
Полная версия:
Развод по-драконьи, или Таверна на краю империи
Она варила весь день.
Кости — сначала обжарить. На камне, на высоком огне, до тёмной корочки. Потом — в котёл, с водой, с овощами, с можжевельником, с диким чесноком. И — на самый тихий огонь, какой только мог держать камень. Такой, чтобы вода едва вздрагивала. Не кипела. Дрожала.
Двенадцать часов.
Зайца она разделала. Лапы — в бульон. Спинку — отдельно. Натёрла солью, можжевельником, раздавленным чесноком. Завернула в чистую тряпицу, обвязала бечёвкой, опустила в горшок с водой. И поставила горшок на край очага — туда, где пламя держало ровное, мягкое тепло. Не кипяток. Тепло тёплой ванны. Чуть горячее.
Восемь часов.
К вечеру по залу «Последнего очага» плыл запах.
Не тот, что бывает на кухне трактира — жир, лук, пригоревшее. Другой. Глубокий, тёмный, густой, как мёд. Можжевельник, дым, жареная кость, дикий чеснок, травы. Запах, от которого сводит желудок и щиплет глаза.
Он выплывал сквозь щели в стенах. Сквозь провалившуюся крышу. В морозный вечерний воздух. И ветер, дувший с гор в сторону города, — нёс его.
Через полчаса у ворот постоялого двора стояли трое солдат гарнизона. В тулупах, с копьями, в карауле на тракте. Стояли и принюхивались.
Через час — десять.
Через два — Марина вышла на крыльцо и увидела у ворот толпу. Солдаты. Горожане. Старухи с рынка. Мальчишки. Рыжий Яшка — впереди всех.
Они стояли в снегу и смотрели на дом с провалившейся крышей. Молча.
— Леди, — сказал наконец один из солдат. Пожилой, усатый, с капральскими нашивками. — Простите… А что это у вас так пахнет?
Марина посмотрела на них. На голодные лица. На покрасневшие от мороза носы.
— Ужин, — сказала она. — Миска — медяк. Хлеба нет, извините. Пока.
Капрал смотрел на неё. Потом полез в карман.
За вечер она продала шестьдесят мисок бульона. Тёмного, прозрачного, как крепкий чай, с золотыми звёздочками жира на поверхности. И двадцать кусков зайчатины — нежной, розовой внутри, тающей во рту. Солдаты ели молча, стоя, прямо в зале, у тёплого очага. Потом просили ещё.
В кошельке у неё было восемьдесят медяков. Почти серебряный.
В полночь, когда последний солдат ушёл, а Яшка спал на лавке у очага, свернувшись под её плащом, — Марина сидела у пламени и смотрела, как оно горит. Ровно, тихо, золотом с голубой каймой.
В дверь постучали.
Не постучали — ударили. Сильно, с размаху. Так, что дверь затряслась на петлях.
И снаружи, сквозь вой ветра, — крик. Хриплый, мужской, срывающийся.
— Открывайте! Именем Северного Рубежа! Открывайте! У нас раненый!
Глава 3. Зверь в клетке
Марина отодвинула засов.
Дверь распахнулась сама — от удара снаружи. В зал вместе с вихрем снега ввалились люди. Шестеро. В чёрных плащах пограничной стражи, с серебряными когтями на плечах. Окровавленные, обожжённые, в изодранной броне. Двое — без шлемов, с волосами, опалёнными до корней.
Они несли носилки.
Не несли — волокли. Вшестером, сгибаясь под тяжестью. Носилки были не обычными — сколоченными наспех из двух копий и щита, обмотанными цепями. Серебряными. Толстыми, в палец. И на носилках, в цепях, — было что-то.
Марина не сразу поняла что.
Сначала подумала — человек. Высокий, широкоплечий, в разорванном чёрном мундире. Потом увидела руки. Пальцы — слишком длинные. Ногти — не ногти. Когти. Чёрные, загнутые, как у орла. По тыльной стороне ладоней, по запястьям, вверх по рукам — чешуя. Чёрная, блестящая, с отливом, как воронёная сталь.
Потом — спину. Из-под разорванного мундира, из лопаток, — что-то торчало. Сложенное, перепончатое, тёмное. Наполовину выросшие крылья.
Потом — лицо.
Человеческое. Наполовину. Резкие скулы, тёмные волосы, жёсткий рот. Но по левой щеке, по шее, по виску — та же чёрная чешуя. И глаза.
Глаза были открыты. Золотые. С вертикальными зрачками, как у кошки. И в них не было ничего человеческого.
Он рычал. Низко, глухо, непрерывно. Звук шёл не из горла — из груди. Из живота. Будто внутри него ворочалось что-то огромное. Цепи на носилках натягивались, звенели. Серебро — Марина видела — дымилось там, где касалось чешуи.
И от него шёл жар. Как от раскалённой печи. На три шага вокруг снег, влетевший в зал, таял, не долетая до пола.
— Лекаря! — кричал один из стражников. Высокий, рыжебородый, с капитанскими нашивками. — Где лекарь? Мы послали за лекарем!
— Здесь я, — раздался голос от двери. Задыхающийся, старческий.
В зал вбежал старик. Маленький, сухой, в долгополом тулупе поверх лекарской мантии. С кожаной сумкой. Мэтр Ольвин — подсказала память, которой не было: Марина видела его днём на рынке, он покупал травы у той же старухи-горянки.
Он подбежал к носилкам. Посмотрел. Остановился.
Лицо его посерело.
— Выгорание, — сказал он тихо. — Последняя стадия. Зверь… Зверь взял верх. — Он посмотрел на рыжебородого капитана. — Брант, я ничего не могу. Вы же знаете. Никто не может. Я могу только…
Он не договорил. Открыл сумку. Достал мешочек с белым порошком. Начал рассыпать его на полу вокруг носилок. Кругом. Быстро, точно, бормоча что-то под нос.
Защитный контур. Марина не знала этого, но поняла по тому, как отшатнулись стражники от белой линии на полу.
— Это задержит его, — сказал Ольвин. — Минут на десять. Может, на пятнадцать. Когда зверь окончательно возьмёт тело — он сожжёт цепи. И контур. И нас. — Он поднял глаза на капитана. — И весь город, Брант. Он чёрный дракон. Генерал Северного Рубежа. Сильнейший в Марке. Его пламя…
— Я знаю, какое у него пламя, — сказал Брант. Глухо.
Он стоял над носилками. Смотрел на того, кто лежал в цепях. На золотые глаза без единой мысли.
Потом медленно потянул из-за пояса кинжал. Длинный, узкий, с лезвием, покрытым рунами. Серебряными.
— Приказ из столицы, — сказал он. Голос сорвался. — Если генерал Иссен потеряет разум — ликвидировать. Немедленно. Подпись лорда-инквизитора. — Он посмотрел на кинжал. — Я двенадцать лет служу под ним, Ольвин. Он вытащил меня из-под лавины на Вороньем перевале. На своей спине.
Лекарь молчал.
Стражники молчали. Один из молодых — плакал. Беззвучно, глядя в пол.
Лорд-инквизитор.
Кассиан.
Марина стояла у очага. И смотрела.
Её не заметили. Никто. Шесть стражников, лекарь, капитан с кинжалом — никто не посмотрел на хрупкую светловолосую женщину в простом платье у очага.
А она смотрела на того, кто лежал на носилках.
На генерала Северного Рубежа Рейнара Иссена. Главу Чёрного Дома. Человека, которого память Элианы помнила по разговорам в столице. Кассиан ненавидел его. Говорил о нём за ужином — с холодной злостью. Выскочка. Варвар. Пограничный пёс, который не кланяется Совету. Единственный дракон в империи, которого Серебряный Дом не смог ни купить, ни запугать.
Сейчас этот человек лежал в серебряных цепях. И умирал.
Нет. Не умирал. Сгорал.
Марина смотрела на него и видела не дракона. Не зверя. Не проклятие.
Она видела то, что двадцать лет видела у себя на кухне. Повара, который работает третьи сутки без сна. Без еды — некогда, банкет на двести человек. Который держится на кофе и злости. А потом — падает. Посреди кухни. Не от болезни. От того, что тело сожгло всё, что у него было, — и начало жечь само себя.
Жар. Дрожь. Пустые глаза. Рычание из живота.
Голод.
Зверь внутри генерала был голоден. Не в переносном смысле. В прямом. Он жёг пламя — бой за боем, год за годом, — и пламя ело его изнутри. А пищи не было. Не той пищи, которую едят люди. Другой. Той, что могла бы накормить огонь.
Зверь грыз сам себя. Потому что больше грызть было нечего.
Марина посмотрела на очаг. На ровное золотое пламя с голубой каймой. На котёл на крюке — с остатками бульона, двенадцать часов томившегося на этом огне.
На истинном огне.
Она не знала, сработает ли. Она ничего не знала про драконов. Про зверей. Про проклятия и выгорание.
Но она знала, что делать с поваром, который упал посреди кухни.
Накормить. Правильно. Сразу.
Она подошла к очагу. Сняла с крюка котёл. Бульона оставалось немного — на дне, густого, почти тягучего. Двенадцать часов кости отдавали ему всё, что у них было: мозг, хрящи, жир. Он загустел, как кисель. Тёмный, почти чёрный, с золотыми искрами.
Она положила ладонь на чёрный камень. Подумала — сильнее. Пламя поднялось.
Поставила котёл на огонь. Бросила горсть можжевеловых ягод. Раздавленный дикий чеснок. Щепоть соли. И — последний кусок зайчатины, что остался от ужина. Розовой, нежной, восемь часов томившейся в тёплой воде.
Бульон зашипел. Запах поднялся — густой, острый, тёмный.
Рычание на носилках оборвалось.
Марина не обернулась. Но услышала. Тишину. Внезапную, мёртвую. Как если бы огромный зверь вдруг замер и поднял голову.
Потом — звон цепей. Сильнее. Громче. Носилки дёрнулись.
— Он рвётся! — крикнул кто-то из стражников. — Брант! Цепи!
— Держать! — рявкнул капитан.
Марина налила бульон в глиняную миску. Положила сверху мясо. Пар поднимался от миски густыми клубами — золотыми, будто в нём тоже был огонь.
Она повернулась.
Носилки бились на полу. Шестеро стражников держали их — навалившись всем весом. Цепи звенели, дымились, одна уже лопнула — серебряное звено пролетело через зал и ударилось о стену. Генерал на носилках выгибался дугой. Крылья за его спиной — полураскрытые, перепончатые — били по полу.
И золотые глаза — смотрели на неё. Не на неё. На миску.
Ноздри — раздувались. Рот — приоткрылся. Между губами — клыки. Длинные, острые.
Брант стоял над носилками с серебряным кинжалом в руке. Занёс его. Нацелил — туда, где у дракона между пластинами чешуи на шее бьётся жилка.
Марина пошла к носилкам.
— Стойте, — сказал Ольвин. Испуганно. — Леди, стойте! Контур! Если вы его переступите…
Марина не остановилась.
Белая линия на полу. Защитный круг. Порошок, который Ольвин рассыпал, бормоча заклинания. Марина посмотрела на него. Потом — на свои башмаки. Простые, крепкие, на толстой подошве.
И переступила.
Ничего не случилось. Контур держал зверя внутри. Не людей снаружи.
Жар ударил ей в лицо. Как из открытой духовки. Марина зажмурилась на мгновение. Потом открыла глаза.
Она стояла в шаге от носилок. С миской в руках. Над ней — капитан Брант с занесённым кинжалом. Вокруг — шестеро стражников, вцепившихся в цепи. На носилках — дракон в получеловеческом облике. Золотые глаза. Клыки. Когти, царапающие дерево.
И все смотрели на неё.
На маленькую светловолосую женщину в простом платье. С миской дымящегося бульона в руках.
Капитан Брант опустил кинжал. На вершок. Не понимая.
— Вы кто? — спросил он хрипло.
— Хозяйка, — сказала Марина. — Это мой постоялый двор.
Она посмотрела на генерала. В его золотые глаза. Звериные, безумные, голодные.
И золотые глаза — Марина видела — смотрели не на неё. На миску. Не мигая. Ноздри раздувались. Рычание — стихло. Почти.
Марина повернулась к капитану.
— Капитан, — сказала она спокойно. Тем голосом, которым двадцать лет говорила на кухне в час пик, когда всё горит, всё рушится, а заказов — триста. — Уберите нож. И подержите ему челюсти. Сейчас он у меня успокоится.
Конец ознакомительного фрагмента.
Глава 4. Мешок золота
Капитан Брант смотрел на неё секунды три. Потом — на миску в её руках. Потом — на генерала в цепях, который больше не рычал. Замер, не сводя золотых глаз с дымящегося бульона.
Потом медленно, очень медленно убрал кинжал в ножны.
И опустился на колени у изголовья носилок. Положил огромные ладони в латных перчатках на челюсти генерала — сверху и снизу. Не сжимая. Придерживая.
— Ну, — сказал он хрипло. — Давайте, хозяйка. Если он мне руки откусит — вы мне новые купите.
Марина опустилась на колени рядом. Жар от тела генерала бил в лицо, как от раскрытой печной заслонки. Глаза слезились. Она моргнула.
Зачерпнула ложкой бульон. Подула — привычка, от которой не избавиться: двадцать лет пробовать горячее.
Поднесла к губам генерала.
Клыки. Длинные, белые, острые. Между ними — тёмный рот. Губы — потрескавшиеся от жара.
Марина влила бульон.
Несколько секунд ничего не происходило.
Потом генерал глотнул.
Марина почувствовала это — по тому, как дрогнули челюсти под ладонями Бранта. По тому, как раздулись ноздри. По тому, как в груди генерала — под разорванным мундиром, под чешуёй — что-то вздрогнуло.
Она зачерпнула вторую ложку. Влила.
Третью.
На четвёртой рычание — то, что ещё глухо ворочалось в его груди, — стихло совсем.
На пятой — золотые глаза моргнули. Медленно. Как у кота, которого гладят.
На шестой — Марина положила ему в рот кусочек зайчатины. Маленький, с ноготь. Он не проглотил сразу. Подержал во рту. Будто пробовал.
Потом — проглотил.
И чешуя на его левой щеке — чёрная, блестящая — дрогнула. По её краю, у виска, проступила полоска кожи. Обычной, человеческой, смуглой.
Кто-то из стражников за спиной ахнул.
— Не останавливайтесь, — шёпотом сказал Ольвин. Старик стоял у самой границы контура, вцепившись в свою кожаную сумку. — Ради всех богов, леди, не останавливайтесь.
Марина не останавливалась.
Ложка. Ещё ложка. Кусочек мяса. Ещё ложка.
Чешуя отступала. Медленно, как отступает вода во время отлива. Со щеки. С шеи. С рук — когти втягивались, укорачивались, становились ногтями. Крылья за спиной — опадали, складывались, уходили под кожу лопаток, оставляя на разорванном мундире две длинные прорехи.
Жар — уходил. Не сразу. Медленно. Как остывает печь, в которую перестали подкладывать дрова.
На последней ложке золотые глаза закрылись.
Генерал Северного Рубежа Рейнар Иссен лежал на носилках в серебряных цепях. Человек. Высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами, со шрамом через бровь. Смуглый, обветренный, с резкими скулами и жёстким ртом.
Он дышал. Ровно, глубоко.
Он спал.
В зале «Последнего очага» было очень тихо. Только пламя в очаге — золотое с голубой каймой — горело ровно, без звука.
Марина сидела на полу рядом с носилками. С пустой миской в руках. Руки у неё дрожали — она заметила это только сейчас. Тонкие руки Элианы, которые никогда ничего не держали тяжелее чайной ложки.
Капитан Брант медленно убрал ладони с челюстей генерала. Посмотрел на свои руки. Целые. Посмотрел на генерала. На Марину.
— Хозяйка, — сказал он. Голос был странным. — Что вы ему дали?
— Бульон, — сказала Марина. — Костный. Двенадцать часов на тихом огне. С можжевельником.
Брант смотрел на неё. Не понимая.
Ольвин переступил через свой контур. Встал на колени рядом с генералом. Положил пальцы ему на шею — там, где бьётся жилка. Долго слушал. Потом — ладонь на лоб. Потом — на грудь, туда, где у дракона под рёбрами живёт зверь.
Лицо старого лекаря медленно менялось.
— Спит, — прошептал он. — Зверь спит. Не загнан — спит. Сытый. — Он поднял глаза на Марину. — Леди. Я сорок лет лечу драконов на границе. Я видел девятнадцать случаев выгорания. Девятнадцать. Ни один не вернулся. Ни один. — Голос его дрогнул. — Что это был за бульон?
Марина посмотрела на очаг.
— Не знаю, мэтр, — сказала она честно. — Знаю только, что я варила его на этом огне.
Ольвин повернулся к очагу. Посмотрел на ровное золотое пламя. На чёрный камень в медной оправе. На знаки по краю.
И побледнел ещё сильнее.
— Истинное пламя, — прошептал он. — Мать моя. Это же… Это же истинное пламя. Очажный камень. Я думал, их больше нет. Ни одного. Во всей империи.
Генерал проснулся на рассвете.
Марина не спала. Сидела у очага на лавке, укрывшись плащом. Яшка спал рядом, свернувшись калачиком, — проснулся ночью от шума, увидел дракона в цепях, побелел, но не убежал. Лёг обратно и уснул. Мальчишки с границы, видимо, ко всему привыкли.
Стражники спали вповалку на полу у стены. Брант — сидя, прислонившись к стене, с мечом на коленях. Ольвин — на соседней лавке, обняв свою сумку.
Цепи с генерала сняли ночью. Брант сам снял — когда Ольвин сказал, что можно. Генерал лежал на носилках, укрытый тремя плащами. Неподвижно.
Потом открыл глаза.
Не золотые. Тёмные. Карие, почти чёрные. Человеческие.
Он смотрел в потолок. Долго. На тёмные дубовые балки. На паутину в углах. Потом повернул голову. Медленно, с усилием.
Посмотрел на очаг. На ровное золотое пламя.
Потом — на Марину.
Они смотрели друг на друга через весь зал. Он — с носилок, бледный, измученный, с глубокими тенями под глазами. Она — с лавки у очага, в простом шерстяном платье, со спутанными светлыми волосами.
— Ты кто? — спросил он. Голос был хриплым, сорванным. Низким.
— Хозяйка, — сказала Марина. — Это мой постоялый двор.
Генерал помолчал.
— Постоялый двор, — повторил он. — «Последний очаг». — Пауза. — Он двадцать лет пустой. Здесь даже крысы не живут.
— Живут, — сказала Марина. — Я видела. Двоих.
Что-то дрогнуло в углу его жёсткого рта. Не улыбка. Тень улыбки.
Потом он попытался сесть. Не смог. Упал обратно на носилки. Выругался — коротко, грубо, по-солдатски.
Брант у стены проснулся мгновенно. Вскочил. Подбежал.
— Генерал!
— Брант. — Иссен посмотрел на него. — Что было?
Капитан рассказал. Коротко. Засада на Вороньем перевале. Стая ледяных тварей — больше, чем ждали. Генерал принял боевую ипостась. Дрался четыре часа. Сжёг всё. А потом — не вернулся. Зверь не отпустил. Они везли его в цепях до Хольмгарда, надеясь на Ольвина. Ольвин сказал — ничего нельзя сделать. Брант достал кинжал.
А потом — хозяйка. С миской.
Генерал слушал, не перебивая. Лицо его не менялось. Только на словах «приказ лорда-инквизитора» — жёсткий рот сжался в тонкую линию.
Когда Брант закончил, генерал долго молчал. Потом снова посмотрел на Марину.
— Бульон, — сказал он.
— Бульон.
— Из чего?
— Из костей, — сказала Марина. — По медяку за ведро. Морковь, репа, лук. Можжевельник. Дикий чеснок. Зайчатина — её поймал вот этот мальчишка. — Она кивнула на спящего Яшку. — Ничего особенного, генерал. Самые дешёвые продукты на рынке Хольмгарда.
Генерал смотрел на неё. Тёмными, внимательными, тяжёлыми глазами.
— Ничего особенного, — повторил он. — Самые дешёвые продукты. — Пауза. — И двенадцать часов на истинном пламени.
Марина не ответила.
Он встал к полудню. Сам. Отказался от помощи Бранта, отмахнулся от Ольвина. Встал, держась за стену, — высокий, на голову выше любого в зале. Постоял. Подождал, пока перестанет кружиться голова.
Потом подошёл к столу, за которым сидела Марина. Тяжело, медленно.
И бросил на стол мешок.
Кожаный, туго набитый. Он упал на дубовые доски с глухим, тяжёлым звуком. Завязки разошлись. Изнутри посыпались монеты. Золотые. С профилем императора на аверсе.
Марина посмотрела на них. Много. Очень много. Больше, чем Элиана видела за всю жизнь.
— Двести золотых, — сказал генерал. — Мой походный кошель. — Он сел напротив. Тяжело, будто ноги перестали держать. — За то, что я жив.
В зале стало тихо. Стражники, проснувшиеся к тому времени, смотрели на золото на столе. Яшка — с лавки, раскрыв рот. Ольвин — с открытой сумкой.
Марина смотрела на генерала.
Двадцать лет она торговалась с поставщиками. С арендодателями. С инвесторами. Она знала, как выглядит человек, который платит, чтобы закрыть долг. И как выглядит человек, который платит, чтобы купить.
Генерал платил, чтобы закрыть долг. Чтобы не быть ей обязанным.
— Нет, — сказала она.
Генерал поднял бровь. Ту, что со шрамом.
Марина отсчитала из рассыпавшихся монет пять. Положила перед собой. Остальное — подвинула обратно к нему.
— Пять золотых, — сказала она. — За миску бульона и кусок зайца — дорого. Но ночью, на пороге, при капитане с кинжалом — нормально. — Она посмотрела на него. — Остальное заберите.
— Ты отказываешься от денег? — спросил генерал. Медленно. Будто не верил.
— Я отказываюсь от платы за то, чего не продавала, — сказала Марина. — Я не продавала вам жизнь, генерал. Я продала вам ужин.
Он смотрел на неё. Долго.
— А если я хочу заплатить за жизнь?
Марина подумала.
— Тогда, — сказала она, — заплатите за следующую. Мэтр Ольвин говорит, что ваш зверь сейчас сыт. — Она посмотрела на лекаря. Ольвин кивнул. — Но голод вернётся. Через неделю, через месяц. Вы будете драться — он будет голодать. — Она помолчала. — Приезжайте раз в неделю. Обедать. Я буду готовить на этом огне. Вы будете платить — столько, сколько стоит обед. Не больше.
Генерал молчал.
— А это, — Марина постучала пальцем по горке золота у его локтя, — считайте авансом. Если хотите. На полгода вперёд. — Она чуть улыбнулась. — Мне нужна крыша, генерал. И окна. И кухонная утварь. И мука. Без аванса я вас кормить не смогу. Через неделю в этом зале будет сугроб.
И тогда генерал Северного Рубежа Рейнар Иссен, глава Чёрного Дома, сильнейший дракон Марки, человек, которого боялся весь Серебряный Дом, — засмеялся.
Коротко. Хрипло. Будто разучился и вспоминал, как это делается.
Стражники у стены переглянулись. Капитан Брант смотрел на генерала так, будто увидел призрак.
— Аванс, — сказал генерал, отсмеявшись. — На полгода. — Он подвинул золото обратно к ней. Всё. — Двести золотых. Пятьдесят обедов. По четыре золотых за обед. — Пауза. — Дорого?
— Дорого, — сказала Марина. — Но для вас — нормально.
Он встал. Тяжело опираясь на стол. Посмотрел на неё сверху вниз.
— Как тебя зовут, хозяйка?
Марина помолчала.
— Элиана, — сказала она. — Элиана Мейрис.
Что-то мелькнуло в тёмных глазах генерала. Узнавание. Память.
— Мейрис, — повторил он. Медленно. — Жена Тернвальда.
— Бывшая, — сказала Марина. — Три недели как.
Генерал долго смотрел на неё. Потом — на очаг. На чёрный камень. На ровное золотое пламя.
Потом — снова на неё.
— Тернвальд, — сказал он, — выбросил тебя сюда. С этим. — Он кивнул на очаг. — Не зная, что это.
— Не зная, — согласилась Марина.
Генерал помолчал.
Потом развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился.
— В субботу, — сказал он, не оборачиваясь. — В полдень. — Пауза. — И, хозяйка. Купи себе нормальный плащ. В этом ты замёрзнешь насмерть до весны.
Он вышел. За ним — Брант и стражники. Дверь закрылась.
Марина сидела за столом. Смотрела на двести золотых монет на дубовых досках.
Яшка слез с лавки. Подошёл. Посмотрел на золото.
— Хозяйка, — сказал он шёпотом. — Это… это всё нам?
Марина положила ладонь на горку монет.
— Нам, Яшка, — сказала она. — На крышу.
Глава 5. Крыша и люди
Сначала — люди. Потом — крыша.
Это правило Марина выучила двадцать лет назад, в бывшей пельменной на окраине. Можно купить лучшую плиту, лучшие ножи, лучшие продукты. Но если на кухне стоят не те люди — ресторан умрёт через полгода. А с правильными людьми можно готовить на костре в чистом поле.
Золото генерала она спрятала в сундук, под бабушкину книгу рецептов. Отсчитала двадцать монет. Положила в кошелёк. Остальное — не трогать. Пока.
Потом спросила Яшку:
— Кто в Хольмгарде умеет строить крыши?
Яшка подумал.
— Дядька Бруно, — сказал он. — Он раньше в гарнизоне плотником был. Ногу ему в бою оторвало. Теперь списанный. Живёт у казармы, в сарае. — Пауза. — Только он пьёт, хозяйка.
— Много?
— Когда работы нет — много. — Яшка пожал плечами. — Когда есть — не знаю. Работы давно не было.
Бруно оказался огромным. Седым, бородатым, с деревянной ногой ниже колена и руками, похожими на лопаты. Сидел на пороге сарая за казармой, на чурбаке, и строгал что-то ножом. Рядом — пустая бутыль.
Он посмотрел на Марину снизу вверх. На её столичный плащ. На Яшку за её спиной.
— Чего надо, леди?
— Крышу, — сказала Марина. — На «Последнем очаге». Левая половина провалилась. Стропила сгнили. Конёк — тоже.
Бруно хмыкнул.
— Видел. Двадцать лет мимо хожу. — Он сплюнул. — Там всё сгнило, леди. Не крышу надо. Весь верх перекладывать.
— Значит, весь верх.
Бруно посмотрел на неё внимательнее.
— Это работы — на месяц. Брёвна нужны. Доска. Гвозди. Дранка. — Он помолчал. — И помощники. Один я с одной ногой на крышу не полезу.
— Помощников найдёте сами, — сказала Марина. — Платить буду я. Каждому. Каждую неделю. Серебром. — Она помолчала. — Обед — каждый день. Горячий. На моей кухне.
Бруно перестал строгать. Посмотрел на неё долго.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

