Читать книгу Развод по-драконьи, или Таверна на краю империи (Михаил Вячеславович Лялин) онлайн бесплатно на Bookz
Развод по-драконьи, или Таверна на краю империи
Развод по-драконьи, или Таверна на краю империи
Оценить:

4

Полная версия:

Развод по-драконьи, или Таверна на краю империи

Михаил Лялин

Развод по-драконьи, или Таверна на краю империи

Развод по-драконьи, или Таверна на краю империи. Том 1

Введение

Хорошее блюдо прощает почти всё. Кроме спешки и равнодушия.

Правило старой кухни

В Империи Аэрданн правят драконы.

Не все — только Высшие Дома, в крови которых живёт зверь. Они могут принимать крылатый облик, дышать огнём и держать на своих плечах границы империи. За это им платят землями, титулами и правом решать судьбы тех, в ком нет ни капли драконьей крови.

Но у дара есть цена. Зверь внутри растёт с каждым боем. Голодает. Перегорает. Однажды он перестаёт слушаться — и тогда дракон сходит с ума. Целители называют это выгоранием зверя и разводят руками: лекарства нет. Сильнейших боевых драконов империи рано или поздно запирают в башнях. Или убивают — пока они не спалили город.

Женщины в Аэрданне не воюют и не правят. Они рожают наследников. А если не могут родить — их называют пустышками и тихо отправляют туда, где они не будут мешать.

Леди Элиана Тернвальд, жена лорда-инквизитора, три года не могла подарить мужу сына. В тот вечер, когда муж привёл в дом беременную любовницу и бросил на стол бумаги о разводе, она должна была расплакаться, упасть на колени и умолять.

Но в её теле уже была другая женщина.

Марина Ветлугина двадцать лет простояла у плиты. Начинала посудомойкой в портовой столовой, закончила управляющей сетью ресторанов, где столик бронировали за месяц. Она пережила банкротство, предательство партнёра, двух неудачных мужей и бесчисленное количество ревизий. Она знала цену каждой копейке и каждому слову в договоре. И она точно знала: из самых дешёвых продуктов можно приготовить то, за что люди будут платить золотом. Если знаешь, как.

А в этом мире огонь, на котором готовишь, может быть живым. И блюдо, приготовленное на истинном пламени, способно успокоить даже обезумевшего дракона.

Это история о женщине, которую выбросили на край империи с полуразвалившимся постоялым двором. И о том, что к хорошей кухне рано или поздно выстраивается очередь. Даже из драконов.

Глава 1. Развод

— Подпиши, Элиана. И не устраивай сцен. Ты же знаешь, я их не выношу.

Голос был красивым. Низким, бархатным, с ленивой хрипотцой. Таким голосом говорят мужчины, которые никогда в жизни не слышали слова «нет».

Марина Ветлугина открыла глаза.

Потолок — высокий, расписной. Пухлые амуры среди облаков. Хрустальная люстра на сорок свечей. Запах — воск, розовая вода, дорогой табак. И что-то ещё — тонкое, сладковатое. Духи. Чужие.

Она сидела в кресле. Глубоком, бархатном, тёмно-синем. Руки лежали на подлокотниках — тонкие, белые, с длинными пальцами и обручальным кольцом. Не её руки. Её руки двадцать лет резали лук, разделывали туши, хватались за раскалённые ручки сковород. На них были шрамы, мозоли и след от ожога на запястье, который она получила в двадцать два года, когда пьяный шеф швырнул в неё сотейник.

Эти руки никогда не держали ничего тяжелее чайной ложки.

А потом пришла память. Чужая. Целиком, разом, как вода из прорванной трубы.

Элиана. Леди Элиана Тернвальд, урождённая Мейрис. Двадцать шесть лет. Дочь обедневшего барона из южных провинций. Три года назад вышла замуж за лорда Кассиана Тернвальда — лорда-инквизитора Империи Аэрданн, главу Серебряного Дома, дракона.

Три года она пыталась родить ему наследника. Три года — ничего. Лекари, целители, храмы, паломничества. Ничего.

Три года он смотрел на неё всё холоднее.

А сегодня вечером она узнала почему. Когда он вошёл в гостиную не один.


Они стояли посреди гостиной. Двое.

Кассиан — высокий, широкоплечий, светловолосый. В тёмно-сером камзоле с серебряным шитьём. На груди — знак лорда-инквизитора: серебряный дракон, обвивающий меч. Лицо — красивое, холодное, правильное, как у статуи. Глаза — светло-серые, почти прозрачные. Нечеловеческие. В глубине зрачков — едва заметный серебряный отблеск. Зверь.

И рядом с ним — девушка.

Молодая, лет двадцати. Тёмные локоны, розовые щёки, пухлые губы. Платье — бледно-розовое, кружевное, свободное в талии. Рука — на животе. Нарочито, напоказ.

Лиора Веренс. Дочь младшего советника императорской казны. Элиана видела её на балах. Хорошенькая, смешливая, всегда в окружении поклонников.

Беременная. Месяца четыре, не меньше.

Элиана, когда Кассиан привёл её в гостиную полчаса назад, — увидела живот. Поняла. И не выдержала. Сердце, которое три года сжималось от каждого его холодного взгляда, — сжалось в последний раз. Она упала в кресло. И больше не поднялась.

Марина знала это. Чувствовала — как чувствуют чужую боль, которая ещё не остыла.

Элиана умерла от разбитого сердца. В буквальном смысле. И её место заняла другая.


На столе перед креслом лежали бумаги. Несколько листов плотного пергамента, исписанных красивым каллиграфическим почерком. С печатью Серебряного Дома и подписью Кассиана.

У стола стоял пожилой человек в чёрном. Семейный нотариус Тернвальдов, мэтр Остерман. Сухой, седой, с пенсне на цепочке. Он смотрел в сторону. Так смотрят люди, которым неловко присутствовать при чужом позоре.

— Элиана, — повторил Кассиан. Чуть нетерпеливо. — Ты слышишь меня?

— Слышу, — сказала Марина.

Голос был чужим. Тонким, мелодичным. Но интонация — её. Ровная, спокойная. Так она разговаривала с поставщиками, которые пытались подсунуть ей несвежую рыбу.

Кассиан чуть приподнял бровь. Видимо, ожидал другого.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда коротко. Наш брак расторгается. Причина — бесплодие супруги. Закон империи позволяет это любому лорду Высшего Дома, если жена не принесла наследника в течение трёх лет. — Он кивнул на Лиору. — Лиора носит моего сына. Через месяц мы обвенчаемся.

Лиора улыбнулась. Мягко, сочувственно. И чуть сильнее прижала руку к животу.

— По закону, — продолжал Кассиан, — разведённой жене полагается содержание. Я не собираюсь платить тебе пожизненно. Поэтому предлагаю отступные. — Он постучал пальцем по бумагам. — Постоялый двор «Последний очаг». В Хольмгарде, Северная Марка. Достался мне от деда. Твой. Полностью. С землёй и всем, что на ней.

Марина молчала.

Память Элианы подсказала: Хольмгард. Северная Марка. Самая дальняя провинция империи. Граница. Горы, снег девять месяцев в году, гарнизоны, дикие племена горцев. Говорят, там прокляты сами земли. Говорят, туда ссылают тех, от кого хотят избавиться.

«Последний очаг». Постоялый двор, о котором Кассиан однажды обмолвился за ужином. Развалина. Двадцать лет не приносит ни гроша. Управляющий присылает отчёты раз в год — одни убытки.

— Ты уезжаешь завтра утром, — сказал Кассиан. — Карету я дам. Возьмёшь своё — платья, книги, что там у тебя ещё. Остальное принадлежит Дому.

Он протянул ей перо.

— Подписывай.


Лиора смотрела на неё. С любопытством. С плохо скрытым торжеством.

Мэтр Остерман смотрел в окно.

Кассиан — сверху вниз. С привычным холодным нетерпением.

Марина взяла бумаги.

Не перо. Бумаги.

И начала читать.

Медленно. Внимательно. Строчку за строчкой. Как читала двадцать лет договоры аренды, поставок, франшизы. Как читала брачный договор со вторым мужем — и нашла в нём пункт, который через пять лет спас её от потери всего, что она заработала.

На второй странице Кассиан шевельнулся.

— Элиана. Что ты делаешь?

— Читаю, — сказала Марина. Не поднимая глаз.

— Здесь нечего читать. Стандартное соглашение. Остерман составлял.

— Тогда мне будет недолго.

Она дочитала до конца. Перевернула последнюю страницу. Подумала.

Соглашение было стандартным. Остерман составил его хорошо. Чисто, аккуратно, без двусмысленностей. Брак расторгнут. Жене — постоялый двор с землёй. Мужу — всё остальное. Взаимных претензий нет.

Кроме одного.

В соглашении не было ни слова о будущем.

Постоялый двор передавался Элиане. Но что будет, если постоялый двор однажды начнёт приносить доход? Если земля под ним окажется ценной? Если Элиана что-то построит, вырастит, заработает?

Закон Аэрданна — подсказала память Элианы — позволял бывшему мужу из Высшего Дома претендовать на долю имущества разведённой жены, если это имущество происходило из его рода. А постоялый двор происходил из его рода. От деда.

Сегодня это развалина. Кассиану на неё наплевать.

А завтра?

Марина подняла глаза.

— Мэтр Остерман, — сказала она. — У вас есть чернила?

Нотариус вздрогнул. Посмотрел на неё — впервые за весь вечер. Потом медленно кивнул и подвинул к ней чернильницу.

Марина взяла перо. Обмакнула. И на последней странице соглашения, под строчкой «Взаимных претензий стороны не имеют», аккуратным, ровным почерком дописала:

«Лорд Кассиан Тернвальд, а равно его наследники и Серебряный Дом, отказываются от любых имущественных претензий к постоялому двору «Последний очаг», земле под ним и всему, что будет на ней построено, произведено или найдено, а также к любым доходам леди Элианы, полученным в будущем, — бессрочно и безусловно».

Она поставила точку. Подула на чернила. Протянула лист Кассиану.

— Подпишите это. Тогда я подпишу остальное.


Кассиан читал долго. Его светлые брови медленно ползли вверх.

Потом он засмеялся.

Не зло — искренне. Весело, запрокинув голову. Так смеются над ребёнком, который сказал что-то очень серьёзное о своих игрушках.

— Доходы, — сказал он, отсмеявшись. — Будущие доходы. С «Последнего очага». — Он посмотрел на Лиору. Лиора хихикнула. — Элиана, дорогая. Этот постоялый двор двадцать лет приносит одни убытки. Там нет крыши. Там воет ветер. Туда даже воры не заходят — нечего красть. — Он покачал головой. — Ты что, собираешься там разбогатеть?

— Собираюсь, — сказала Марина.

Кассиан перестал смеяться. Посмотрел на неё. Внимательно. Впервые за весь вечер — внимательно.

Он видел перед собой жену. Ту же, что и три года. Хрупкую, бледную, с огромными синими глазами и тонкими белыми руками. Ту, что плакала по ночам и молилась в храмах.

Но что-то было не так. В том, как она сидела. В том, как держала перо. В голосе — ровном, спокойном, без единой дрожи.

Серебряный отблеск в его глазах — дрогнул. Зверь внутри почувствовал что-то. Не понял — что.

— Хорошо, — сказал Кассиан медленно. — Если тебе от этого станет легче.

Он взял перо. Подписал. Размашисто, с завитушкой. Под её строчкой.

Мэтр Остерман, не говоря ни слова, приложил печать Серебряного Дома. Рядом с подписью.

Потом подвинул бумаги к Марине.

Она подписала. Своё имя — чужое имя — «Элиана Мейрис». Без «Тернвальд». Уже без.


— И ещё одно, — сказала она, вставая. Ноги держали плохо — тело Элианы было слабым, непривычным к нагрузкам. Но держали.

Кассиан, уже повернувшийся к Лиоре, — обернулся.

— Что ещё?

— Камень. Бабушкин. Из моего приданого.

Кассиан нахмурился. Не понял.

— Какой камень?

— Очажный. — Марина посмотрела на него. — Чёрный диск в медной оправе. Лежит в кладовой, под кухней. Вы называли его подставкой для котлов.

Память Элианы подсказала: бабушка Элианы, баронесса Мейрис, отдала его внучке перед свадьбой. Сказала — это сердце очага рода Мейрис. Сказала — береги. Элиана не знала, что с ним делать. Кассиан велел убрать в кладовую. Кухарка ставила на него горячие котлы — он не нагревался.

Никто не знал, что это такое.

Марина тоже не знала. Но она двадцать лет работала с поварами, которые приходили на кухню со своими ножами и не позволяли никому к ним прикасаться. И знала: если бабушка отдаёт внучке что-то со словами «это сердце очага» — это не подставка для котлов.

— Забирай, — сказал Кассиан. Равнодушно. — Хоть всю кладовую.

— Только камень, — сказала Марина.

Она пошла к двери.

— Элиана, — сказала Лиора ей в спину. Сладко, певуче. — Не держите зла. Северная Марка, говорят, очень… свежая. Для здоровья полезно.

Марина остановилась. Обернулась. Посмотрела на неё. На розовое кружевное платье. На руку на животе. На маленькие холодные глаза над пухлыми розовыми щеками.

Двадцать лет на кухне. Двадцать лет она видела таких. Хорошеньких, сладких, с маленькими холодными глазами. Они приходили официантками, улыбались шефу — и через месяц шеф увольнял лучшую повариху за кражу, которую она не совершала.

— Спасибо, — сказала Марина. Вежливо. — Берегите себя. В вашем положении нужно следить за тем, что едите.

Лиора перестала улыбаться.


Она уехала не утром. Ночью.

Собрала один сундук. Три простых платья — самых тёплых, какие нашлись в гардеробе Элианы. Шерстяной плащ. Две пары крепких башмаков. Книгу рецептов, исписанную бабушкиным почерком, — Элиана хранила её в шкатулке и никогда не открывала.

И камень.

Он оказался тяжелее, чем она думала. Чёрный, гладкий, размером с большую тарелку. В оправе из потемневшей меди, с выгравированными по краю знаками, которые она не могла прочитать. Холодный.

Марина держала его на руках в тёмной кладовой и думала.

Кухарка ставила на него горячие котлы. Он не нагревался. Никогда.

Камень, который не нагревается от огня.

Она завернула его в шерстяной плащ и положила в сундук.

Карету Кассиан дал. Старую, скрипучую, с облупившимся серебряным гербом на дверце. И кучера — пожилого, молчаливого, который, как подсказала память Элианы, когда-то возил ещё деда Кассиана.

Когда карета выехала за ворота столичного особняка Тернвальдов, Марина обернулась. Последний раз.

В окне второго этажа — свет. Силуэты двоих.

Она отвернулась.

Впереди — три недели пути. Северная Марка. Хольмгард. Развалина под названием «Последний очаг».

И чёрный камень в сундуке, который не нагревается от огня.

Глава 2. Северная глушь

Хольмгард встретил её снегом.

Не тем, что падает в столице раз в год, красиво кружась под фонарями. Другим. Тяжёлым, мокрым, бьющим в лицо, как мокрая тряпка. Ветер с гор нёс его горизонтально, через всю долину, и к концу третьей недели пути Марина уже не помнила, как выглядит небо без снега.

Город стоял в долине, у подножия хребта. Каменная стена, сторожевые башни, над воротами — чёрный флаг с серебряным когтем. Гарнизон Северного Рубежа. За стеной — дома из серого камня и тёмного дерева, с крутыми крышами, засыпанными снегом до коньков. Дым из труб. Запах угля, навоза и кислой капусты.

Тысяча жителей. Пятьсот солдат. Граница империи.

Дальше — горы. За горами — то, что в столице называли «диким краем». Племена горцев. Перевалы. Твари, которые иногда спускались с ледников. И холод.

«Последний очаг» стоял за городской стеной. На старом тракте, в полуверсте от ворот. Там, где когда-то останавливались караваны, шедшие через перевал. Караваны перестали ходить тридцать лет назад, когда перевал закрыли.

Кучер остановил карету у ворот постоялого двора. Посмотрел на Марину через окошко. Ничего не сказал. Только покачал головой.


Дом был большим. Когда-то — красивым. Два этажа, нижний — из серого камня, верхний — из потемневших брёвен. Высокое крыльцо. Резные наличники, облупившиеся до голого дерева. Вывеска над дверью — медный котёл на цепях, позеленевший, без надписи.

Крыша была. Наполовину. Левая половина — провалилась. Стропила торчали в небо, как рёбра скелета. Снег сыпался прямо на верхний этаж.

Конюшня — пустая, ворота висят на одной петле. Колодец во дворе — заколочен досками. Забор — повален.

Марина стояла у крыльца, в снегу по щиколотку, в тонком столичном плаще, и смотрела на дом.

В прошлой жизни, двадцать лет назад, она стояла так же перед своим первым рестораном. Бывшая пельменная на окраине. С протекающей крышей, крысами в подвале и долгами прежнего владельца, о которых ей не сказали. Она тогда тоже стояла в снегу и смотрела.

Через три года там бронировали столики за неделю.

— Ну что ж, — сказала она вслух. — Посмотрим.


Дверь открыл управляющий.

Невысокий, круглый, с красным носом и маленькими бегающими глазками. В добротном тулупе, в валенках, с золотой цепочкой от часов поперёк брюха. От него пахло перегаром и жареным салом.

Фалько Грибб. Тот самый, который двадцать лет присылал в столицу отчёты об убытках. Память Элианы помнила его подпись — круглую, жирную, с завитушками.

Он посмотрел на Марину. На её плащ. На сундук, который кучер сгружал с кареты. На облупившийся серебряный герб на дверце.

— Вы… — Он сглотнул. — Вы от лорда Тернвальда?

— Я — новая владелица, — сказала Марина. — Леди Элиана Мейрис. Лорд Тернвальд передал мне «Последний очаг». Вот дарственная.

Она протянула бумагу. Грибб взял её трясущимися пальцами. Прочитал. Побледнел.

— Владелица, — повторил он. — Леди. Здесь. — Он поднял на неё глаза. — Но ведь… Но ведь здесь же… Здесь нельзя жить, леди! Крыша! Холод! Я… Я сам живу в городе, у сестры!

— Вижу, — сказала Марина. — Покажите мне дом. И книги.

— Книги?

— Учётные. Приход, расход. За последние три года.

Грибб открыл рот. Закрыл. Глазки его забегали ещё быстрее.


Внутри было хуже, чем снаружи.

Общий зал — огромный, с низким потолком на дубовых балках. Длинные столы, перевёрнутые лавки. Пыль. Паутина. Запах сырости и мышей.

И очаг.

Марина остановилась посреди зала и смотрела на него.

Он занимал всю торцевую стену. Огромный, из тёмного камня, высотой в человеческий рост и шириной в три. Глубокий, с чугунными крюками для котлов, с вертелами, с каменными полками по бокам. Таких очагов в столице давно не строили — там топили печи и жаровни.

Очаг был холодным. Пустым. В нём не горело ничего, наверное, лет двадцать.

А в самом центре его задней стенки, на высоте пояса, в тёмном камне — круглая выемка. Неглубокая. Размером с большую тарелку. С медным ободком по краю. С выгравированными на меди знаками.

Теми же самыми, что на оправе бабушкиного камня.

Марина стояла и смотрела на выемку. Долго.

— Леди? — неуверенно позвал Грибб. — Книги… Книги в конторке. Наверху.

— Несите, — сказала Марина. Не оборачиваясь.


Книги она читала два часа. За столом в холодном зале, при свете свечи, в плаще. Грибб стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

Двадцать лет она проверяла чужую бухгалтерию. Поставщиков, которые завышали цены. Управляющих, которые списывали продукты, а потом продавали их на сторону. Бухгалтеров, которые рисовали в отчётах то, чего не было.

Фалько Грибб был не самым умным из них. Но самым наглым.

— Дрова, — сказала Марина, не поднимая глаз. — «Дрова на отопление дома — сорок возов в год». Последние три года. По три серебряных за воз. — Она посмотрела на холодный очаг. — Здесь не топили двадцать лет, мастер Грибб.

Грибб открыл рот.

— «Ремонт крыши — двести серебряных». Каждый год. — Марина подняла глаза на провалившиеся стропила, видные через лестничный пролёт. — Крыша на месте?

— Это… это ветер, леди! Ветер каждую зиму…

— «Продажа дубовых балок из разобранной конюшни — купцу Ольдгерду. Сорок серебряных». — Марина перевернула страницу. — Этой записи нет в отчёте, который вы отправляли в столицу. Она есть только здесь. В вашей книге. — Она посмотрела на него. — Вы вели две книги, мастер Грибб. И забыли сжечь одну.

Грибб побелел. Потом покраснел. Потом снова побелел.

— Леди, — сказал он. Голос дрогнул. — Леди, вы не понимаете… Здесь так всё устроено. Лорд Тернвальд никогда не приезжал. Никогда не спрашивал. Я… Я же присматривал…

— Вы двадцать лет присматривали, как разваливается дом, — сказала Марина. — И продавали то, что от него отваливалось. — Она закрыла книгу. — Вы уволены, мастер Грибб. С сегодняшнего дня.

— Вы не можете…

— Могу. Я владелица. — Она положила руку на книгу. — Эта книга останется у меня. Если вы попробуете что-нибудь вынести из этого дома, — завтра она будет у коменданта гарнизона. Вместе с отчётами, которые вы отправляли в столицу. — Пауза. — Сравнить их будет очень легко.

Грибб смотрел на неё. Долго. С ненавистью, которую уже не пытался скрыть.

Потом развернулся и вышел. Хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль.


Марина осталась одна.

В холодном зале. В темноте, при одной свече. С сундуком у двери. С четырьмя серебряными монетами в кошельке — всё, что Элиана успела взять из своих личных денег.

Снаружи выл ветер. Снег сыпался сквозь провалившуюся крышу на второй этаж. Где-то наверху скреблась мышь.

Она подошла к сундуку. Открыла. Развернула шерстяной плащ.

Чёрный камень. Холодный. Тяжёлый. В потемневшей медной оправе со знаками.

Она подняла его. Обеими руками — тонкими руками Элианы, которые дрожали от тяжести. Понесла к очагу.

Выемка в задней стенке. Медный ободок. Те же знаки.

Марина поставила камень в выемку.

Он вошёл. Точно. Будто его вынули отсюда вчера. Медь оправы легла на медь ободка — и знаки совпали. Линия к линии.

Ничего не произошло.

Марина стояла у очага. Ждала.

Ничего.

Она протянула руку. Положила ладонь на камень.

И почувствовала.

Не тепло. Что-то другое. Как будто камень — дышал. Медленно, глубоко, под её ладонью. Как спящее животное. И в ответ на её прикосновение — в её собственной груди, где-то под рёбрами, — шевельнулось что-то маленькое. Тёплое. Как искорка.

Память Элианы подсказала: бытовая магия. Слабая, почти бесполезная. Такая есть у многих женщин из обедневших дворянских родов. Подогреть воду в кувшине. Высушить мокрый платок. Зажечь свечу без огнива. Элиана умела зажигать свечи. Больше — ничего.

Искорка под рёбрами. Тёплая, крохотная.

Марина не стала её вытягивать. Не стала толкать. Она просто — положила вторую ладонь на камень. И отдала. Как отдают тепло рук замёрзшему ребёнку.

Камень вздохнул.

И в очаге — без дров, без угля, без единой щепки — вспыхнуло пламя.


Оно было не таким, как обычный огонь.

Обычный огонь — рыжий, жадный, мечущийся. Этот — ровный. Спокойный. Цвета расплавленного золота с голубоватой каймой. Он поднимался из камня — прямо из чёрной гладкой поверхности — тонкими, почти неподвижными языками. И не трещал. Не дымил. Горел тихо, как свеча в безветренной комнате.

Тепло пошло по залу. Не волной — ровно, мягко, как от большой печи. Через минуту Марина сняла плащ.

Она стояла перед очагом и смотрела на пламя.

Потом медленно, осторожно — протянула руку. Ближе. Ещё ближе.

Пламя не обжигало. Грело — сильно, ровно, — но не жгло. Будто знало, что её рука — не дрова.

Она убрала руку. Подумала. Положила ладонь обратно на край камня — на медную оправу. И подумала о том, что ей нужно меньше жара. Не сильно меньше. Чуть-чуть. Как на плите, когда убавляешь газ.

Пламя опустилось. На палец.

Она подумала: больше.

Пламя поднялось.

Марина Ветлугина, двадцать лет простоявшая у плиты, засмеялась. Тихо, одна, в пустом холодном зале постоялого двора на краю империи.

Она знала, что это такое.

Это была плита, о которой мечтает каждый повар на свете. Огонь, который держит ровно ту температуру, которую ты хочешь. Не на градус больше, не на градус меньше. Час. Два. Десять. Сколько нужно.

В её мире для этого покупали погружные термостаты за огромные деньги и варили мясо в вакуумных пакетах. Называли это су-вид. Мясо, которое готовится при точной температуре много часов, становится таким, каким его не сделает никакая сковорода.

Здесь для этого был чёрный камень. От бабушки.


Утром она пошла на рынок. С четырьмя серебряными монетами.

Рынок Хольмгарда был маленьким и бедным. Мёрзлая репа. Сморщенная морковь. Лук. Брюква. Пучки сушёных трав, которые продавали старухи в платках. Кости на мясном ряду — по медяку за ведро: мясо срезали для гарнизона, кости никому не были нужны.

Марина купила кости. Три ведра. Репу, морковь, лук. Можжевеловые ягоды — их продавали мешками, на растопку. Связку сушёного дикого чеснока у старухи-горянки, которая смотрела на неё с подозрением. Соль.

И зайца.

Его принёс мальчишка. Лет двенадцати, тощий, рыжий, в рваном тулупе. Подошёл к ней на краю рынка, протянул тушку — свежую, ещё тёплую.

— Купите, леди, — сказал он хрипло. — Два медяка. Утром поймал. В силок.

Марина посмотрела на зайца. Потом — на мальчишку. На его руки — красные, обмороженные, в цыпках.

— Где живёшь? — спросила она.

Мальчишка насупился.

— Нигде. — Пауза. — В казарме иногда. Солдаты пускают. Если дров принесу.

— Как зовут?

— Яшка.

Марина дала ему три медяка. Вместо двух.

— Яшка, — сказала она. — Завтра принеси ещё. Двух. Если поймаешь.

bannerbanner