Тень Империи

— Вывеску. И знак на пакет, чтобы ваш чай узнавали.

Лукич возвращается к счётам.

— Меня и так знают.

Третий раз за два дня. Я решаю, что эту фразу пора вставлять в рамку.

— Те, кто знает, знают. А сколько людей проходит мимо в день, потому что у вас написано только «ЛАВКА»?

— А я за ними бегать не должен. Кому надо, тот заходит.

— А Хлебникову надо?

— Хлебников шельма. Чай у него труха.

— Знаю. И вы знаете. Но человек, который в околотке новый, не знает. Он видит красивое поле и золотые буквы.

— Дураки пусть идут.

— Дураки платят так же, как и умные.

Лукич щёлкает костяшкой. Сильнее, чем нужно.

— Сколько просишь?

— Четыре рубля. Вывеска, знак, печать на пакеты.

— Четыре! — Лукич вскидывается и от возмущения даже снимает очки. — Да я за четыре рубля бочку селёдки куплю и тебе ещё полбочки. Идите с Богом, молодые люди. Я чай торгую, а не картинки.

Прохор у двери выразительно кашляет.

На улице он говорит:

— Ну? Я предупреждал, что злой. Только не я злой, а он.

— Рано сдаваться.

— Мне полтора рубля.

— Неделя. Дайте мне неделю.

Он смотрит на меня как на человека, который собирается кататься по тонкому льду на коньках, и пожимает плечами.

Вечером я сижу в подвале у печки, жую Фросин хлеб, который она выдаёт мне авансом под будущие истории, и тяну время.

— Фрося, — говорю я. — Ты чай у Лукича берёшь?

— Беру. Хороший. А что?

— А соседкам вы про это говорите?

— Зачем?

— Просто скажите. Что чай у него лучше, чем у Хлебникова. Если вы так думаете.

Фрося оттирает корыто и косится на меня.

— Ты меня, барин, в сводни записываешь?

— Просто скажите, что думаете.

Она молчит и трёт корыто. Но на следующий день, когда мы с Гришкой проходим мимо лавки, у дверей стоят три женщины. На второй день шесть. Гришка докладывает:

— Лукич чуть не плачет. Не успевает отвешивать. Бабы говорят: «Фрося сказала».

— Фрося сказала, — повторяю я. — Это называется…

Сарафанное радио, думаю я и вовремя прикусываю язык. «Радио» здесь придётся объяснять, а у меня нет сил в сотый раз рассказывать, откуда я знаю слова.

— …молва.

— Молва, — соглашается Гришка. — Лукичу нравится. Он теперь всем говорит, что это его заслуга.

На четвёртый день дверь в подвал заслоняет собой Лукич.

Он стоит на пороге, огромный, в картузе и тулупе поверх нарукавников, и смотрит на меня так, как смотрят на человека, который навёл порчу.

— Это ты, барин, на меня порчу навёл?

— Не порчу. Это называется слух.

— Слух пошёл, — признаёт Лукич. — Бабы со всей слободки идут, на неделю вперёд всё разобрали. А дальше слободки не идёт. Шумят-шумят, а у Хлебникова народ всё так же. — Он морщится, как при зубной боли. — Ты был прав. Дурак я, что сразу не послушал.

— Не дурак. Вы просто торгуете чаем, а не картинками.

Лукич хмыкает. На секунду мне кажется, что он улыбнётся. Нет.

— Три рубля, — говорит он.

— Четыре.

— Три с полтиной.

— Четыре: вывеска, знак на лавку и печать на двести пакетов.

Лукич смотрит в потолок, видимо, советуясь с кем-то там.

— Два рубля сейчас. Остальное, когда повешу.

Я протягиваю руку. Он протягивает свою, красную, шершавую, как напильник. Рукопожатие у Лукича такое, что я подозреваю у себя перелом.

Так заключается моя первая сделка в 1913 году: без презентации, без слайдов и без единой цифры, кроме той, что пришла из моей головы.

Прохор делает вывеску за два дня. Он ворчит, правит, не соглашается, потом соглашается, потом снова не соглашается, и ругань у нас теперь почти нежная. Печать на пакеты вырезает сам, из липовой доски: самовар, завиток пара, слово. Когда Лукич вешает вывеску, на улице собирается небольшая толпа. Смотрят, обсуждают, спорят. Хлебников выходит на крыльцо напротив и стоит с таким лицом, будто ему показали счёт.

Расчёт в мастерской. Лукич отдаёт Прохору остальные два рубля, Прохор вычитает свою половину и отсчитывает мне. Не бумажкой, а серебром: один рубль, потом ещё один, тяжёлые, холодные, с двуглавым орлом.

Я стою с двумя рублями на ладони и не могу их положить. Они тяжёлые, не в переносном смысле, а буквально. Наличные в моём времени держишь ровно столько, сколько нужно, чтобы отдать. А эти настоящие. Серебро. Через четыре года они станут воспоминанием, потом ничем, потом бумагой с портретами других людей.

— Чего застыл? — ворчит Прохор. — Бери. Заработал.

Вечером я захожу в «Ардаган». Хозяин в жилете сидит за стойкой, считает выручку, и поднимает на меня глаза без всякого выражения.

— Ты чего вернулся?

— Долг.

— Какой долг?

— Тридцать копеек. За пельмени и пиво, в прошлый раз.

Я кладу на стойку серебряный рубль. Он молчит долго. Потом берёт монету, крутит в пальцах, разглядывает на свет и только после этого лезет в ящик за сдачей: полтинник и двугривенный.

— За двадцать лет первый раз такое вижу.

— Бывает.

— Садись. Пиво за мой счёт.

— Нет. Платить буду сам.

Он хмыкает, и в этом хмыке впервые что-то похожее на уважение.

Я сажусь за тот же стол. Сначала работа, вечером пиво. Теперь можно.

Тёмная кружка приходит с шапкой густой пены, и я расплачиваюсь сразу, двугривенным: сдачу хозяин отсчитывает молча. Я делаю первый глоток. Он честный.

Глава 7. Норма

Пиво тёмное, нефильтрованное, пахнет хлебом и слегка кисловато: живое, а значит, скоро перестанет быть пивом. Ни пастеризации, ни консервантов, ни холодильника. У хозяина оно проживёт дня три, а потом станет уксусом. Привычка оценивать срок годности мне сейчас совершенно ни к чему, поэтому я оцениваю.

Кружка на глаз около полулитра. Двенадцать копеек. Угол у Фроси стоит пять копеек за ночь, а две кружки за вечер обходятся в двадцать четыре. Привычка стоит почти впятеро дороже крыши над головой, и если это не повод пересмотреть приоритеты, то я не знаю, что им является. Я пересматриваю приоритеты и делаю ещё глоток.

— Простите, не вы ли тот самый барин, что Лукичу самовар придумал?

Голос слева. За соседним столом сидит мужчина лет сорока в тёмном сюртуке, с аккуратной бородкой и пенсне. Перед ним солянка и кружка, едва тронутая, рядом газета, сложенная вчетверо. Смотрит он на меня с вежливым любопытством, как смотрит человек, привыкший к цифрам, на явление, которое в них не укладывается.

— Не знаю, о чём вы.

— Знаете. Прохор-вывесочник всем рассказывает про барина, который придумал Лукичу самовар, и описывает так: «Росту среднего, башмаки чудные». — Он опускает взгляд на мои кроссовки и тут же возвращает лицу вежливость. — Аркадий Львович. Служу приказчиком в торговом доме на Светланской. А вы?

— Михаил Степнов.

— Степнов, — повторяет он, пробуя фамилию. — Из каких?

— Из Забайкалья.

Про Забайкалье слышит уже второй человек. Я начинаю привыкать к своей биографии, придуманной чужими людьми.

— Далеко. А чем там занимались?

Я выбираю самое безопасное: правду, но разбавленную.

— Торговым делом. Немного рекламой, немного товарами.

— Рекламой, — задумчиво тянет Аркадий Львович. — Это объявления, значит. В газету.

— Вроде того.

Он улыбается уголком рта.

— Тогда вы мне пригодитесь. У нас тоже бывают трудности с подачей. — Он делает паузу. — И с мылом.

— С мылом?

— Покупатели жалуются на хозяйственное. Щёлочь, сало, запах. Руки сохнут, моется плохо. Говорят, у Брокара лучше. Вы ведь, поди, разбираетесь? Раз уж лицо товару придаёте.

Вот оно.

Двадцать лет я знаю, как сделать шампунь из трёх сырьевых позиций за пять минут. Нужные слова проносятся в голове, как поезда мимо вокзала, на котором мне выходить: лаурилсульфат, бетаин, кокамид. Я мог бы продиктовать рецепт любого средства, от мытья посуды до мытья головы. Только лаурилсульфата не существует: его придумают лет через двадцать в немецкой лаборатории, и не для шампуней. Бетаина нет. Кокамида нет. Есть сало, щёлок, зола и то, что люди умеют делать с ними несколько тысяч лет.

— Теорию знаю, — говорю я осторожно. — Жир и щёлок, это омыление. Глицерин можно оставить, можно выварить, от этого зависит, будет мыло мягче или жёстче. Отдушки, чтобы запах не бил в нос. Но варить мне не доводилось.

— Теория тоже ценна.

— Теория без сырья и без рук называется лекцией. Могу рассказать, как должно быть. Как сделать из того, что есть, не могу.

Аркадий Львович кивает, как человек, который именно такого ответа и ждал: в нём нет ни обещаний, ни бахвальства.

— Честно. Редкость. — Он наконец отпивает из кружки. — А как вы к нам попали, Михаил Иванович, если не секрет? Вы ведь приезжий, это слышно.

Ответ у меня готов ещё с подвала Фроси.

— С парохода. Ночью обокрали, вместе с документами.

— Без бумаг в нашем городе человек не человек, а недоразумение. Вас и на пароход не пустят, и в приличную лавку не возьмут, и первый же городовой отправит разбираться. Есть люди, которые умеют такие вопросы решать. Не бесплатно и не быстро. Приходите в воскресенье после обедни, я вас представлю.

Я не спрашиваю, зачем ему это. Приказчик с пенсне и бородкой слишком вежлив, чтобы задавать мне вопросы, и слишком наблюдателен, чтобы их не иметь.

— Спасибо.

— Не за что. Пока.

Он расплачивается за свою солянку и кружку, один раз кивает мне на прощание и уходит, оставив на столе недочитанную газету. Я смотрю ему вслед. Первый человек в этом времени, которому от меня что-то нужно и которому что-то нужно мне, и ни один из нас не собирается бить другого. Это самая надёжная форма знакомства.

Я допиваю кружку медленно. В кармане рубль с лишним. Угол у Фроси стоит пять копеек. Арифметика впервые на моей стороне.

Глава 8. Бумаги

Воскресенье начинается с колоколов. Звонят все церкви сразу, неслаженно и от души, как оркестр без дирижёра, и в подвале дрожит посуда. Фрося встаёт раньше всех, достаёт из сундука чистый платок и смотрит на меня с подозрением.

— Умыться. И щетину эту, — она тычет пальцем, — до людей не показывай. К Аркадию Львовичу идёшь, не к Гришке.

Ночью я сказал ей, что иду насчёт бумаг. Больше ничего, но она кивнула и ничего не спросила, а утром выдала бритву. Опасную, с костяной ручкой. Опасной бритвой я никогда в жизни не брился. Минут десять я вожусь с ней, как с гранатой, и заканчиваю порезом на подбородке, пока Гришка из угла не замечает:

— Дядь, ты как будто себя казнить собрался.

Аркадий Львович ждёт у церковной ограды, в том же сюртуке, но с белоснежным воротничком, и приветствует меня так, как приветствуют человека, которого вежливо терпят.

— Вы бы зашли.

— Я… давно не бывал.

— Заметно, — говорит он без злобы. — Тогда подождите здесь.

Я жду. Прихожане выходят группами: бородатые купцы в тулупах, жёны в платках, барышни в шляпах, дети в начищенных сапожках. Меня обходят, как обходят чужую собаку, но уже без интереса. Вывеска «чужой» с меня никуда не делась, но я хотя бы перестал быть новостью.

Аркадий Львович выходит с небольшим сухим человеком в чёрном, лет пятидесяти, с тростью и с лицом, на котором навсегда застыла вежливая скука.

— Захар Ефимович. Ходатай по делам. Захар Ефимович, это Михаил Иванович Степнов, о котором я говорил.

Ходатай оглядывает меня ровно столько, сколько позволяют приличия, и ни секундой больше.

— Здесь не место. Пойдёмте.

Мы идём в чайную за углом: низкий потолок, самовар размером с ребёнка, клеёнка на столах. Захар Ефимович берёт чай, не спрашивая, достаёт из кармана записную книжку и карандаш.

— Консультация — гривенник. Вперёд.

Здесь даже слова платные. Я кладу гривенник. Он смахивает его в ладонь, не глядя.

— Имя, звание, откуда.

— Степнов Михаил Иванович. Из Забайкалья.

— Звание какое?

— В смысле?

— Сословие. Мещанин, крестьянин, казак, купец какой гильдии?

Я об этом не думал. Ни разу. В моём времени сословия существуют только в учебниках истории и в рассуждениях людей, которым нечем заняться.

— Я… обыкновенный.

— Обыкновенного сословия не бывает-с.

— Мещанин, — подсказывает Аркадий Львович.

— Мещанин, — повторяю я с видом человека, который наконец вспомнил.

Захар Ефимович вздыхает так, словно ему в сотый раз показывают одну и ту же шутку.

— Откуда в Забайкалье?

— Из Читы.

— Метрика, паспортная книжка, свидетельство какое-нибудь?

— Украдено. На пароходе.

— Всё украдено, — говорит он, записывая. — Всё и всегда. Хоть бы раз кто потерял.

Он закрывает книжку.

— Слушайте внимательно, потому что повторять не буду. Путей три. Первый: запросить Читу. Это письма, телеграммы, чиновники, месяцы. А ответят, скорее всего, что такого не значится.

— Это, — говорю я, — вполне вероятно.

— Второй, — продолжает он, будто не расслышав. — Купить готовую бумагу. Есть у меня знакомые, которые знакомы с такими людьми. Пять рублей за бумагу, пять лет за то, что поймают. Не советую. Их ловят чаще, чем хочется верить.

— А третий?

— А третий — поручитель.

Он отхлёбывает чай, давая слову повисеть.

— Купец, торговый дом, человек с положением, который скажет участковому: этот человек у меня служит, я за него отвечаю. Тогда выдают временное свидетельство. Его хватает, чтобы жить, служить и даже купить билет. Но поручитель должен вам верить. Или иметь причину.

— Какую причину?

— Выгоду, барин. Все причины на свете сводятся либо к выгоде, либо к страху. Страхом вы никого не возьмёте, значит, остаётся выгода.

Он встаёт, берёт трость.

— Консультация окончена. Если найдёте поручителя, приходите, оформим. Это обойдётся в двадцать пять рублей, но без поручителя я вам и за пятьдесят ничего не сделаю. Всего хорошего, господа.

Когда он уходит, Аркадий Львович смотрит на меня с сочувствием.

— Не пугайтесь. Двадцать пять рублей, это страшно звучит, но Захар Ефимович берёт много, а делает ровно. А вот поручитель… Решать тут вам, Михаил Иванович, не мне.

На улице холодно и пахнет снегом. Я иду к подвалу Фроси, считаю в уме: у меня рубль и несколько мелких монет, а нужно двадцать пять. И человек, который поверит чужаку без бумаг настолько, чтобы назвать его своим.

Бумага здесь, думаю я, означает человека, который за тебя поручится.

Значит, мне нужен купец.

Глава 9. Список

Портрет идеального купца я составляю в голове за один вечер, лёжа на тюфяке и разглядывая потолок подвала. Привычка: любое дело сначала описывать как портрет клиента.

Первое: не слишком богат. У слишком богатых вокруг толпа приказчиков, секретарей и людей, которые следят за каждым новым лицом. Второе: связь с заграницей, то есть родня, компаньон, склад, счёт, хоть что-нибудь, через что можно переместить деньги, не вызывая вопросов. Третье: осторожность, потому что осторожный человек переводит капитал заранее, а не когда уже горит. Четвёртое: нелюбовь к полиции. По серьёзным причинам или по несерьёзным, но чтобы городового он уважал меньше, чем собственный кошелёк.

Получается человек, которого не существует. Остаётся найти ближайшего к нему.

Спрашивать прямо нельзя. «Подскажите, у кого здесь родня за границей и характер подозрительный?» — именно так начинаются протоколы. Остаётся слушать. Это у меня получается лучше всего: слушать, как другие говорят, и вытаскивать из их слов то, что они сами не заметили.

Следующие две недели я работаю и слушаю. Прохор приносит мне заказы: бакалейщик, парикмахерская, пекарня. Это не самовар Лукича, но копейки складываются в рубли, а рубли в надежду на двадцать пять. Вечерами я захожу в «Ардаган», беру одну кружку и сижу над ней, как над долгами: растягиваю и разглядываю. Фамилия хозяина, как выяснилось, Мягков, имени-отчества он не называет, а я не спрашиваю. Теперь он кивает мне при входе. Маленькая победа, но в этом городе маленькие победы считаются крупными.

Иван Ильич приходит на третий вечер. Тот самый, с шеей как у быка. Садится напротив, молча ставит передо мной вторую кружку и смотрит.

— Я тебя тогда чуть не прибил, — сообщает он.

— Помню.

— Ты слово сказал, аглицкое. Я у приказчика потом спрашивал. «Окей», говорит, значит «хорошо», «согласен». — Он хмурится, как человек, обнаруживший, что бил по пустому месту. — Выходит, ты не ругался, а соглашался.

— Выходит.

— Дурак я.

— Бывает.

— Окей, — пробует он слово на вкус. И, кажется, остаётся доволен.

Иван Ильич, как выясняется, двадцать лет таскает на спине в порту всё, что приходит и уходит. Я ни о чём его не спрашиваю. Я просто покупаю ему ещё одну кружку, а он рассказывает сам, потому что человеку с такой шеей давно некому рассказывать про порт.

— Лес из Маньчжурии идёт к нам по железной дороге через Пограничную, а дальше на пароходы и за границу. Сорокин. Вагонами и баржами. Хитрый мужик, каждую копейку считает. Своих не обижает, чужих не замечает. — Он отпивает. — Японский товар Баженов возит: рыба, рис, шёлк. Шумный. Любит, чтобы все знали, что он Баженов. Сани у него, цепь золотая на жилете, в трактир со свитой ходит. А вот Рогов… — Он умолкает. — Этот иначе. Этот в церковь ходит чаще, чем в контору, а в порту его знают как честного. Грузчикам на Пасху по рублю даёт, хотя сам не из богатых.

— А кто богат?

— Богатые, барин, нас не замечают.

Но у имён должны появиться лица, а для этого мне нужен ещё кто-то, чьё мнение не придётся делить с чужой выпивкой.

Гришка лучший источник в городе. Уличные дети знают всё: кто подаёт, кто бьёт, кто считает. Я задаю вопрос в самой безобидной форме, на ходу, будто между делом, пока мы идём по переулку:

— Гриш, а вот Сорокин, Баженов, Рогов. Какие они?

Он отвечает мгновенно, без паузы, как отвечают на давно решённый вопрос:

— Рогов подаёт. Баженов бьёт. Сорокин считает.

— Как это «считает»?

— Он не бьёт и не подаёт. Смотрит и считает, сколько ты стоишь. Лучше мимо.

Три характеристики на три фигуры. В моём времени за такую сегментацию платят консалтинговым фирмам.

— А Лукич?

— Лукич своих кормит, чужих не обижает. Мелкий, — говорит Гришка и вдруг добавляет серьёзно: — Дядь, ты зачем спрашиваешь? Тебя кто-нибудь послал?

— Нет.

— Тогда не спрашивай так. Неправильно спросишь, тебя запомнят.

Гришка прав, и это неприятно. Я стараюсь запомнить.

Аркадий Львович находит меня сам, на третий день, у пекарни. Идёт рядом, глядя прямо перед собой, как человек, который ни с кем не разговаривает.

— Я вам ничего не говорил, Михаил Иванович. Но к Баженову не лезьте: он купит вас, как лошадь, чтобы было чем хвалиться. Сорокин человек без друзей и без долгов. Это редкое сочетание. А Рогов… — Он пожимает плечами. — Рогов добрый. Это тоже редкость, и тоже не всегда на пользу.

Он уходит, не прощаясь. У него это получается лучше, чем у меня.

Вечером я выхожу на набережную. Темно, холодно, пахнет водой и углём. У пристани стоят два парохода, один под японским флагом, другой под русским. Оба освещены, на палубе ходят люди, внизу грузят. Через семь с лишним месяцев в Европе начнётся война, о которой здесь пока говорят как о чём-то далёком. Через три с лишним года начнётся всё остальное.

У меня три имени. Три разных способа ошибиться.

Осталось выбрать, кому я поверю. Хуже то, что тот, кто поверит мне, будет рисковать всем.

Глава 10. Выбор

Выбирать лучше тех, кого видел своими глазами. Это правило я вывожу сам, потому что другого у меня нет.

Баженов.

Он является в «Ардаган» на второй неделе декабря, и по тому, как меняется воздух, я догадываюсь, что это он. Сани у крыльца, двое в тулупах у двери, потом сам: невысокий, плотный, шуба нараспашку и золотая цепь на жилете такая, что на ней можно причалить небольшой катер. За ним входит свита из пяти человек, которые смеются на полсекунды раньше шутки.

— Мягков! Пива на всех! — Баженов оглядывает зал так, как оглядывают собственность. Половому, который не успел отойти, он добродушно отвешивает подзатыльник, шутя, и у парня на секунду пустеют глаза. — А это что у вас за диковинка?

Диковинка — я. Опять башмаки, думаю я, но дело, кажется, не в них.

— Это тот, что Лукичу самовар придумал, — подсказывает кто-то из свиты.

— Иди-ка сюда, барин. — Баженов хлопает по лавке рядом. — Ты, говорят, по части товара мастер. Японцы рис возят, а у меня рис, как у всех. Чем мой рис хуже Пестова?

— Не знаю. Я вашего риса не пробовал.

— Так попробуй!

Мне подвигают миску. Я пробую.

— Хороший рис. Но его можно сделать запоминающимся: нужен знак, имя…

— Я плачу, — перебивает Баженов. — Пять рублей. Сегодня. Прямо сейчас. И ты у меня остаёшься.

Остаёшься. В этом слове нет «хочешь ли ты». Он покупает так, как покупают лошадь, и по лицам свиты видно, кем они себя в этой сцене считают.

Я отодвигаю миску.

— Спасибо. Нет.

Улыбка Баженова не гаснет, но делается тоньше и холоднее.

— Нет?

— Я пока занят. С Лукичом договорённость.

— Лукич! — Он хохочет. Свита хохочет. — Лукич мелочь. Подумай, барин. Сани у меня тёплые.

Он уходит так, как пришёл: шумно, с сопровождением. Мягков, собирая кружки, говорит вполголоса:

— Правильно. Он купит и забудет, как зовут. Человек для него вещь. Да и вся улица его знает, и городовой тоже. Тебе оно надо?

Мне не надо. Баженова вычёркиваем.

Рогов.

Его я нахожу в воскресенье у церкви, там же, где месяц назад ждал Аркадия Львовича. Рогов стоит на паперти в простом пальто, без цепи и без свиты, и раздаёт хлеб из большой корзины. Каждому, кто подходит, по куску, и каждому что-то говорит: имя, вопрос, шутку. Он знает всех нищих по именам.

Лет пятидесяти, лицо усталое и очень спокойное. Руки в мозолях, что странно для купца, пока я не вспоминаю, что он начинал грузчиком.

Я подхожу последним. Не за хлебом.

— Здравствуйте. Я хотел бы…

— Хлеба? — Он уже протягивает кусок. — Бери, милый, свежий.

— Нет, спасибо, я… — Я понимаю, что не могу сказать ничего из заготовленного.

Рогов смотрит на меня внимательно. И я вдруг вижу, как точен был Гришка: он действительно подаёт. Он не выясняет, кто я, откуда, зачем. Он просто готов дать всё, что мне нужно, как только я скажу.

— Тебе что-то нужно, — произносит он. Не вопрос. — Скажи.

Я могу попросить у него двадцать пять рублей. Он даст. Могу попросить поручительства. Он поручится, не спрашивая, и только потом выяснится, что поручился за человека, которого нет в природе.

А когда в семнадцатом придёт то, что придёт, он будет честно стоять на этом самом крыльце и раздавать хлеб, пока ему не скажут больше не раздавать.

— Нет, — говорю я. — Мне ничего не нужно. Спасибо.

Он кивает и снова протягивает хлеб, молча. Я беру. Хлеб тёплый.

Я только что отказался от единственного человека, который помог бы мне, ничего не требуя. И именно поэтому: тому, кто верит так легко, придётся потерять больше всех.

Сорокин.

Прохор берёт заказ на вывеску для склада Сорокина и берёт меня носить доски. Руками я умею только носить.

Склад у пристани длинный, чёрный и холодный. В конторе печь не топлена: экономия. За столом сидит сухой человек лет сорока пяти, в очках, с бородкой клинышком, и пальцы его на костяшках счётов двигаются, как у пианиста. Он смотрит не на вывеску, а на меня. Три секунды, ровно. И я понимаю Гришку: считает.

— Это тот, что Лукичу, — говорит он. Не вопрос.

— Тот.

— Сколько Лукич заплатил?

— Четыре рубля.

— А выручка у него выросла в полтора раза. Я проверял. — Он передвигает костяшку. — Откуда вы?

— Из Забайкалья.

— Хм.

Он записывает что-то в тетрадь. Я вижу не слова, а цифры.

Пока Прохор возится с вывеской, я оглядываюсь. На столе лежит письмо, половина которого написана иероглифами. На стене карта Маньчжурии, с карандашными пометками. Прохор замечает:

— А околоточный не придёт, ругаться будет? Мы тут стучим.

— Околоточный получает своё первого числа, — отвечает Сорокин, не поднимая головы. — Не беспокойтесь.

Я слышу в этой фразе то, что хотел услышать: человек, для которого полиция статья расходов, а не источник страха.

Уходя, я слышу, как он говорит, не обращаясь ни к кому:

— За границей мой лес продают без моего имени. Перекупщики наживаются, покупатели не знают, чей он. Если у человека есть голова, она должна работать, а не лежать на плечах.

Это сказано мне. Он ни разу не посмотрел в мою сторону, но это сказано мне.

На улице Прохор бурчит:

— Холодный мужик. Платит вовремя, но холодный.

— Нормальный, — говорю я.

Сорокин не добрый и не жадный. Он расчётливый. А расчётливые люди верят только тому, что можно записать в графу прибыли. Значит, мне нужно стать прибылью.