После развода

Татьяна Михаль

После развода

ГЛАВА 1

* * *

– МАРГАРИТА —

Сегодня годовщина со дня нашей свадьбы.

Пятнадцать лет.

Они пролетели как одно мгновение.

Я стояла перед зеркалом в спальне, поправляя золотую сережку с бриллиантом, и ловила себя на мысли, что улыбаюсь как дура.

Глупая, счастливая дура.

На столе в гостиной уже горели свечи в серебряном подсвечнике, а по дому струился томный аромат фирменного блюда моего мужа – утки.

Арсений запретил мне заходить на кухню под страхом страшной кары.

– Рита, ты готова? – донёсся его голос, бархатный, с лёгкой хрипотцой, от которой по коже всегда бежали мурашки.

– Иду! – крикнула в ответ, последний раз взглянув на своё отражение.

Платье тёмно-бирюзовое, шёлковое, облегающее, он подарил его месяц назад, сказав, что это под «цвет моих глаз после дождя».

Я тогда рассмеялась: «После дождя? А в ясную погоду цвет какой?»

Он серьёзно посмотрел на меня и ответил: «В ясную погоду в твоих глазах цветет весь мир».

Вот он, мой муж – успешный IT-магнат, умеющий ворочать миллионами, и романтик, способный растворить сердце в одной фразе.

Я вышла в гостиную, и дыхание перехватило.

Гостиная была превращена в уголок дорогого ресторана.

На полу лежали лепестки роз, ведущие к столу, на котором стояли хрустальные бокалы, а в вазе – огромные, небесно-голубые гортензии, мои любимые.

А посреди всего этого стоял он.

Арсений.

Мой Арс.

В его голубых глазах плясали отсветы свечей, а в руках он держал не вино, а… старую, потрёпанную фотографию.

– Помнишь? – тихо спросил он, протягивая её мне.

Я её взяла.

На снимке были мы – два двадцатипятилетних счастливых идиота.

Мокрые до нитки, обнимаемся на палубе прогулочного катера, попавшего под внезапный ливень.

Я в прозрачной от воды белой блузке, он прикрывает меня своим пиджаком.

У нас не было денег на такую прогулку, но мы все равно её совершили, потратив последние средства.

– Это был лучший день в моей жизни, – выдохнула я, проводя пальцем по нашему залитому дождем и смехом лицам.

– До сегодняшнего, – поправил он и взял мои руки в свои.

Его пальцы были тёплыми, знакомыми до каждой черточки.

– Пятнадцать лет, Рит. И я люблю тебя больше, чем в тот день. Сильнее. Глубже.

У меня к горлу подкатил комок.

Мы сели за стол, и он сам налил мне вина, рассказывая, как весь день готовил ужин, утку в медовом соусе, как я люблю.

Он говорил, вспоминал.

Наше первое свидание, когда он опоздал на час.

Нашу свадьбу в маленьком загородном доме.

Как мы покупали эту квартиру и ночевали на полу в наших походных спальных мешках, потому что мебель ещё не привезли.

– Я тогда смотрел на тебя, спящую, и думал, вот оно. Моё богатство. Вот он, мой дом, – его голос дрогнул, и он отвёл взгляд, сделав глоток вина.

– Арсик, что с тобой? – я наклонилась к нему, беспокоясь.

Он встретил мой взгляд, и в его глазах было что-то неуловимое.

Глубокая, почти болезненная нежность.

– Со мной всё так хорошо, что даже страшно, – признался он и поймал мою руку, прижал ладонь к своим губам.

Его поцелуй в самую середину руки вызвал толпу мурашек.

– Просто я иногда забываю тебе говорить. Говорить, какая ты у меня… невозможная… любимая…

Ужин прошёл в облаке какого-то сладкого, почти дурманящего опьянения.

Мы не пили много, но пьянели друг от друга.

От взглядов, от прикосновений, от разговоров и воспоминаний.

Потом он притянул меня к себе и поцеловал.

Это был не просто поцелуй.

Это было падение, медленное, сладкое, бездонное.

Мои пальцы вцепились в его волосы, и я почувствовала, как всё внутри меня замирает, а затем вспыхивает с новой силой.

– Я так хочу тебя, – прошептал он мне в губы, и его руки скользнули под шёлк моего платья, обжигая кожу. – Все эти пятнадцать лет. Каждый день. Как в первый.

Он поднял меня на руки, как невесту, и понёс в спальню, не прерывая поцелуя.

В воздухе витало что-то отчаянное, истеричное.

Будто мы боялись, что этот миг ускользнёт.

В спальне он раздевал меня медленно, благоговейно, осыпая каждый освобождённый от одежды участок кожи поцелуями.

Его губы обжигали ключицы, скользили по линии груди, остановились на соске.

Я вскрикнула, когда его горячий рот закрылся вокруг него, а пальцы в это же время скользнули вниз, под атлас трусиков.

– Арсений… – простонала я, уже не в силах выносить эту сладкую, медленную пытку.

Он вошёл в меня не сразу.

Сначала заставил меня пройти через все круги блаженства.

Его язык выписывал узоры на моём животе, его пальцы находили самые чувствительные точки, доводя до дрожи, до предвестников оргазма, но не давая ему наступить.

Я металась под ним, умоляя, плача от переизбытка ощущений.

– Я люблю тебя, – не переставал шептать он, и каждое его слово было лаской. – Моя Рита. Моя родная жена.

Когда он, наконец, вошёл в меня, это было похоже на возвращение домой. Идеальное, полное слияние.

Он двигался с какой-то первобытной, животной силой, но в его глазах была такая нежность, что сердце сжималось от боли.

Я обняла его за плечи, впиваясь ногтями в напряжённые мышцы, отвечая ему с той же яростью, тем же отчаянием.

Мы будто пытались вобрать друг друга в себя, раствориться, исчезнуть.

Волна накатила внезапно, сокрушительно.

Она поднялась из самых глубин моего существа, вырывая крик, в котором смешались и его имя, и слёзы, и что-то невыразимо прекрасное.

Я чувствовала, как сжимаюсь вокруг него, и в этот же миг услышала его низкий стон, он достиг пика вслед за мной, залив меня волной горячего наслаждения.

Мы лежали, тяжело дыша, облитые потом, не в силах пошевелиться.

Он не отпускал меня, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что я испарюсь.

– Спи, Рита. Отдыхай, – прошептал он, целуя меня. – Я здесь.

Я прижалась щекой к его груди, слушая знакомый, убаюкивающий стук его сердца.

В голове не было ни одной тревожной мысли.

Только абсолютная, оглушающая радость и уверенность.

Уверенность в нём. В нас. В нашем будущем, которое простиралось вперёд, такое же светлое и прочное, как эти пятнадцать лет.

Я заснула счастливая.

Самым счастливым человеком на земле.

Последнее, что я почувствовала, прежде чем погрузиться в сон, было его лёгкое, едва уловимое касание губами к моим губам и шёпот: «Прости».

Но сон уже уносил меня, и я решила, что мне просто показалось.

* * *

Я проснулась от того, что в спальню вплыл божественный аромат.

Чуть горьковатый, обволакивающий, аромат свежесваренного кофе.

Арсений. Он всегда готовил кофе по утрам в выходные.

Это был наш маленький ритуал.

Я потянулась, и по телу разлилась приятная, ленивая истома.

Мышцы ныли от вчерашней страсти, напоминая о каждом прикосновении, каждом поцелуе.

Я уткнулась лицом в его подушку, всё ещё хранившую запах его одеколона и что-то неуловимо родное, только его.

И засмеялась от счастья.

В памяти всплывали обрывки его вчерашних слов: «Мое богатство… Мой дом… Единственная…»

Я ощутила крылья за спиной.

Хотелось распахнуть окно и закричать всему спящему городу: «Я люблю! И меня любят!»

Пятнадцать лет, а ощущение было, будто мы только вчера встретились, и этот мир принадлежит только нам двоим.

С лёгким сердцем я поднялась с кровати, умылась, глядя на своё сияющее, немного смущённое отражение в зеркале.

Накинула любимый шёлковый халат цвета шампанского, он говорит, что в нём я похожа на богиню утра.

Провела рукой по шёлку, представляя, как сейчас обниму его, прижмусь к его сильной спине, пока он стоит у плиты, и мы вместе выпьем этот кофе, смеясь над какими-то глупостями.

С улыбкой, идущей из самой глубины души, я вышла на кухню.

– Арс, любимый, этот запах сводит меня с ума… – начала я, но голос замер на полуслове.

Он стоял у большого панорамного окна, спиной ко мне, глядя на просыпающийся город.

В руке он сжимал чашку с кофе, но, похоже, не пил из неё.

Поза была напряженной, плечи были каменными.

– Доброе утро, Рита, – произнёс он, и его голос прозвучал чуждо, плоско, без единой эмоции.

Он медленно обернулся.

Лицо…

Боже, его лицо было серым, осунувшимся, будто он не спал всю ночь.

А в глазах поселилась пустота.

Та самая, что бывала у него только в моменты самых тяжёлых кризисов в бизнесе.

Но сейчас в них было что-то ещё. Что-то непоправимое.

Лёгкие крылья за спиной мгновенно обломились, и в душу прокрался ледяной червь смутной тревоги.

– Рита, нам нужно поговорить, – прозвучал его голос. Звучало как приговор. Тихо, чётко, без права на обжалование.

Мир сузился до размера кухни.

Громко застучало сердце.

– Бог мой, родной, что случилось? – выдохнула я, подбегая к нему.

В голове пронеслись самые страшные мысли. Рак. Банкротство. Смертельная болезнь. Я схватила его руку, она была холодной.

– Скажи мне! Мы всё преодолеем, как всегда! Вместе!

Он резко, почти брезгливо, высвободил свою руку из моей и отошёл на шаг, глядя куда-то мимо меня, в стену.

– Я ухожу, Рита. И подаю на развод.

Воздух перестал поступать в лёгкие.

Словно кто-то выдернул вилку из розетки, и всё внутри резко отключилось.

– В… в смысле? – прошептала я, не в силах понять простые слова.

Они отскакивали от сознания, как горох от стенки.

Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу.

В его движениях была усталость века.

– Прости, что вот так… резко. Но я не могу больше. Я не вижу нашего будущего.

– Какого ты не видишь будущего? – голос мой дрогнул. – У нас есть будущее! У нас есть всё! Вчера… вчера ты…

– Вчера было прощание! – отрезал он, и в его голосе впервые прозвучала металлическая нотка. – Я не мог просто так тебя оставить…

Он замолчал, собираясь с мыслями, а я стояла, как истукан, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

– Я хочу ребенка, Рита. Мы пытались пятнадцать лет. У нас ничего не вышло. Врачи разводят руками. Я не вижу смысла в браке, который не может дать мне моего продолжения.

От его слов, холодных и отточенных, будто заученных, у меня застыла кровь в жилах.

– Но… но мы же… мы же любим друг друга! – вырвалось у меня, и это прозвучало так наивно, так глупо, что мне стало стыдно за свою непроходимую дурость.

– Любви недостаточно, – безжалостно парировал Арсений. – Я встретил другую. Она молода. Здорова. И… плодовита. Мы уже были у врача. Он подтвердил, что с ней никаких проблем не будет. Она может родить мне столько детей, сколько я захочу.

Он говорил, а я слушала и не верила своим ушам.

Это был сон. Кошмар. Не могло этого быть.

Не мог мой Арс, который вчера целовал мои плечи и шептал о вечности, сейчас так хладнокровно, по пунктам, рассказывать мне о своей… плодовитой суке.

– Рита, пойми, – его голос на мгновение смягчился, став почти жалостливым, и от этого стало ещё больнее. – Она может дать мне то, о чём я мечтаю. То, чего ты мне дать не сможешь. Никогда.

Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, отравленным колоколом.

«Никогда».

Ступор, длившийся вечность, начал медленно, с чудовищным скрипом, сменяться чем-то другим.

Чем-то тёмным, едким и обжигающе холодным.

Это была ярость. Та самая, первобытная ярость женщины, которой только что плюнули в душу, растоптали её любовь, её веру, её пятнадцать лет жизни, и все это – за одну ночь.

Я медленно подняла на него взгляд.

И, должно быть, в моих глазах было что-то такое, что заставило его отступить ещё на шаг и наконец-то встретиться со мной взглядом.

В его пустых глазах мелькнул испуг.

Но было уже поздно.

Ледяная лавина гнева уже тронулась с места.

ГЛАВА 2

* * *

– МАРГАРИТА —

Слово «никогда» всё ещё висело в воздухе, раскалённым, ядовитым осколком.

Оно вонзилось мне в грудь, перекрыло кислород, выжгло все остальные чувства, оставив только одно – первобытную, слепую ярость.

Это была не просто злость.

Это было физическое ощущение, будто внутри меня взорвалась звезда, и теперь волна раскалённой плазмы искала выход.

Мой взгляд, остекленевший от боли, метнулся по сторонам.

И я увидела её.

На полке у камина стояла ваза из муранского стекла.

Небесно-голубая, с причудливыми золотыми нитями, будто сотканная из воздуха и заката.

Арсений подарил её мне на десятую годовщину.

«Как твои глаза в тот день, когда мы встретились», – сказал он тогда.

Я хранила эту вазу как зеницу ока.

Теперь это был просто предмет.

Символ лжи.

Символ пятнадцати лет, которые оказались пеной.

Я не думала, не соображала.

Рука сама потянулась и схватила вазу.

Она была холодной и невероятно тяжёлой.

– Рита… – его голос прозвучал предупреждающе, он увидел моё лицо и сделал шаг назад.

Но было поздно.

Я с силой, на которую не знала, что способна, запустила в него этот осколок нашего прошлого.

Полетела не ваза. Полетели все его клятвы, все его лживые «люблю», все наши ночи и утра.

Полетели его поцелуи и его предательство.

Время замедлилось.

Я увидела, как его глаза расширились от ужаса и непонимания.

Он не успел даже руку поднять.

Глухой, кошмарный удар точно ему в башку. Прямиком в лоб.

А потом ваза рухнула на пол и разлетелась на тысячи осколков.

Арсений пошатнулся, глаза закатились, и он рухнул на колени, схватившись за голову.

Под его коленями захрустело стекло.

Он застонал.

Из-под его пальцев, медленно, словно нехотя, потекла алая, густая кровь.

Звезда внутри меня погасла.

Ярость сменилась ледяным, пронзительным ужасом.

– Боже мой! Арсений!

Я бросилась к нему, но он отшатнулся, рыча от боли.

Я, рыдая, кинулась к шкафчику с аптечкой, вывалила всё содержимое на пол, схватила упаковку стерильных бинтов и протянула ему.

– Держи! Прости, я не хотела! – всхлипывала я, пытаясь подойти, чтобы помочь.

Он взял бинты, поднялся, схватил со стола полотенце и прижал его к ране. Поднял на меня взгляд.

И в этом взгляде не было ничего от того мужчины, который любил меня.

Там была только ненависть и отвращение.

– Психованная дура! – прошипел он, его голос хрипел от ярости и боли. – Тебе лечиться надо! Ты могла меня убить!

Эти слова добили меня окончательно.

Он не видел моей боли.

Он видел только свою разбитую голову. И называл меня психованной? После всего, что сам сделал?!

Ужас отступил, и ярость вернулась с удвоенной силы.

Во мне что-то порвалось.

– А ты, муд…к! Да пошёл ты в задницу! – закричала я так, что, казалось, задрожали стекла.

Слёзы потекли по моему лицу ручьями, но я уже не пыталась их сдержать.

– И чтоб твоя молодуха тебе рога наставила такие, что твоя тупая башка от тяжести к земле клонилась! Чтоб ты носил их, как коронацию, подлый предатель!

Арс, шатаясь, и, прижимая окровавленное полотенце ко лбу, не глядя на меня, побрёл в сторону ванной.

Дверь захлопнулась.

Я слышала, как течёт вода, его сдавленные стоны.

Но осталась стоять посреди кухни, вся дрожа, и в окружении осколков нашей жизни.

Через несколько минут он вышел.

Он взглянул на меня.

Я смотрела на него, сложив руки на груди, точно Наполеон.

Голова Арса была туго перебинтована, на бинтах уже проступало алое пятно.

Он больше ничего не сказал.

Развернулся и прошёл в прихожую, натянул пальто, взял ключи от машины.

– Я приеду за своими вещами, когда тебя не будет дома, – бросил он в пространство.

Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Тихий и финальный.

Воцарилась гробовая тишина.

И в этой тишине снова начала подниматься буря. Неконтролируемая буря.

Мне нужно было бить, крушить, уничтожать.

Я вошла в столовую.

Мой взгляд упал на сервиз с нежными и уродскими незабудками.

Мы пили из него чай по воскресеньям.

Мы угощали гостей.

Он был частью нашей красивой, нарисованной жизни.

С диким криком, в котором была вся моя боль и унижение, я схватила первый попавшийся предмет – чашку с блюдцем.

– ЛЖЕ-Е-ЕЦ!

Я швырнула посуду об стену.

Яркий звон наполнил комнату.

Это был самый прекрасный и самый ужасный звук в моей жизни.

Я схватила следующий предмет сервиза.

Потом ещё один.

Я била его память, его лицо, его «люблю», его «прости».

Я била о стену свою глупость, веру, свои пятнадцать лет с ним!

Когда на полу осталась лишь груда изящного, расписного хлама, я опустилась на колени посреди осколков, вся в слезах и ярости.

Из горла вырвался хриплый, надрывный крик, в котором не было ни единого живого места:

– УРО-О-ОД!

У меня не осталось сил…

Он ушёл.

Теперь не будет стука его чашки о блюдце по утрам.

Не будет бархатного голоса, напевающего что-то под нос в душе.

Поднялась на дрожащие ноги… я стояла посреди гостиной, вся дрожа, как осиновый лист.

Адреналин, что заставлял меня метать вазы и крушить сервиз, ушёл, испарился.

И оставил после себя только… пустоту.

Такую огромную, такую чёрную, что, казалось, она вот-вот поглотит меня целиком.

Я медленно, как лунатик, подошла, прислонилась спиной к стене и сползла по ней на пол, обхватив колени.

Паркет был холодным.

Я прижалась лбом к коленям, пытаясь унять дрожь.

Но её сменяли судороги – тихие, беззвучные рыдания, выворачивающие душу наизнанку.

Пятнадцать лет я засыпала и просыпалась с этим человеком.

Его запах был моим запахом. Его смех моей радостью.

Его руки…

Боже, его руки, которые только вчера исследовали моё тело с такой нежностью, будто впервые… Эти же руки наверное, сегодня будут обнимать… её. Эту суку.

И тут мой мозг, мой проклятый, безжалостный мозг, начал рисовать картины.

Яростные, живые, невыносимые.

Я как наяву увидела её. Молодую.

Гладкая кожа без единой морщинки у глаз.

Глупые, наглые глаза, сияющие торжеством.

Вот она смеётся его шуткам, запрокидывая голову.

Арсений смотрит на неё с тем обожанием, с каким когда-то смотрел на меня.

Он гладит её по волосам. Целует её губы.

Шепчет ей на ухо те самые слова, что шептал мне вчера: «Ты единственная моя… Мое счастье…»

А потом… потом картина сменилась.

Тёмная спальня.

Их переплетённые тела.

Его сильные руки на её упругой коже.

Его губы… на её теле.

Его низкий стон, когда он входит в неё. В ту, что может дать ему то, о чём он мечтает.

«…Плодовитая…»

Слово прозвучало в голове, как удар хлыста.

Она может дать ему ребёнка.

Ту самую крошечную ладошку, что будет сжимать его палец.

Ту самую улыбку, ради которой, как он сказал, стоит жить.

А я – нет. Я – бесплодная пустыня.

Бесполезная, отработанная почва, в которой ничего не выросло. И не вырастет. Мне уже тридцать восемь лет… Можно сказать, моё время ушло.

От этой мысли что-то разорвалось у меня в груди.

Я закричала.

Это был нее крик ярости, каким я орала на него.

Это был долгий, немой, животный вопль абсолютной, безысходной боли.

Он рвался из самого горла, выжигая его, не принося облегчения.

Меня начало трясти.

Я билась головой то о колени, то о стену, пытаясь вышибить из себя эти образы, стыд, эту унизительную боль.

Муж не просто ушёл.

Он взял и растоптал наше прошлое.

Он обесценил каждую нашу улыбку, каждую ссору, каждую ночь.

Он превратил нашу любовь в фарс, в глупую сказку для наивной дуры, которой я и была.

– Арс, ты же мне сердце разбил… – прошептала я в тишину, и голос сорвался в истеричный шёпот. – Ты вырвал его из груди и растоптал! Арс, как ты мог? Как ты мог посмотреть мне в глаза вчера и… так поступить сегодня?

Я представила, как он сегодня, с перебинтованной головой, расскажет ей о своей «сумасшедшей» почти уже бывшей жене.

И она, эта тварь, кивнёт и захлопает своими глупыми глазками и пожалеет его.

Моего сильного, моего могучего Арсения.

И ненависть поднялась во мне новой волной, горькой и едкой.

Но она была бесполезна.

Потому что под ней, глубже, расцветала боль.

Душевная рана, зияющая и кровавая.

Он не представлял, что натворил.

Он думал, что уходит к другой женщине.

А на самом деле он убил меня. Ту, что верила в него. Ту, что любила его больше жизни.

И теперь по нашему, нет, по моему дому, будет бродить лишь мой призрак, истекающий кровью и оглашающий тишину беззвучными криками.

ГЛАВА 3

* * *

– МАРГАРИТА —

Тишина становилась соучастницей его предательства.

Она давила на уши, нависала над душой тяжёлым, удушающим мраком.

Ещё секунда и я снова закричу, и на этот раз уже не замолкну.

Мне нужно было говорить.

Слышать другой голос.

Иначе я впаду в безумие.

Нашла телефон.

Я почти не видела экран от слёз.

Набрала подругу.

И она ответила почти сразу.

– Ритка, привет! Ты только представь, этот идиот…

Я не дала ей договорить.

Во мне прорвало плотину, и хлынули дикие, нечленораздельные звуки, перемешанные с рыданиями.

– О-о-оля-а-а! – завыла я в трубку, едва ворочая языком. – Арс… Арс меня бросил, своло-о-очь!

Последовала пауза.

– Рита? Что случилось? Я ни слова не поняла! – её голос стал собранным и жёстким. – Что стряслось? Почему ты рыдаешь? С Арсиком что-то?

– Да-а-а-а! – простонала я, и слёзы снова хлынули водопадом. – Он мудила-а-а! Самый настоящий! Он ушёл к другой! Бросил меня-я-я! Потому что я бесплодная-а-а! А её… её врач проверил! Она… плодовитая! – выплюнула это слово. – А ещё он меня… истеричкой назвал! После того как я ему вазой по башке съездила!

На том конце провода повисла такая тишина, что я на секунду испугалась, не разъединило ли нас.

А потом раздался оглушительный, яростный рёв, от которого я инстинктивно отдёрнула телефон.

– ЧТО-О-О?! – проревела Ольга так, что, казалось, вздрогнули стены. – Ты не ослышалась?! Айти гений, этот король всех дураков, БРОСИЛ ТЕБЯ?

Она не ждала ответа.

Её ярость излилась потоком беспощадного цинизма.

– Чмушник уродливый! Пятнадцать лет прожил с умной, красивой, успешной женщиной, а потом взял и променял на инкубатор с ножками?! Потому что главное в женщине не мозги, не душа, а исправно работающая матка?! Поздравляю его с открытием! Нобелевку ему за узколобость дать нужно! Рита, не реви, мужиков ещё дофигища!

– Оля… – всхлипнула я.

– Молчи! – отрезала она. – Я ему все кости пересчитываю! Значит, так. Этот субъект, чьи умственные способности, видимо, находятся на уровне амёбы, должен для начала отправиться в одно место. Желательно, пешком, босиком, по битому стеклу. Потом взять, развернуться и пройти обратно. И так до потери пульса! А потом его нужно убить ещё раз! Рога ему, говоришь, пожелала? Мало!

Её слова, ядовитые и такие нужные, были как бальзам на мою израненную душу.

Кто-то видел эту чудовищную несправедливость.

– Оль… – снова попыталась я сказать, голос всё ещё дрожал. – Что же мне делать? Он… Этот падла разводиться со мной собрался… Говорит, за вещами придёт…

– Так! – раздался её властный, ободряющий голос. – Во-первых, прекращай реветь. Во-вторых, сопли тоже вытри и не ной. Нытье – это удел проигравших. А мы с тобой проигрывать не собираемся!

Я слышала, как на стороне подруги звякают ключи.

– Сейчас запрыгиваю в машину и примчусь к тебе. Готовь поляну, Ритка. И вино. Не эту его дорогую бурду, а что-нибудь покрепче. Будем думать, как этого бегемота с замашками султана поставить на место. И поверь, – её голос стал зловеще-сладким, – месть, которую мы ему приготовим, будет произведением искусства. Он ещё будет ползать на коленях, и вспоминать тебя! Жди!

И отключилась.

А я впервые за эти кошмарные часы почувствовала, как уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки.

Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь унижение.

Оля уже мчится.

* * *

Я едва успела запихнуть последние осколки муранского стекла в чёрный мусорный пакет, он выглядел, как полиэтиленовый гроб для нашей былой нежности, когда в дверь постучали.

Не звонок, а отрывистый, яростный стук.

Открыв двери, увидела Олю.

Она стояла, как богиня возмездия в шубе и с размазанной тушью.