Истинный Путь

Я собиралась спрятать это розовое недоразумение на антресоли, но Алекс, увидев, заявил, что это «терапевтический объект», и категорически настаивал, чтобы я ими пользовалась.

«Чтобы ты помнила, что в мире есть милые и пушистые вещи», — сказал он тогда.

С тех пор зайцы исправно подвергали сомнению мою репутацию сурового специалиста и согревали ноги.

Иногда не мне.

Я с укором посмотрела на спящего парня и сделала маленький героический шаг по холодному полу.

В ванной лампочка над зеркалом, как всегда, сперва капризничала: два коротких мигания — словно раздумывала, стоит ли работать сегодня, и только потом заливала комнату тусклым желтым светом.

Зеркало встретило меня без энтузиазма и комплиментов.

В нем отразилась молодая женщина. Объективно, — достаточно привлекательная, но, если присмотреться, — можно было сходу отметить много недостатков. Под голубыми глазами — темные круги. У рта — тонкие, едва заметные морщинки, которых пять лет назад еще не было. Обкусанные до крови губы — глупая привычка.

— Видимо, пора покупать крем от морщин, — пробормотала я, морщась от увиденного. — Или принять это как неизбежность.

Чуть выше правой брови — длинный, тонкий, белесый шрам. Он почти слился с кожей, но я все равно часто неосознанно касалась его, чтобы проверить: не исчез ли до конца. Как и сейчас: под подушечкой указательного пальца ощущалась успокаивающая, привычная неровность.

Открыв зеркальную дверцу, я внимательно оглядела свою аккуратную армию: антидепрессанты, анксиолитики, что-то для сна, витамины, магний «от нервов». Стандартный набор, когда тебе за тридцать. Так я себя успокаивала.

Две белых, одна желтая — набираю в ладонь, словно разноцветные леденцы, желая попробовать все вкусы. Мой врач был бы в шоке от таких сравнений.

— Неплохое начало нового дня, — оценила я тихо. — Доброе утро, Анна.

Зеркало оставалось безмолвным, что, в общем-то, не могло не радовать.

__________________________________________________

Следующий этап утренней рутины — поставить чайник, засыпать в кружку зеленый чай с мелиссой.

Еда по утрам в меня не лезла: желудок до полудня находился в состоянии тугого комка, принимающего только жидкость.

Поэтому я достала сигарету — «отличная» альтернатива. Привет, гастрит.

Первый вдох всегда чуть неприятный, но самый сладкий: легкие слегка протестуют, горло немного першит, зато голова тут же становится очаровательно легкой.

— Снова куришь на голодный желудок? — за спиной раздался сонный голос.

Я не вздрогнула: за время совместных выходных научилась узнавать его приближение. Шорох одеяла, тихие шаги по коридору с короткой остановкой у дверного косяка — он всегда давал мне долю секунды, чтобы я могла его заметить.

И сейчас Алекс стоял, прислонившись к дверному проему, лениво чесал шею и зевал. Волосы торчали во все стороны золотистыми иголками.

— Завтрак — буржуазный пережиток, — сообщила я, не оборачиваясь. — Чай, никотин, таблетки. Говорят, во Франции только так и питаются.

Я не видела его лица, но почувствовала, как он улыбнулся.

— Тогда excusez-moi, Madame, — легко согласился парень, подходя ближе. — Не помню, как по-французски будет «приятного аппетита».

— Bon appétit, — автоматически подсказала я.

— Точно. — Он слегка потер глаза тыльной стороной ладони. — С утра я плохо соображаю.

Наклонился, поцеловал меня в щеку. Осторожно, почти бережно. Алекс всегда умел касаться так, будто каждый раз спрашивал разрешения, даже после сотни полученных согласий.

— У тебя сегодня плотный день? — спросил он, заглядывая в мою кружку так, будто прикидывая, сколько можно оттуда выпить, чтобы я не заметила. — Снова эти твои… — Алекс сделал неопределенный жест рукой, — странные?

Я выдохнула дым, делая вид, что сверяюсь с внутренним расписанием.

— Пять человек. Две индивидуальные, одна группа. Вечером отчет для полиции.

Алекс поморщился.

— Ну конечно, — уголок его рта чуть дернулся. — Твои «любимые». Те, кто вспоминают, что ты им нужна, только когда кто-то оставляет Библию рядом с трупом. В последнее время это становится все популярнее.

Произнесено это было спокойно, без драматических пауз, но я уловила знакомую ноту: «я бы предпочел, чтобы ты этим не занималась, но достаточно умен, чтобы не запрещать». Что поделать? Такое сейчас было время.

— Должен же кто-то объяснять им разницу между религией, психозом и… — я запнулась.

— Культом, — подсказал он. — Это слово можно говорить.

Можно.

Но не всегда хотелось.

Он слегка коснулся моего запястья и чуть погладил тыльную сторону ладони, щекоча.

— Я могу заехать за тобой вечером, — предложил Алекс. — После собрания в школе. Если твои полицейские друзья тебя не задержат.

— Они не друзья, — автоматически протестую. — Я просто консультант.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовала вежливость. В его взгляде было то самое теплое внимание, к которому я никак не могла окончательно привыкнуть.

— Позвони, когда закончишь, — серьезно попросил Алекс. — Поужинаем где-нибудь. Настоящей едой, а не никотином.

— Амбициозный план, — заметила я. — Сначала личные драмы, потом романтический ужин.

— Игра на контрастах, — невозмутимо отозвался парень. — Говорят, эмоциональные качели положительно сказываются на отношениях. Но быть тираном — не мой стиль. Хотя…

Он неожиданно вытянул руку, забрал у меня сигарету и аккуратно затушил ее в пепельнице.

— Это жестоко.

— Уже фильтр куришь, — пояснил он. — Не жадничай.

Я фыркнула, но без злости.

Погода на улице была депрессивной. Мой старый «Форд» завелся не с первого раза, но это было частью нашего ритуала. Старые дворники заработали со скрипом. Радио включилось автоматически. Бодрый голос диктора вещал об «эффекте 2000», об угрозе для банковских счетов, самолетов и судьбы человечества, зависящей от трех нулей в дате.

Ведущие шутили, перекидывались остротами, но между строк чувствовалась нервозность. Люди не любили, когда цифры, к которым они привязывали реальность, обещали вот-вот обнулиться.

Офис находился в двухэтажной серой коробке между стоматологическим кабинетом и агентством недвижимости. Большинство посетителей прошли бы мимо, не обратив внимания. Табличка на двери была единственным, что выдавало мое присутствие:

АННА МИТЧЕЛЛ

Психиатр, психотерапевт

Только по записи

Внутри маленького холла стояли два стула и столик с журналами и брошюрами. «Созависимость: как перестать жить чужой жизнью», «Мой ребенок попал в секту: что делать?»

Ответы я знала. Но они редко кому нравились.

Мой кабинет находился чуть дальше по коридору.

Я включила свет: лампа на столе разгорелась теплым желтым пятном.

Вдоль стены тянулся книжный шкаф: психология, психиатрия, религиоведение, несколько потрепанных романов, которые я упрямо таскала с собой, надеясь когда-нибудь дочитать.

Два кресла — мое и «удобное». Диван с серой обивкой без единой подушки, нарочно. Небольшой столик с коробкой салфеток, которые заканчивались быстрее, чем я успевала пополнять запас. Окно с жалюзи — на случай, если кому-то потребуется полная приватность.

Я сама выбирала каждый предмет в этой комнате. Цвет, ткань, свет. Создавала пространство, в котором теоретически люди должны были чувствовать себя в безопасности. Иногда это работало. Иногда нет.

Сев в кресло, я открыла кожаную папку с расписанием.

Первой на сегодня значилась Ханна Адамс.

__________________________________________________

Я слышу её раньше, чем открывается дверь.

Ханна всегда задерживается перед кабинетом на несколько секунд. Достаточно, чтобы сделать вдох. Достаточно, чтобы заставить себя не убежать.

Три месяца назад она стояла там почти минуту.

Сегодня — секунд пять.

«Прогресс».

Ханна вошла ровно в десять.

Высокая и слишком худая, с россыпью веснушек и с рыжими волосами, стянутыми в хвост. Под глазами темные полукруги. На ней были джинсы, растянутый свитер и мужская куртка, висящая, как броня не по размеру.

— Привет, доктор Митчелл, — сказала она, нерешительно заглядывая внутрь. — Я пришла. Как и обещала. Марсиане меня не похитили.

— Жаль, — ответила я. — Ходят слухи, что у них прекрасный климат и достойные условия труда.

Она усмехнулась коротко и с какой-то осторожной радостью — как подросток, проверяющий, можно ли смеяться в этом кабинете. Это была наша маленькая игра, с которой и начался контакт. Ханне было очень тяжело говорить и рассказывать. Она искренне считала, что никто не сможет понять то, что ей пришлось пережить. Хотя, конечно, скорее девушка боялась не непонимания, а оценки и осуждения.

Ханна выбрала не кресло, а диван — как и всегда — и уселась в самый угол. Одну ногу поджала под себя, вторую оставила на полу, готовая в любой момент вскочить.

— Как неделя? — спросила я, когда она устроилась.

— Хорошо.

Слишком быстрый ответ.

Я кивнула и замолчала.

Тишина — полезная вещь. Большинство людей спешит заполнить ее словами.

Ханна тоже.

Прежде чем ответить, Ханна уставилась на свои руки. Пальцы — тонкие, костлявые, ногти обгрызены до крови. Левую ладонь занимал шнурок от рюкзака — она скручивала и раскручивала его, как будто в этом движении было что-то спасительное.

— Я… — она глубоко вдохнула. — Не кололась.

«Вот теперь можно работать.»

Посмотрела на меня, как будто ждала аплодисментов или, на худой конец, одобрительного кивка.

— Ни разу, — поспешно добавила. — Папа проверял. Но дело не в папе. Я… сама не хотела. Ну… хотела. Но стало как будто… мерзко хотеть.

— Это важно, — сказала я. — Важно не только то, что ты не употребляла. Важно, что само желание вызывает у тебя отвращение. Когда тебя годами учили, что твое тело тебе не принадлежит, возможность идентифицировать то, что ты чувствуешь, уже победа.

— Победа? — фыркнула она. — Звучит сомнительно.

Я не обижалась. Люди вроде Ханны часто пробуют на вкус чужие слова. Примеряют их на себя, дают оценку. Иногда отталкивают, иногда присваивают.

— Ты вела дневник?

Ее плечи чуть приподнялись — не то от напряжения, не то от желания сделать вид, что вопрос ее не касается.

— Да, — проворчала она, стыдливо отводя глаза в сторону. — Иногда. Не каждый день. Закончились приличные мысли, остались только матерные.

— Матерные мысли часто более честные, — заметила я. — С ними проще, чем с приличными. Да и узнать пару-тройку новых конструкций — всегда любопытно.

Ханна все же достала из рюкзака тетрадь. Обложка была изрисована: черные сердца, глаза, иглы, превращающиеся в ветви.

Я пролистала несколько страниц.

«Понедельник. В новостях опять был этот пастор. Не мой. Но похожий. Та же улыбка, те же глаза. Говорил про милосердие и пожертвования. Я выключила. Тряслась. Хотела забыться, вытащить из своей головы всплывающие образы. Написала Анне. Она ответила через час. Скобочкой. Я ненавижу скобочки».

— Значит, ненависть к скобочкам, — задумчиво протянула, прикрывая тетрадь рукой. — Увы, я не умею читать мысли на расстоянии. Иногда у меня есть другие пациенты. Иногда своя жизнь.

— У психиатров не должно быть своей жизни, — пробормотала она. — Это дает ложные надежды.

Последняя фраза падает между нами тяжелее предыдущих.

Вот оно.

Рефлекс.

Два года мозг учился подчиняться одному человеку, и сейчас, когда она осталась наедине с мыслями, которые пугали, первая реакция была — перенести груз ответственности на кого-то, найти защиту в другом. Такие вещи не исчезают за несколько месяцев.

— Не соглашусь. Это дает возможность тебе справиться самой. Твоя задача теперь — научиться жить заново. Без папы, без меня.

«А этим ублюдкам гореть в геенне огненной. Надеюсь, предварительно пройдя через электрический стул».

С легкостью погасив гнев, добавила:

— Тем более, ты же справилась. Ты молодец.

Я не стала рассказывать, что в момент, когда получила ее сообщение, наш с Алексом маршрут прогулки резко изменился. Район, в котором жила Ханна, не мог похвастаться живописными видами, зато оказалось, что в небольшом кафе, прямо напротив ее дома, варят неплохой кофе и делают чудесные вафли со взбитыми сливками и брусникой.

На одной из страниц запись была сделана с более резким нажимом:

«Я все еще верю ему. Иногда. Гуру. Не потому, что он был прав. Потому, что если он был неправ, значит, я два года и свое тело отдала… чему? Ничему? Признать, что он был чудовищем, значит признать, что я сама туда пошла и сама этого не замечала. И осталась. И я не знаю, что хуже».

Я подняла голову. Ханна смотрела в сторону, губы сжаты.

— Это честно.

— Это мерзко, — возразила она.

— Честность часто выглядит мерзко, — согласилась я. — Особенно пока живет только в голове. Когда произносишь ее вслух, становится… терпимее.

Она попыталась изобразить усмешку.

— Ты хотела… — я перелистнула пару страниц, — написать то, о чем пока не можешь рассказать. Помнишь?

Ханна сжалась на диване, будто старалась занять в комнате как можно меньше места. Фаланги ее пальцев побелели — так сильно она вцепилась в край своей кофты.

— Да, — прошептала она. — Но я не уверена, что смогу говорить. Сегодня.

— Ты не обязана, — ответила я. И это была не терапевтическая фраза, а факт.

— Если начну, — она сглотнула, — не остановлюсь. А у тебя… — посмотрела на часы на стене, — другие люди. Я не хочу… забирать.

Все, что мне оставалось, — это незаметно покачать головой. Давление при работе с людьми зачастую приводило к печальным последствиям.

— Давай так, — предложила я. — Ты продолжаешь писать. Все. Даже то, от чего тебя воротит. В выражениях тоже можешь не стесняться. А сюда принесешь, когда захочешь. Или не принесешь. Это тоже будет выбор.

Ханна кивнула.

Остаток сессии мы посвятили другим темам.

Тому, как она прошла мимо аптеки, не купив шприцы.

Группе поддержки, где один мужчина каждое занятие цитировал Библию, а потом шел курить марихуану.

Ее отцу, который звонил каждый вечер в девять и спрашивал, ужинала ли она.

К концу приема ее лицо слегка расслабилось.

— На этой неделе, — подвела я итог, — дневник — не только про помойку. Ты записываешь не только, когда плохо, но и моменты, когда хотя бы на минуту легче. Мозг должен помнить, что, кроме грязи, существует еще что-то.

— Например? — скептически спросила она.

— Например, когда ты ела мороженое и три секунды думала только о том, что оно холодное, — ответила я. — Любая крошечная трещина в стене.

— Мудро, — хмыкнула она. — Ладно. Напишу.

— Давай начнем прямо сейчас. Есть что-то, что не вызвало у тебя отвращение и что ты могла бы записать?

Рука Ханны коснулась волос.

«Интересно».

Внутри появилось зудящее чувство, как у охотника, еще не заметившего, но уже почувствовавшего свою жертву. Ханна отвела взгляд в сторону, явно вспоминая. Губы дернулись в микроулыбке. Плечи поднялись выше — следующий вдох стал глубже.

Я не торопила, просто внимательно наблюдала. Обычно говорят, что главная работа психотерапевта — внимательно слушать. Я была с этим не согласна. Внимательно смотреть! Вот что было самым важным. Именно реакция тела, мимика, жесты часто давали больше информации, чем человек напротив готов был рассказать.

— Ну, да…

Улыбка, уже открытая. Воспоминание явно приятное. Ханна поджала губы.

«Она решает, сказать мне или нет».

Ее тело уже выбрало. Ханна подалась вперед, расправила плечи и тут же ссутулилась. Снова глубокий вдох.

— Я кое-кого встретила…

Тревожная новость.

Видимо, понимая это, Ханна выставила руки вперед, словно защищаясь.

— Но пока ничего серьезного.

«Пока…»

Засуетившись, Ханна взглянула на часы. Ее лицо озарилось неподдельной радостью. Часы показывали 11:10 — теперь был повод сбежать и не отвечать на вопросы, которые я бы точно задала. Ханна поднялась, повисела на ручке двери секунду и бросила:

— В следующий раз… расскажу. Если меня не похитят.

— Передавай им привет, если что, — сказала я.

Она фыркнула и ушла.

Тишина, вернувшаяся в кабинет, показалась особенно плотной.

Я сделала пометки в ее карте: «Сохранена амбивалентность по отношению к гуру. Готовность к раскрытию травматичного эпизода — высокая, но требуется время. Не торопить. Новое волнующее знакомство. Мужчина?»

Потом подошла к окну, приоткрыла его и закурила.

Снаружи дождь вперемешку со снегом усилился. Машины блестели, как мокрые жуки, прохожие прятали лица в воротники и капюшоны.

Мобильный телефон на столе завибрировал. Я докурила до фильтра, затушила, только потом взяла трубку.

На дисплее высветился номер городской полиции.

«Решили перенести встречу?»

Нажала на кнопку: — Митчелл. Слушаю.

— Доктор Митчелл? — мужской голос на другом конце был сухим и уставшим. — Детектив Хилл беспокоит, департамент полиции Питтсбурга. Нам нужна ваша консультация по делу, которое может иметь религиозный или ритуальный характер.

Эта формулировка всегда звучала одинаково. Когда они не хотели произносить слова «секта» или «культ», говорили: «религиозный или ритуальный характер».

— И… — прозвучала едва заметная пауза, — предварительно это может касаться вашей семьи.

На секунду комната поплыла. Я сжала край стола пальцами. Дерево под ними — твердое, гладкое, чуть прохладное. Оно помогло убедиться, что все происходящее пока реально и не было кошмаром.

— Уже еду, — ответила я. Удивилась, насколько ровно прозвучал голос.

Закончив звонок, закрыла глаза и несколько секунд просто стояла, прислушиваясь к привычным звукам: гулу кондиционера, стуку дождевых капель по подоконнику.

Потом взяла куртку, сумку, нащупала при выходе маленькую металлическую коробочку с таблетками. Подошла к окну, опустила жалюзи — комната потемнела, стала компактной, собранной.

Заперла дверь — щелчок замка прозвучал неожиданно громко.

И вышла навстречу дождю.

Глава 2

Питтсбург, Пенсильвания. 21 марта 1999 года

__________________________________________________

Полицейский участок пах подгоревшим кофе, мокрой шпатлевкой и дешевыми сигаретами.

Этот запах всегда одинаков — в любом городе, в любом штате. Освежитель воздуха «Морской бриз», разбрызганный щедрой рукой, только подчеркивал его, как дешевая помада подчеркивает трещины на губах.

Меня провели через просторную приемную, выкрашенную в неблагородный голубой цвет, к стойке, за которой, закинув ногу на ногу, сидел молодой офицер.

При моем приближении полицейский попытался выдать то, что, по его мнению, должно было выглядеть как приветливая улыбка.

— Доктор Митчелл? — уточнил он и даже соизволил встать, словно я была кем-то из прокурорской проверки.

— Она самая.

— Пожалуйста, выложите все металлические предметы и пройдите через рамку.

Я положила сумку на металлический столик. Кожа куртки скрипнула. Пальцы по привычке обшарили карманы.

Сначала на стол легла связка ключей. Увесистая, шумная.

Два брелока в виде капибар — подарок от бывшей пациентки, шутка про «самое спокойное животное на планете»; пара бессмысленных цепочек; два старых ключа от дверей, которых уже не существовало; обшарпанная открывашка; крошечный перочинный нож, настолько нелепый, что каждый раз вызывал у меня противоречивые чувства — смесь иронии и странного утешения.

Офицер подцепил самый длинный ключ и покрутил в пальцах.

— Вам карман не оттягивает? — спросил он с ленивым любопытством.

— Привыкаешь, — отрезала я и выложила зажигалку, помятую пачку сигарет, несколько монет.

Взглянув на часы, прошла через рамку. Металл брякнул, но лампочка не загорелась.

Меня уже ждали.

Он стоял у дверей в коридор, устало привалившись плечом к косяку.

Темные брюки, белая рубашка навыпуск, помятая, верхняя пуговица расстегнута — не по уставу. Двухдневная щетина, темные волосы, явно пережившие не одну безуспешную попытку быть уложенными.

И глаза.

Тот самый взгляд — внимательный, оценивающий, без открытой враждебности, но и без особого тепла. В нем всегда оставалась мелкая, сухая насмешка, направленная не столько на собеседника, сколько на саму ситуацию.

За три года он почти не изменился. Разве что глаза стали чуть темнее.

Или это освещение?

В этих коридорах любой живой человек выглядел немного больным. В груди что-то знакомо кольнуло. Память о тепле, о чьей-то большой ладони на голове, неловко поглаживающей волосы в жесте сочувствия, о мужском плече, на котором однажды я позволила себе уснуть, запах дешевого кофе, смешанный с его одеколоном, — и тот странный покой, который я тогда себе позволила.

«Это в прошлом».

Воспоминания были легко задавлены небольшим усилием.

— Привет, Анна, — тот же голос — немного хрипловатый, слегка уставший, но глубокий баритон. — Рад видеть. Точнее… — он неловко развел руками. — Ты понимаешь.

— Здравствуй, Райан, — я позволила себе ободряюще улыбнуться, скрывая нервозность. — Мы хоть раз виделись без печального повода? Давно вернулся в Питтсбург?

— Не очень, полгода как.

Мужчина мельком улыбнулся в ответ. Неловкость повисла между нами, как нитка, которую никто не решался перерезать.

— Пойдем, — наконец кивнул мужчина. — Билл хочет, чтобы ты сначала послушала, а потом уже… — снова неопределённый жест рукой.

Что будет потом, осталось загадкой, спрашивать я не стала.

Мы прошли по длинному коридору, выкрашенному в унылый бледно-желтый цвет. Краска в углах местами облупилась, местами пошла пузырями, которые очень хотелось ткнуть ногтем.

На стене висела доска объявлений: потерянные собаки, профсоюзные собрания, карикатуры с подписями. Отдельный стенд был посвящен «Рождественским чудесам»: полицейские в домашних интерьерах, дети, пластмассовые елки.

Мой взгляд зацепился за один снимок: мужчина в форме поднимает на руках девочку лет пяти. Девочка сияет, у мужчины мягкая, усталая улыбка. Подпись: «Папа — наш герой».

Стенд казался попыткой убедить самих себя, что это обычная работа. Обычная жизнь.

Райан остановился перед дверью с табличкой «Комната для допросов 2». Открыл ее и пропустил меня вперед. Я нервно поправила сумку, так и норовящую сползти с плеча.

Комната была стандартной до безликости. Стол, три стула, зеркало во всю стену — всем известное окно в комнату для наблюдения. Кондиционер гудел так громко, словно пытался заглушить мысли.

У стены стоял мужчина лет шестидесяти. Плотный, широкоплечий, с коротко остриженными седыми волосами. Крупные, загорелые руки — не офисные. С таким телосложением он мог бы быть фермером или хозяином мастерской. Билл Джонсон — начальник отдела расследований, человек, который уже лет двадцать собирался на пенсию.

Его присутствие только усилило мое беспокойство.

— Доктор Митчелл, — кивнул Билл в знак приветствия. — Спасибо, что приехала так быстро.

Я не дала себе времени на любезности.

Вопросы вылетели изо рта раньше, чем я успела их упаковать в аккуратную профессиональную форму:

— Что происходит? Что-то с Еленой?

Билл слегка приподнял ладонь — жест человека, который привык усмирять разъяренных свидетелей, пьяных соседей, слишком эмоциональных матерей убитых детей.

— Понимаю твое беспокойство, — сказал он сухо. — Но прошу, присядь. Есть протокол.

Я села. Стул был жесткий, неровный, левая передняя ножка была чуть ниже остальных, и его ощутимо вело. Я почувствовала, как мой внутренний контрол-фрик отметил это как угрозу устойчивости, и тут же отдала себе мысленный приказ: «Сядь и не передвигай его триста раз».

На столе лежала тонкая папка, пара фотографий, перевернутых картинками вниз; на белой стороне что-то было написано, но почерк был очень неразборчивым. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не протянуть к ним руку.

Райан сел напротив, Билл — чуть в стороне, ближе к зеркалу.

В такие моменты мозг превращается в неадекватного художника, поспешно рисующего самые ужасные варианты того, что ты сейчас увидишь. Один за другим. Каждый кажется вероятнее предыдущего.

И все равно реальность оказывается другой.

— Что с Еленой? Она жива? — желудок неприятно сжался в холодный комок.

Не выдержав моего взгляда, Билл кивнул:

— Елена жива. Несчастье случилось кое с кем другим.

Я не успела перевести дух, как начальник отдела расследований подтолкнул в мою сторону стопку глянцевых снимков.

Первая фотография была цветной. Но цвета на ней выглядели ненастоящими, постановочными.

Серое, свинцовое небо. Бетонные блоки заброшенной стройки, ржавая арматура, торчащая, как сломанные кости. Грязная земля, смесь песка и мусора: осколки кирпича, полиэтилен, одинокий ботинок.