Тень Империи

Выбор сделан. Хотя, честно говоря, выбирал он: из трёх единственный, кто на меня посмотрел и посчитал.

Глава 11. Простой

Сорокин принимает меня через три дня, в той же нетопленой конторе. Я пришёл с идеей для его леса: имя, знак на торце бревна, бумага для заграничных покупателей. Три дня я её обдумывал и даже успел ею немного погордиться.

Он выслушивает молча, не отрываясь от счётов. Потом откладывает карандаш.

— Лес, Михаил Иванович, покупают по сорту, по сечению и по цене. Японский подрядчик не заплатит лишней копейки за мою фамилию на бревне. Он её даже не прочтёт.

Он прав. Я понимаю это так же ясно, как понимал, что прав Гришка про гроб. Есть товары, которым имя нужно, и есть товары, которым нужно только приехать вовремя.

— Тогда зачем вы мне сказали про Харбин… про заграницу? Что ваш лес продают без вашего имени?

— Хотел посмотреть, за что вы ухватитесь. — Сорокин открывает толстую тетрадь. — Ухватились не за то. Но голова у вас работает, это видно. Вот куда она должна работать.

Он поворачивает тетрадь ко мне. Столбцы, даты, цифры. Я двадцать лет читаю чужие таблицы и узнаю картину сразу: вагон пришёл, вагон стоит, пароход пришёл, пароход ждёт, лес лежит на Эгершельде.

— Лес приходит из Маньчжурии по железной дороге, — говорит Сорокин. — Пароход приходит из Японии. Между ними три дня, иногда пять. Склад я плачу. Вагоны я плачу. Пароход тоже кому-то платит, а потом берёт с меня. Каждый день — деньги, и никто их не считает, кроме меня.

— Кто у вас грузит?

— Бурлаковы. Выгрузочная контора у Добровольного флота. Не хуже других.

— И не лучше.

Сорокин впервые за все наши встречи смотрит на меня почти с интересом.

— И не лучше.

Контора братьев Бурлаковых стоит у пристани Добровольного флота: одноэтажный дом, крашеный суриком, над дверью вывеска в две строки, буквы ровные. Прохор бы одобрил. Бухта у берега затянута льдом, и далеко от причала по нему катаются на коньках маленькие чёрные фигурки, как точки на белом листе. Посередине чернеет полоса воды, и по ней, ломая лёд с хрустом, ползёт ледокол «Воевода», чтобы пароходы могли войти и зимой. Я стою и смотрю, пока не замерзаю окончательно.

Внутри тепло, пахнет чернилами и мокрыми валенками. На стене висит расписание Добровольного флота в рамке. Я читаю его машинально, как читаю всё, на чём есть буквы, и одна строчка цепляет: экспрессные рейсы на Цуругу дважды в неделю, согласованы со скорыми поездами Китайской Восточной и Сибирской дорог.

Согласованы с поездами. Пароход, который должен успеть к поезду.

За столом сидит человек лет сорока, в жилете, рукава подвёрнуты, пальцы в чернилах. Давид Моисеевич Бурлаков, один из братьев. Я называю свою фамилию и фамилию Сорокина, и этого оказывается достаточно, чтобы мне предложили стул.

— Чем обязан?

У меня нет презентации, нет слайдов, нет даже бумаги. Есть один вопрос, и я начинаю с него.

— Сколько у вас уходит на погрузку парохода?

Бурлаков пожимает плечами.

— Как когда. Как артель соберётся, какая погода, какой день. В понедельник после воскресенья, сами понимаете, половина людей не люди.

— А экспрессу, — я киваю на расписание, — тоже «как когда»?

Он молчит. Это хорошее молчание: человек считает.

— Экспресс ждать не любит, — говорит он наконец. — У них поезд.

— Вот. Есть грузы, которым всё равно, лежать неделю или две. А есть те, для кого день — деньги. Экспресс. Холодильные трюмы, там товар портится. Сорокин с его лесом, который стоит на Эгершельде и ест деньги. Им не нужен самый дешёвый грузчик. Им нужен тот, кто успевает. И они за это заплатят.

— Успевать — значит, хорошие люди, — отвечает Бурлаков, как человек, который слышал такие разговоры не раз. — Чернорабочий у меня рубль с четвертью, полтора. Хороший грузчик хочет больше, и его ещё удержи. Вы мне предлагаете платить дороже. В год, когда торговля упала. Вы газеты читаете? Биржевой комитет пишет, что привоз меньше, вывоз меньше.

— Упала, но не умерла. Пароходы приходят. И те, кто остался, считают каждый день ещё злее, чем раньше. Вам не нужен весь порт. Вам нужно три клиента, которые знают, что Бурлаковы успевают.

— А люди?

— Платить не за день, а за работу. С пуда, с вагона, с парохода. Быстрый сам заработает больше, медленный меньше, а вы платите за сделанное. Дороже выходит только тогда, когда работа сделана.

Бурлаков стучит пальцами по столу.

— Сдельно у нас и так кое-где платят.

— Кое-где. А я предлагаю это продавать. Пусть экспресс знает: Бурлаковы погрузят к поезду. Не успели — скидка с работы. Обещание с ценой. Его никто не даёт, потому что никто не умеет его держать.

— А я, значит, сумею?

— С правильной артелью.

— Хороших людей переманят.

— Попробуют. Но в артели, которая успевает, люди держатся не только за рубль. За то, что их знают. У вас их будут знать.

Он смотрит на меня долго, и я выдерживаю этот взгляд, хотя внутри всё дрожит, как перед первой защитой бюджета в молодости.

— Кто будет старшим?

— Есть один. Иван Ильич. Двадцать лет в порту, шея как у быка.

— Знаю такого. — Бурлаков неожиданно усмехается. — Честный. Пьёт по субботам, но в понедельник на ногах. Это редкость.

Он поднимается, подходит к расписанию, водит пальцем по строчкам.

— Через неделю экспресс, «Полтава». Попробуем на нём. Одна артель, сдельно, и мы скажем агенту Добровольного флота, что погрузим к сроку. Если сорвётся, я вас не знаю, Степнов. Если выйдет…

— Если выйдет, поговорим.

— О чём? О деньгах?

Я мог бы сказать «о деньгах». Это было бы понятно, и он бы кивнул.

— Мне нужно не много денег, — говорю я. — Мне нужна одна подпись.

Бурлаков поднимает бровь, но ничего не спрашивает. Это я тоже записываю ему в плюс.

На пристани ветер бьёт в лицо, и ледокол уже далеко. Я иду вдоль причала и думаю о том, что ничего не знаю о Бурлаковых. Их нет в моих книгах, ни одного абзаца. Может, это и хорошо. Про тех, кто есть в книгах, я слишком хорошо знаю, чем всё кончилось.

Глава 12. Шея

Во вторник Иван Ильич пива не пьёт. Это я узнаю от Мягкова, который кивает мне у стойки и показывает подбородком на угол у печки.

— Там. Чай у него по вторникам. Дочка в школе сказала, что от пива у отца глаза красные.

Иван Ильич сидит боком к залу, спиной к стене, огромный и неподвижный, как мешок зерна, поставленный на скамью. Перед ним стакан в жестяном подстаканнике и на блюдце два куска колотого сахара. Он не кладёт их в чай и не грызёт. Один кусок он прячет в карман жилета, и я догадываюсь, для кого. Второй вертит в пальцах и смотрит на него, как смотрят на вещь, которую очень хочется донести целой.