Шумсы

– Я, мама-папа, погулять пойду.

Все очень удивились: кто же ходит гулять с утра пораньше? И только Орешек сделал вид, что не слышит сестру. Он уткнулся носом в кружку с горячим морсом. А Черешенка замотала шарф и, гордо вскинув голову, вышла из дома.

Дул сильный ветер, листья пролетали мимо на большой скорости, и Черешенке пришлось уворачиваться от них каждую минуту.

А дома мама Люся сказала старшим детям:

– Быстро доедайте завтрак – и в школу! И присмотрите за Черешенкой по дороге! Не нравится мне это, – пробормотала она, когда за Кабадёй захлопнулась дверь.

Папа Орро свернул газету и стал собираться на работу, а мама Люся как-то по-особенному посмотрела на Орешка.

– Хери-хей! – раздалось над самым ухом у Черешенки, и Кабадя запрыгнула на пролетавший мимо тополиный лист.

Она спланировала на нём до самой земли, а потом в минуту добежала до сестрёнки и запрыгнула на другой лист.

Дрёма и Ле-ле шли за Черешенкой следом, переглядываясь, и взгляды эти означали примерно следующее: «Что же происходит с нашей маленькой сестрёнкой? Она какая-то странная стала… Куда же она идёт? И зачем?» Они думали так громко, что Черешенка больше не могла их не замечать. Она развернулась, состроила самую милую мордочку и спросила:

– Можно я провожу вас до ПЧиМУ?

Дрёма и Ле-ле вздохнули с облегчением – малышке просто интересно побывать в школе!

А Кабадя тем временем оседлала пятнадцатый жёлтый лист.

До уроков оставалось немного времени, и Черешенка затерялась в толпе школьников. У неё было здесь немало знакомых: Земляничка, Костяника, Арбузик… Чем больше их будет, тем лучше. Черешенка пошепталась с Вишней, Малинкой, Смородинкой и Брусничкой. Посмеялась с Черникой. Радостно улыбнулась Крыжовнику, написала записку Ирге… К концу пятого урока Кабадя и Ле-Ле с удивлением поняли, что их кроткая, ласковая сестрёнка сколотила вокруг себя Ягодную армию и с презрением поглядывает на Ореха.

Папа сердится

– Что-то происходит с нашими детьми, тебе не кажется? – спросил во вторник папа Орро.

Прошла неделя с того дня, когда Черешенка собрала своё ягодное общество. Правда, оно только считалось тайным, а на самом деле о нём знали все. Теперь Черешенка ходила гулять только в сопровождении телохранителей: Арбузика и Крыжовника. Её с недавнего времени лучшая подружка Рябинка рисовала шаржи[1] на Ореховое общество, а те в ответ писали на ветках эпиграммы[2] и разные обидные слова.

Дрёмы тоже объединились в сообщество. Сначала они хотели просто навести порядок, распустить все другие тайные общества, но встретили такое сопротивление, что в течение недели им пришлось только стирать надписи на ветках, останавливать драки, возникающие даже на уроках, и выслушивать в свой адрес слова, значения которых они не всегда понимали.

Чичма и Шишма сбились с лап, пытаясь установить прежнюю дисциплину в ПЧиМУ. Тайные общества возникали стремительно – уже через неделю все шумсята оказались поделены на группировки: Дрёмы, Орехи, Ягоды, Фрукты, Деревья, Грибы, Цветы, те, у кого в имени есть буква «ш»… Любое слово могло обернуться дракой или потоком едких насмешек. Родителям было нелегко. Ведь часто под одной крышей жили Ёлочка и Тыковка, Сыроежка и Лютик. А уж свой Дрёма был в каждой семье. Деревья в парке трясло от ссор и скандалов.

На самой верхней ветке самой высокой ивы сидели рядышком Кабадя и Ле-ле. Оба они были задумчивы, тихи и необычайно похожи. Даже постоянно меняющийся мех Кабади приобрёл рыжеватый оттенок.

– Всё-таки это несправедливо. Разве мы виноваты, что нам достались такие имена?

– Угу, – мрачно ответил Ле-ле.

В голове у него вертелись обрывки нового стихотворения – отдельные строчки, которые могли бы стать шедевром, если бы только удалось собрать их воедино.

– А ты слышал, что сегодня вопила эта толстая Орешница?

– Нет, а что?

– Давайте, говорит, объединимся по цветам – тогда наши армии вырастут, и можно будет начать настоящую войну… А мы куда, Ле-ле? Ты – рыжий, я – разноцветная, опять мы не к месту и будем одни!

– Ты хочешь войну? – удивился Ле-ле.

– Нет… ну, просто… мне надоело, что мы ни при чём! С нами никто не играет, мы будто никому не нужны, Ле-ле!

– Мне всё равно, – пожал плечами Ле-ле.

Строчки стихотворения окончательно рассыпались, разлетелись. Некоторые из них застряли в щелях коры, но Ле-ле не стал их собирать, всё равно ничего путного уже не выйдет.

– Пусть объединяются, – сказал он. – Тогда хоть Черешенка и Орешек снова будут вместе.

Итак, во вторник, придя с работы на обеденный перерыв, папа спросил:

– Что-то происходит с нашими детьми, тебе не кажется?

Мама посмотрела на него изумлённо: неужели он наконец-то заметил, что их крепкая, дружная семья рвётся на части? И тогда мама Люся рассказала ему подробно и об Ореховом тайном обществе, и о Ягодном бунте, и о том, как Дрёмы хотели навести порядок, и о том, как грустно живётся сейчас непохожим ни на кого Ле-ле и Кабаде.

– Откуда ты всё это знаешь?! – удивился папа.

Но мама только хвостом дёрнула: там заметила, здесь услышала, сегодня успокаивала плачущую во сне Черешенку, а вчера видела одиноко бредущих из школы Ле-ле и Кабадю.

– Но это же плесень знает что такое! – хлопнул по столу свёрнутой в трубу газетой папа Орро. – Я не желаю, чтобы у нас были расовые… тьфу ты! Именные-назывные-цветовые предрассудки, разногласия и…

– Это не разногласия, дорогой, это война, – вздохнула мама Люся.

Как закончилась война

– Может, мы вообще… не шумсы?

– Чего-о-о?!

– Может, мы… инопланетяне.

– Ты совсем, да?

– А что? Сам подумай! Мы ни на кого не похожи, даже на маму с папой! Где ты видел рыжих шумсов? А я… Бабушка Непаха говорит, что я не от мира сего. Не от этого мира, значит. Значит, от другого! Может, я с планеты… Гибискус.

– Нет такой планеты.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я старше тебя, и у нас уже есть астрономия!

Кабадя надулась. Подумаешь!

– Раз ты такой умный, давай, придумай что-нибудь!

– Придумал. Пошли! – И Ле-ле спрыгнул с тридцать восьмой ветки рябины, что росла по пятой аллее возле самой ПЧиМУ.

Ничего он не придумал. А что тут придумаешь, когда все будто с ума посходили? Кидаются друг в друга комьями грязи, распевают свои дурацкие гимны, где прославляют только себя, и твердят, что они единственные имеют право организовывать тайные общества, а все остальные – просто дураки и должны слушаться их во всём. Ле-ле с такими глупыми вообще разговаривать не умел.

Интересно, что бы сказали все эти Орехи, Дрёмы, Тыквы, если бы увидели крылатиков дедушки Ло-Ци? И неужели Орешек с Черешенкой забыли, как они все вместе летали? Как такое можно забыть?! Крылатики вообще не шумсы, ну и что! Какая разница, кто ты, главное – какой. Но объяснить этого Ле-ле не мог. Он просто знал, что это так. Иногда нужные слова так трудно найти!

Они с Кабадёй подошли к школе и увидели, что объединение тайных обществ всё-таки произошло: друг против друга стояли армия зелёных и армия коричневых. Каждый держал в лапках палку или горсть мышиного гороха, и каждый только ждал сигнала, чтобы начать драку.

Рыжий Ле-ле и разноцветная Кабадя вышли на середину между ними. Они не знали, что сказать. Кабаде очень сильно хотелось крикнуть: «Вы дураки!», а Ле-ле искал в толпе с одной и с другой стороны своих Дрёму, Орешка и Черешенку. Дрёма был в армии зелёных, шёрсткой он в маму. Орешек стоял с краю армии коричневых, рассматривал свои лапы. Иногда он вскидывал голову и угрюмо смотрел на кого-то среди зелёных. Ага, понял Ле-ле, на молочно-зелёную Миндаль. И только Черешенки нигде не было видно.

– Уходите! – крикнула коричневая Орешница Кабаде и Ле-ле. – Мы вас не тронем!

– Почему? – с вызовом спросила Кабадя.

– Что «почему»?

– Почему не тронете? Давайте бейте, мы ведь не похожи на вас! И цвет у нас другой, и имена! Нас всего двое, вы легко победите.

Орешница не отвечала.

– Ты с ума сошла, – прошептал Ле-ле.

– Ну и пусть, – буркнула Кабадя.

– Только слабаки вроде зелёных бьют беззащитных, – фыркнула наконец Орешница.

Вопли возмущения полетели в неё со стороны зелёных. Все они пролетали сквозь Ле-ле и Кабадю, и было очень больно. А ещё было ясно, что следующими полетят гороховые пули, а там и до рукопашной недалеко. Но тут…

Кто-то маленький и коричневый спрыгнул с ветки и бросился к Ле-ле и Кабаде. Это была Черешенка. Она обняла Ле-ле и крикнула всем:

– Вы дураки! Я специально всё это сделала, потому что Орешек променял меня на тайное общество! Потому что он не брал меня с собой! Только из-за имени! И я осталась одна! А вам только скажи – и вы сразу всех ненавидите! Будто вы не шумсы! А шумсов нельзя разделить по цветам, или по именам, или ещё как-нибудь! Так не бывает!

– Иди к нам, Черешенка! – позвал Орех. – Ты же коричневая!

– Нет! – закричала Черешенка. – Я не коричневая! У меня есть зелёное пятно! Его не видно, но оно всё равно есть! И меня по пять раз в день путают с братом и называют Орешком! И вообще, шумсов нельзя делить! Мы разные, но мы все одинаковые…

Черешенка запуталась, сбилась и заплакала. Ле-ле обнял её, защищая от толпы, взял на лапы и понёс к дому. Через несколько шагов их догнал Дрёма и сказал:

– Давай я понесу, она тяжёлая.

Кабадя сдёрнула у него с груди эмблему зелёных. Скоро их догнал и Орешек.

– Прости меня, – сказал он Черешенке. Потом посмотрел на остальных и добавил: – Все разошлись. И договорились больше не делиться.

Уставшая коричнево-зелёная Черешенка уснула на плече у Дрёмы.

История четвёртая. Зима

Праздник самого короткого дня

Осенью шумсы начинают готовиться к зиме. Они перетряхивают подушки, наполняют их новыми, шуршащими листьями, выбирая самые красивые, разноцветные, чтобы сны были яркими и интересными, ведь зимой так приятно поваляться в постели подольше!

Мамы вяжут тёплые шарфы из заготовленного с лета тополиного пуха. А ещё шапки, варежки и плащи. Папы и Дрёмы достают из сундуков сухой мох, чтобы утеплить в доме стены, расстилают разноцветные половички на полу и вешают на окна тёплые занавески ярко-жёлтого, солнечного цвета.

Бабушка Непаха отливает толстые белые свечи. Она одна умеет делать такие: их огонь не страшен деревьям, и очередь за свечами к ней выстраивается с сентября. Мэр парка[3] Фикус уже намекал бабушке Непахе, что неплохо бы поделиться секретом, а то ведь годы идут, и как шумсы будут без свечей, если вдруг что? Но бабушка Непаха только фыркала в ответ.

Как хорошо поставить зимой такую свечу на стол, сесть вокруг, слушать, как за стенами дерева воет вьюга, как поскрипывают ветки на ветру… И вдруг кто-нибудь предложит:

– А хотите, я расскажу вам сказку?

Как хорошо под песню вьюги слушать сказки и песни из Ёкки-Токки, запивая их горячим брусничным морсом и заедая первоснежной пастилой!

А если на улице стоит солнечная погода, шумсики бегут со всех лап на поляну за тремя осинами и устраивают там снежные битвы, строят крепости и лепят снеговиков. В день зимнего солнцестояния учительницы Чичма и Шишма проводят конкурс на лучшую снежную скульптуру. Победителю дарят толстую книгу «Жизнь и подвиги Шунянга, скромного жителя нашего парка и великого шумса». У нашего Дрёмы, который лепит лучше всех, скопилось уже четыре таких книги.

День зимнего солнцестояния у шумсов – большой праздник, что-то вроде нашего Нового года. Ведь когда самая длинная ночь осталась позади, день начинает прибывать и солнца становится всё больше! Праздник солнцестояния – это день рождения нового солнца и новой весны. В эту ночь корни деревьев поют свои самые сокровенные песни. Шумсы называют этот праздник Ёоль и поют вот такую песню из Ёкки-Токки:

Скорее собирайтесь, вставайте в хоровод,Возьмитесь все за лапы – идёт к нам новый год!Ёоль, Ёоль – солнца поворот,Ёоль, Ёоль – встречайте новый год!Забудь свои печалести, вскочи на воробья!Сегодня лучший праздник у нас – рождается весна!Ёоль, Ёоль – солнца поворот,Ёоль, Ёоль – встречайте новый год!Коврижки печь и крикале будем мы с тобой,Ириски, пряники, суфле – согреемся этой зимой.Ёоль, Ёоль – солнца поворот,Ёоль, Ёоль – встречайте новый год!И пусть деревья спят сейчас, все травы, все цветы.Ночи темны, холодны у нас, но точно знаем мы:Ёоль, Ёоль – солнца поворот,Ёоль, Ёоль – встречайте новый год!

Шумсы очень любят этот праздник! Как только они ему не радуются! Устраивают фестиваль рисунков на снегу «Да здравствует солнце!», пекут солнечные лепёшки, делают разноцветные леденцы из сосулек. Мамы соревнуются в приготовлении самого вкусного супа из сушёных грибов, а папы участвуют в скачках на воробьях.

Но главное в Ёоле – это вечернее хоровое пение. Шумсы роют в снегу у корней своих деревьев уютные норки, ставят там свечку бабушки Непахи, замирают, чтобы поймать тишину, которая живёт внутри каждого из нас. И вот в этой тишине начинает расти гул – это деревья поют. А шумсы им подпевают. Эти песни полны тепла и света, они дают силу и надежду, что весна придёт, обязательно снова придёт.

Кто живёт в Почти сосновом лесу

Зимой Кабадя заболела острой болтливостью, и доктор Сурепка освободил её от уроков и прописал долгие прогулки по лесу в одиночестве. Это было очень кстати, потому что учительницы Чичма и Шишма совсем потеряли веру в себя.

Кабадя скакала по сугробам, оставляя на снегу цепочку лёгких следов. Ей нравилось перепрыгивать рыжие хвоинки и тонкие прутики. И замирать у куста, одетого в снежное кружево. И слушать стук дятла. А потом оглянуться и посмотреть, как она прыгала: во-он с того холма, во-он в ту ямку, вокруг сосны и чуть-чуть на сосну…

– У тебя получилась буква «м». Почти, – вдруг услышала Кабадя.

Рядом стоял медвежонок – в синих штанах, шапке с помпоном и клетчатой куртке. Удивительно! Ведь медведи спят зимой, не носят шапки и штаны и вообще они – огромные. А этот был чуть выше папы Орро. И улыбался.

– Ты откуда взялся?

– Ну, я, как обычно… потерялся.

– Потерялся? А где твой дом? А мама где? А ты помнишь, где ты живёшь? А мама тебя одного отпускает?

– Мама – там. – Медвежонок махнул лапой куда-то в сторону реки. – А дом потерялся.

– А мама не дома? А почему ты не спишь, в одежде и маленький? А у меня приступ болтливости, мне доктор Сурепка прогулки прописал… А почему то ты потерялся, то дом? Кто из вас потерялся?

– Оба, – вздохнул медвежонок. – Меня Митя зовут.

– А меня Кабадя. Я живу в парке через дорогу, доктор Сурепка отправил меня гулять, и можно не ходить на уроки.

– У меня был мальчик, Костя Боровков. Мы с ним поехали на пикник, и он меня потерял. Я думаю, он плакал.

Так Кабадя узнала, что в Почти Сосновом лесу живут потерянные игрушки. Пять плюшевых медвежат и мама-медведица поселились в бревенчатом доме на опушке рядом с малинником. Мама была белой медведицей, а медвежата – бурые. Они потерялись у разных ребят, но решили, что вместе жить лучше. Медведи вообще очень семейные. В роще устроили логово оленёнок Лойко с настоящими родителями – иногда игрушки теряются целыми семьями. А может, их выбросили, Лойко не помнил.

Под перевёрнутой лодкой у реки жили щенок Монко, лайка Тана и старый одноглазый волк, который никогда не рассказывал о своей жизни у людей. И ещё много-много других потерянных игрушек обитало в Почти Сосновом лесу. Медвежонок Митя и Кабадя навестили их всех, даже Маленький народ у реки. Кого там только не было! Пупсы, машинки, солдатики… Такую мелочь теряют чаще всего. Они выстроили себе домики из прутиков, камешков, кусочков коры – и получился целый городок. Кабадя и Митя погуляли по его улочкам, попрыгали в классики, начерченные на снегу, познакомились с дракончиком Гошей. Давно Кабаде не было так весело!

Когда Кабадя вернулась домой и рассказала о потерянных игрушках, ей никто не поверил, а мама вздохнула:

– Боюсь, завтра опять придётся вызывать доктора Сурепку: у ребёнка осложнение – острая форма сочинительства.

Кабадя даже не обиделась. Подумаешь! Зато у неё появилось много новых друзей!

Теперь Кабадя целыми днями пропадала в Почти Сосновом лесу. Потерянные игрушки с радостью принимали её во все игры. Медвежата Митя и Сёма научили различать следы. Оленёнок Лойко – искать под снегом замерзшие ягоды брусники, а щенок Монко – рычать, как настоящий волк.

Мама-медведица угощала Кабадю вкусным мёдом и рассказывала истории о девочке Свете, которая очень её любила, везде носила с собой и однажды – потеряла.

– Плакала, наверное, бедняжка, целую неделю, – вздыхала мама-медведица и вытирала белой лапой набежавшие слёзы.

Зимние сказки

Зимой жизнь замедляется, становится тихой, будто заворачивается в плюшевое одеяло. Хочется спрятаться в тёплый домик, смотреть на непогоду за окном, думать уютные мысли. Зима укутывает деревья снегом по самые колени, время больше не бежит и не скачет, а осторожно ступает мягкими лапами. Мамы варят тыквенный суп и пекут пряники, папы мастерят что-нибудь красивое и нужное, и кто-нибудь обязательно начнёт рассказывать сказку. Зима – лучшее время для сказок.

Мостик и дырявая лодка (любимая сказка Дрёмы)

По дну оврага бежал ручей. Весной он был шумный и большой, он нёс бурные потоки талой воды с окрестных гор. Летом ручей пересыхал – только по самому дну оврага тянулась тоненькая, как ниточка, струйка.

Ручей впадал в озеро. Озеро было таким огромным, что дальний берег терялся в тумане, и казалось, что это море. В глубинах озера плавали большие рыбы и маленькие рыбёшки, у берегов шумели камыши, а на горизонте то и дело мелькал белый парус.

Через ручей был перекинут новенький Мостик. Маленький он был – три сосновых доски на толстых чурбаках. Характер у Мостика был восторженный. Он весело поскрипывал всеми тремя досками, когда по нему ходили, издавал радостное «тр-р-р!», когда мальчишки прыгали с берега ему на спину, и любил смотреть туманным утром в даль озера.

Мостик мечтал быть кораблём. Пусть не настоящим, пусть без парусов, пусть даже не кораблём, а лодкой, ну хотя бы плотом – только бы плыть и плыть в туманную озёрную даль. Когда мальчишки из листьев камыша и сосновой коры делали кораблики и пускали в плавание, Мостик тяжело вздыхал.

– Ничего! – шептали ему сосны, которые росли тут же, по берегам ручья. – У тебя ещё всё впереди. Ведь недаром ты сделан из нас, корабельных сосен!

– Какие глупости! – смеялась Лодка, толстой цепью закреплённая у берега.

Это была старая рыбацкая лодка. В юности она исходила это озеро вдоль и поперёк, с неё ставили сети, в неё грузили рыбу и уж она-то знала, где он – тот берег озера.

– Лодка! Ах, Лодка, расскажите, как там, в плавании? – просил Мостик.

– Ну-у-у… – задумчиво растягивала такое коротенькое слово Лодка. – Там по-разному. Тебе, Мостик, этого – увы! – никогда не понять! Это надо испытать самому.

Но всё-таки иногда Лодка пускалась в воспоминания. Во всех приключениях она была настоящим героем, и Мостик слушал её, затаив дыхание. Потом ночью он вздыхал и даже плакал иногда. Мостику так сильно хотелось оторвать от земли свои ноги-чурбаки и плыть, плыть, плыть… Но его сделали на совесть, да и земля держала крепко.

– Лодка, скажите, Лодка, – спросил однажды Мостик, – а почему вы теперь никуда не плаваете?

– Ну-у… – И Лодка спрятала свой дырявый бок. – Я жду прилива, конечно. Ни один уважающий себя корабль не уходит в плавание без прилива!

«Корабли», «плавание», «приливы и отливы» – эти слова звучали музыкой в каждой из трёх досок Мостика. В них слышались шторма и крики альбатросов.

– А я? – волновался Мостик. – Скажите, уважаемая Лодка, когда будет прилив, я смогу уплыть?

Но Лодка только насмешливо фыркала.

Так проходили день за днём и ночь за ночью. Однажды пришла зима – и Мостик, и Лодка, и овраг с ручьём, и озеро, и все сосны уснули под снегом и видели сны.

Мостику снился волшебный прилив. Он пришёл, большой и гулкий, оторвал от земли все сосны, все дома, и его, Мостик, тоже. Мальчишки сидели на крышах плавающих домов и радостно махали Мостику руками, а женщины, что полоскали на озере бельё, подарили Мостику белоснежную простыню, и он сделал себе парус. Все плыли к морю, где приливы и отливы, где шторма и крики альбатросов. Впереди всех плыла важная Лодка и показывала дорогу.

Что снилось Лодке, никто не знал, но с тех пор она стала задаваться ещё больше.

Снега в ту зиму выпало очень много, весеннее солнце топило его, топило – и устало. Пока солнце отдыхало, лили дожди. Они старались вовсю! Ручей в овраге превратился в настоящую реку, и, когда по Мостику проходил особенно тяжёлый человек, Мостик прогибался, и три его доски, касаясь воды, чуть-чуть подмокали. Мостику казалось тогда, что он почти плывёт.

А потом началась буря. Большой южный ветер поссорился с дождём, и они спорили всю ночь – свистели, кричали и даже подрались. Мостику было страшно, он съёжился и притих.

А когда настало утро и ветер с дождём наконец-то помирились, Мостик почувствовал себя как-то странно. Было тихо. Туманно. Плескалась молчаливая озёрная вода. И где-то позади остался родной овраг и корабельные сосны. И Лодка. Вода наполнила её, дырявую, до краёв, и она не могла двинуться с места. А Мостик плыл! Мостик был счастлив! Корабельные сосны смотрели ему вслед и перешёптывались:

– Да, молодец он, наш Мостик. Сразу видна порода. Настоящий корабль.

– Когда-нибудь, – тихо сказал Дрёма, – я тоже поплыву к морю. Я сделаю корабль и буду плавать по морю всю жизнь!

Мама Люся негромко охнула, а папа Орро ласково улыбнулся и начал рассказывать следующую сказку.

Небесное дерево и капризная звезда (любимая сказка папы Орро)

Однажды одна рассеянная звезда упала с неба и запуталась в ветвях Небесного Дерева. Это было в то время, когда Небесное Дерево было ещё очень одиноко. Оно стряхивало с ветвей свои сны и мечтало хотя бы поговорить с кем-нибудь. И тут вдруг – звезда с неба. И такая прелестная – лучики тоненькие, сама светится, а голосок переливается нежными звуками:

– Ах, куда это я попала? Ветки какие-то! Выпустите, выпустите меня скорее!

– Тише, тише, – прошептало Небесное Дерево, – не дёргайся, пожалуйста…

– Как это «не дёргайся»! В меня вцепились какие-то противные корявые ручищи! Ай!

– Извини, пожалуйста… Это мои ветки. Я поймало тебя, чтобы ты не разбилась.

– Вот ещё! Звёзды не бьются!

– Ещё как бьются, – грустно сказало Дерево, ведь оно росло здесь всегда, от начала времён, и многое успело повидать.

– Ты всё врёшь! Противное дерево! Отпусти меня!

Дерево распрямило ветки, но звезда запуталась так сильно, что никак не могла выскользнуть. Да она и сама уже посмотрела вниз и убедилась, что падать ей ещё очень долго.

– Извини, пожалуйста, но, если ты немножко посидишь спокойно, я тебя постараюсь освободить.

– Да? Чтобы я летела одна-одинёшенька в пропасть? Вот уж спасибо!

Дерево улыбнулось:

– Чего же ты хочешь?

Звезда задумалась. Она много чего хотела: быть самой яркой, самой красивой и чтобы все её любили и обожали. Небесное Дерево, которое умело читать мысли, засмеялось всеми цветами, плодами и листьями.

– А сама любить ты не хочешь? – спросило оно.

– Вот ещё! Звёзды не любят!

– Ещё как любят, – вздохнуло Дерево.

Звезда притихла. Она узнала сегодня так много: что звёзды падают, что звёзды разбиваются и что звёзды умеют любить.

– А что ещё умеют звёзды?

И Небесное Дерево стало рассказывать всё, что знало о звёздах и других мирах, далёких и близких. Звезда слушала и не перебивала. А когда истории кончились, она сказала:

– Пожалуй, я останусь тут с тобой. Можно?