхватил окурок у моих ног, покатил по асфальту.