Пепел старого рода. Аудитор магии

Он взял свечу и пошёл к двери.

— В подвал? Ночью? — Ерофей стоял на пороге кухни, прижимая к груди кочергу. — Илья Всеволодович, да господь с вами. Там же сыро, там ступени гнилые. Завтра бы, при свете…

— При свете там будет так же темно, как сейчас, Ерофей. Это подвал. — Илья отобрал у него кочергу и сунул вместо неё фонарь. — Пойдём. Посветишь.

— А зачем вам туда? Камень спит. Дед ваш говорил…

— Ерофей. Пятнадцать лет назад, когда в башню ударила молния. Ты был здесь?

Старик замялся.

— Был. Всеволод Кириллыч уехал в губернию, а я, значит, при доме остался.

— Ты видел, как работали мастера барона?

— Видел. Ну как видел… Они меня в башню не пустили. Сказали — опасно, эфир бушует, простому человеку там нельзя. Трое их было. Неделю возились. Возили что-то на телеге, под рогожей. Я и не спрашивал — моё ли дело? Барон же по-соседски, по-доброму…

Илья кивнул.

По-соседски. По-доброму. Ровно в тот момент, когда хозяина не было дома.

В башню вела тяжёлая дубовая дверь, окованная железом. На ней ещё сохранился герб — горностай в серебряном круге, точно такой же, как теперь светился на запястье Ильи. Замок открылся с третьего раза и с отвратительным скрежетом.

Внутри пахло мокрым камнем и чем-то ещё — едва ощутимым, острым, как запах воздуха после грозы. Винтовая лестница уходила вниз, в темноту. Ступени были выщерблены посередине: сотни лет люди спускались здесь каждое утро, чтобы снять показания.

На тридцать второй ступеньке Илья почувствовал нить.

Та самая, которая появилась на запястье после карантина. Она натянулась, стала вдруг ощутимой, почти осязаемой. А затем к ней прибавилось что-то ещё. Гул. Не звук — ощущение звука, низкое, на самой границе слышимости, отдающееся где-то в зубах и в солнечном сплетении.

— Чуешь, барин? — шёпотом спросил Ерофей. — Он гудит. Всегда гудел. Всеволод Кириллыч говорил — это он во сне дышит.

Внизу была круглая комната с низким сводчатым потолком. В её центре, на возвышении из трёх ступеней, стоял Алтарь.

Илья ожидал чего-то другого. Чего-то величественного, светящегося, как в кино. Перед ним же был камень. Просто камень — чёрный, гладкий, в человеческий рост, неправильной формы, будто его не вытесали, а нашли таким в земле и бережно поставили сюда. По его поверхности змеились тонкие серебристые линии рун. Большинство из них были тёмными. Лишь несколько, у самого основания, слабо, неровно мерцали.

Вокруг камня на полу шёл широкий металлический круг — контур, понял Илья, вспоминая записи деда. Медь и серебро, вделанные прямо в каменный пол. В контур через равные промежутки были вставлены кристаллы. Восемь штук. Шесть — мутные, мёртвые. Два — тусклые, еле живые.

Илья поднялся по ступеням и, помедлив, положил ладонь на камень.

И его накрыло.

Это было похоже на то, как если бы он всю жизнь смотрел на мир через запотевшее стекло, а теперь кто-то протёр его рукавом. Камень под ладонью был тёплым. Живым. Он не спал — нет. Внутри, глубоко, под чёрной поверхностью, билось огромное, мощное, ровное сердце. Илья чувствовал, как эфир поднимается снизу, из земли, из глубины, тугими толчками, как вода из артезианской скважины. Чувствовал, как он проходит сквозь камень, собирается, уплотняется…

И уходит.

Не в контур. Не в руны. Не в накопители. Почти весь — девять толчков из каждых десяти — эфир проходил через Алтарь и стекал куда-то вниз и в сторону. Тонкой, но невероятно плотной струёй. Будто в днище камня проделали отверстие и подставили под него трубу.

Павел Северцев видел однажды, как выглядит схема вывода денег из компании через фирмы-однодневки. Это выглядело так же. Только вместо денег здесь текла жизнь рода.

— Ерофей, — хрипло сказал он, отнимая руку. — Свети на пол. Вот сюда. За Алтарём.

Старик послушно поднял фонарь.

За камнем, у самой стены, одна из каменных плит пола была чуть темнее остальных. Совсем немного. Её края были слишком ровными, а щели между ней и соседними плитами — забиты свежим, по сравнению с древней кладкой, раствором.

Пятнадцатилетним раствором.

Илья взял кочергу, вставил её в щель и навалился. Ничего. Ещё раз. Раствор крошился, но плита не шла.

— Дай-ка, батюшка, — Ерофей, кряхтя, отставил фонарь и взялся за кочергу вместе с ним. Вдвоём они нажали, и плита, наконец, со скрипом приподнялась на ладонь, потом ещё. Илья сунул под неё полено, которое предусмотрительный старик зачем-то прихватил с собой.

Под плитой была дыра. А в дыре — кабель.

Другого слова Илья подобрать не мог. Толщиной в палец, чёрно-серебристый, матовый, будто сплетённый из множества очень тонких металлических нитей, он выходил прямо из основания Алтаря. Не был к нему прикреплён — врос в камень, как корень растения врастает в трещину. Вокруг места, где он входил в Алтарь, чёрная поверхность камня была покрыта сетью мелких серых прожилок — словно кожа вокруг старой, плохо зажившей раны.

Кабель уходил вниз, в узкий лаз, и тянулся куда-то в темноту.

От него исходил тот самый гул. Только здесь, вблизи, он был сильнее — и в нём было что-то неприятное, сосущее. Как у пиявки.

Илья опустился на колени и, не прикасаясь, провёл рукой над кабелем. Эфир внутри него шёл плотно, без остановки, без пауз. Шёл туда — на юг.

— Куда ведёт этот лаз, Ерофей?

Старик смотрел в дыру с суеверным ужасом. Губы у него шевелились.

— Это… Это старый сток. Дренаж, ещё при прапрадеде копали, чтобы башню не подтапливало. Он под землёй идёт к оврагу, а оттуда… а оттуда к старой шахте. К «Глухой».

— А от «Глухой»?

— А от «Глухой» уже кручининские земли начинаются. — Ерофей сглотнул. — Там, за лесом, верстах в трёх, — их усадьба. Белый дом. Говорят, у них зимой цветы в оранжереях круглый год цветут. И свет во всех окнах по ночам. И фонтан на эфире работает — такого нет даже у губернатора. Все удивлялись: откуда у барона, у которого и Алтарь-то слабенький, столько силы…

Он осёкся. Посмотрел на кабель. На Илью. Снова на кабель.

И Илья увидел, как до старика доходит.

— Господи… — прошептал Ерофей. — Господи боже ты мой. Это они… Пятнадцать лет… А Всеволод Кириллыч мёрз. Зимами в одном кабинете сидел. Говорил — не надо дров покупать, перебьёмся, деньги на учёбу Илюше нужны. А они… у них фонтан…

Он тяжело опустился на ступени Алтаря и закрыл лицо руками.

Илья не стал его утешать. Он сидел на корточках над дырой в полу и считал.

Девятьсот мер в сутки — средний выход Алтаря. Девять десятых уходило барону. Восемьсот десять мер в сутки. Двести девяносто пять тысяч мер в год. Пятнадцать лет…

Цифры складывались в голове, как костяшки на счётах. Он ещё не знал, сколько стоит одна мера на рынке. Не знал, по какому курсу её покупает казна. Но уже понимал: речь шла не о сотнях золотых. И даже не о тысячах.

Всё сходилось. Двадцать шесть тысяч долга гильдии — купленного, наверняка, по дешёвке и подсунутого деду в момент нужды. Нотариальная пошлина от восемнадцати тысяч. Пункт девятый — о жилах «на всём их протяжении». Если бы Илья сегодня подписал договор, этот кабель стал бы законным. Барон получил бы права на всё, что течёт под землёй от Алтаря до шахты, — и никакой суд не нашёл бы в этом нарушения. Пятнадцатилетнее воровство превратилось бы в честную сделку.

А через полгода, когда Илья не смог бы заплатить долг, барон забрал бы и сам Алтарь.

Красиво. Профессионально. Почти восхищения достойно.

«Почти», — повторил про себя Павел.

Первым его желанием было взять кочергу и перерубить эту дрянь прямо сейчас. Он даже потянулся за ней. И остановился.

Потому что посмотрел на серые прожилки вокруг места, где кабель врастал в камень. И вспомнил кое-что из записей деда. «Замена кристалла в контуре. Отключал контур резко — откат ударил в камень, два дня Алтарь не работал. Впредь — только через снижение».

Откат.

Восемьсот мер в сутки текли через этот кабель пятнадцать лет. Поток, который за это время стал привычным, как русло для реки. Если его перерубить, вся эта сила в одно мгновение ударит обратно — в Алтарь, который давно отвык её держать. В камень с плохо зажившей раной.

В лучшем случае Алтарь треснет. В худшем — взорвётся. Вместе с башней, подвалом и всеми, кто в нём находится.

А барон, разумеется, тут же почувствует, что его кормушка перестала работать.

Илья медленно убрал руку от кочерги.

Нет. Просто резать нельзя. Нельзя рубить схему, пока не понимаешь её до конца. Это правило он выучил ещё стажёром, когда по неопытности закрыл один подозрительный счёт и вызвал каскадный дефолт в трёх дочерних компаниях.

Он снова наклонился над дырой и пригляделся внимательнее.

На кабеле, примерно в локте от места, где он входил в камень, было утолщение. Небольшой цилиндр из тёмного металла, по поверхности которого бежала гравировка — несколько рун, сложенных в круг. В центре круга — стрелка.

Илья не знал этих рун. Но он узнавал устройство. Он видел такие десятки раз — на схемах водопровода, на чертежах электросетей, в любой системе, где что-то куда-то течёт.

Клапан.

Односторонний клапан. Он пропускает эфир только в одну сторону — от Алтаря к барону. И, судя по стрелке, его можно повернуть.

Илья медленно выпрямился. Колени затекли, руки были в грязи, свечной воск капал на рукав. Где-то внизу, в недрах земли, мощно и ровно билось сердце его рода. Билось — и отдавало девять ударов из десяти чужому дому, где зимой цвели цветы и светились окна.

— Ерофей, — сказал он. — Вставай. Нам нужны все книги деда о контуре. Всё, что он записывал о рунах, о кристаллах, о том, как работает камень. И бумага. Много бумаги.

Старик поднял на него заплаканное лицо.

— Что вы задумали, батюшка?

Илья посмотрел на клапан. На стрелку, которая пятнадцать лет указывала на юг.

— Я думаю, Ерофей, — медленно сказал он, — что барон Кручинин очень долго пользовался нашим кошельком. И мне кажется, пора бы ему узнать, каково это — когда твой кошелёк открыт с другой стороны.

Глава 3. Обратная тяга

К рассвету на полу кабинета не осталось свободного места.

Илья разложил там всё, что дед когда-либо записывал о контуре. Схемы рун, начерченные прадедом. Заметки на полях о замене кристаллов. Тетрадь с выписками из учебника по эфирной механике — потрёпанного, издания шестидесятилетней давности, но вполне понятного, если читать его так, как Павел Северцев когда-то читал инструкции к незнакомым бухгалтерским программам: не пытаясь понять всё, а только то, что нужно прямо сейчас.

Выяснилось, что магия, по крайней мере родовая, устроена до обидного просто. Почти как электричество в старом доме.

Алтарь — это генератор. Он берёт эфир из глубинной жилы и выдаёт его наверх. Контур — это щиток с предохранителями. Кристаллы в контуре — это аккумуляторы, накопители, в которые уходит излишек. Руны — это провода и выключатели, распределяющие энергию по дому, по защите, по полям. А сам эфир — ток. Его можно измерить. Его можно передать. Его можно продать — казна покупает эфир у родов по твёрдой цене, а купцы перепродают его в заряженных накопителях тем, у кого своего Алтаря нет.

И его, как выяснилось, можно украсть.

Кабель барона был сделан грамотно. Илья нашёл в учебнике похожую конструкцию — она называлась «отводной жилой» и применялась, когда один Алтарь питал несколько поместий одного рода. Совершенно законная вещь. Если стоит с согласия владельца.

А клапан на кабеле был «направляющим узлом». В учебнике про него было полстраницы. Направляющий узел задаёт, куда течёт эфир по отводной жиле: от главного Алтаря к потребителю или — в редких случаях, когда потребителю нужно вернуть излишек, — обратно.

Обратно.

Илья перечитал этот абзац раз пять.

Отводная жила соединяла Алтарь Горностаевых с сетью Кручининых. Напрямую. Пятнадцать лет эфир тёк по ней на юг. Но если повернуть клапан, то кабель, по законам этой странной физики, начнёт работать в обратную сторону. Не просто перестанет отдавать. Начнёт тянуть. Из всего, что к нему подключено на том конце. Из накопителей барона. Из его защитного периметра. Из его фонтана, оранжерей и ламп во всех окнах.

Это был уже не просто способ перекрыть кран. Это был насос.

Оставалась проблема отката. Илья помнил запись деда: «Впредь — только через снижение». Резко менять направление потока нельзя. Нужно плавно: сначала уменьшить отдачу до нуля, потом медленно, ступенька за ступенькой, раскрутить в обратную сторону.

И нужно было куда-то девать то, что придёт. Алтарь, ослабленный пятнадцатью годами раны, не выдержит, если в него разом хлынет весь запас чужой сети. Значит, нужен буфер.

Илья посмотрел на схему контура. Восемь кристаллов-накопителей. Шесть — мёртвые, выработанные досуха. Пустые.

Павел Северцев улыбнулся.

Первое правило любой схемы, которая перемещает ценности: прежде чем открывать поток, подготовь, куда он придёт. Иначе деньги просто разольются по полу.

Шесть пустых аккумуляторов. Шесть пустых счетов, на которые можно принять перевод.

День ушёл на подготовку.

Ерофей, отплакав своё ночью, утром стал другим человеком. Молча, без вопросов, он делал всё, что просил барчук: таскал из кладовой медную проволоку, оставшуюся ещё от прадедовских ремонтов, грел на буржуйке канифоль, держал фонарь. Только иногда, глядя на кабель в дыре, сжимал губы так, что белели.

К полудню они вытащили из контура шесть мёртвых кристаллов, протёрли их от многолетней пыли и вставили обратно — но уже по-другому, цепочкой, так, чтобы поток от клапана сначала шёл в них, а уже потом, отфильтрованный, — в сам Алтарь. Илья трижды перепроверил схему по книге. Потом ещё раз — по записям деда. Потом снова по книге.

Самым трудным был сам клапан.

Повернуть его рукой было нельзя: рунный круг держал положение, и обычное усилие на него не действовало. Илья долго ломал голову, пока не нашёл в дедовской тетради выписку о «ключе крови». Узлы, установленные на родовом Алтаре, подчиняются крови рода. Любые. Даже чужие. Просто потому что стоят на его камне.

Карантинная метка на запястье теплела каждый раз, когда он подходил к Алтарю. Камень его узнавал.

К трём часам дня Илья соорудил то, что в другом мире назвал бы рубильником. Длинный медный рычаг на шарнире, закреплённый на стене подвала, от которого вниз, к клапану, шла проволока, обвитая вокруг рунного кольца. Над рычагом он процарапал на камне шкалу. Верхняя отметка — «юг». Нижняя — «север». Посредине — «ноль». И ещё по пять делений в каждую сторону.

Сейчас рычаг стоял почти в крайнем верхнем положении. Девять делений на юг.

Илья порезал палец, мазнул кровью по рукоятке — метка на запястье тут же отозвалась теплом — и очень медленно потянул рычаг вниз.

На одно деление.

Гул в подвале изменился. Стал чуть тише, чуть мягче. Илья положил ладонь на Алтарь и почувствовал, как внутри камня что-то шевельнулось — будто человек, долго лежавший со сдавленной грудью, вдруг смог вдохнуть чуть глубже.

Он подождал минуту. Потом опустил рычаг ещё на одно деление.

И ещё.

К четырём часам рычаг стоял на «нуле».

Кабель в дыре больше не гудел. Он молчал — мёртвая чёрная жила, по которой ничего не текло. А Алтарь…

Алтарь светился.

Не весь. Пока ещё только нижняя треть. Но руны у основания, которые ночью едва мерцали, теперь горели ровным серебристым светом. Два живых кристалла в контуре налились голубым. По стенам подвала побежали блики.

Ерофей стоял у лестницы и крестился, беззвучно шевеля губами.

Илья смотрел на свет и думал о том, что где-то в трёх верстах к югу, в белом доме с фонтаном, прямо сейчас, наверное, что-то пошло не так. Свет в окнах мигнул. Фонтан, может быть, захлебнулся. Накопители, привыкшие к ровному притоку, начали медленно садиться.

И барон Гордей Кручинин, впервые за пятнадцать лет, должен был задать себе вопрос: что случилось?

Ответ он найдёт быстро. Илья в этом не сомневался.

Он не стал трогать рычаг дальше. Не сейчас. Первые деления «на север» — это уже не просто остановка воровства. Это ответный удар. А ответные удары, как известно любому, кто хоть раз участвовал в корпоративной войне, наносят тогда, когда противник уже сделал свой ход и раскрылся.

— Ерофей, — сказал он. — Иди наверх. Свари что-нибудь. И смотри на дорогу.

— На дорогу, батюшка?

— На южную дорогу. К вечеру у нас будут гости.

Гости приехали в сумерках.

Илья услышал их раньше, чем увидел. Сначала залаяла рыжая собака — зло, хрипло, совсем не так, как лаяла на ворон. Потом застучали копыта. Много копыт. Потом заскрипели ворота, которые никто не запирал, потому что запирать их было давно незачем.

Он поднялся из подвала, встал у бойницы башни и посмотрел вниз.

Пятеро всадников въезжали во двор. Впереди — Кривошеев, с перевязанной правой рукой. Рядом с ним — тощий человек в длинном сером плаще с вышитыми на плечах знаками. Маг. Не армейский артефактчик, как остальные, а настоящий маг — у него не было жезла, зато на груди висел крупный амулет, в котором ровно светился зелёный кристалл. Ещё трое — молчаливые, в одинаковых кожаных куртках с нашивками в виде чёрной кручининской кабаньей головы, с боевыми жезлами наготове.

Боевая пятёрка. Полный состав.

Но не это заставило Илью нахмуриться. На каждом из пятерых, поверх курток, слабо мерцало голубоватое поле — защитные барьеры. Причём не от отдельных амулетов. Илья, который за последние сутки, кажется, научился чувствовать эфир, ясно видел: от каждого барьера тянулась тонкая, почти невидимая нить. Куда-то на юг. Туда, где стоял белый дом.

Личная защита бойцов питалась от сети барона. Удобно. Не надо заряжать каждый амулет отдельно. Просто подключаешь их к своему источнику — и бойцы неуязвимы, пока работает поместье.

Пока работает поместье.

Илья очень медленно выдохнул.

Во дворе Ерофей вышел навстречу всадникам. В руках у старика была кочерга. Он стоял, расставив ноги, перед крыльцом, маленький и седой, и Илья вдруг почувствовал к нему что-то очень похожее на любовь.

— Где щенок? — рявкнул Кривошеев.

— Барин отдыхают, — твёрдо ответил Ерофей. — Не принимают.

Маг в сером плаще поднял руку. Кривошеев, начавший было спешиваться, замер.

— Не трогай старика, — сказал маг негромко, но так, что его голос долетел до башни. — Он не под карантином, но нам не нужен лишний шум. Илья Всеволодович! — Он поднял голову и посмотрел прямо на бойницу. Без ошибки, будто видел сквозь камень. — Я знаю, что вы там. Спуститесь, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Илья спустился. Не во двор — на первую площадку башни, туда, где широкое окно выходило прямо на двор, и где его можно было видеть, но нельзя было достать, не войдя в дверь. Дверь он заранее запер изнутри на засов.

— Я слушаю, — сказал он.

— Меня зовут Семён Аркадьевич Волжин, — маг слегка поклонился. — Я командую гвардией его милости барона Кручинина. Хочу сразу сказать: я уважаю то, что вы сделали вчера в конторе. Красиво. Неожиданно. Старый закон, о котором никто не помнит. Ваш дед был бы горд.

— Спасибо, — сказал Илья. — Что-то ещё?

Волжин улыбнулся. Улыбка у него была неприятная — вежливая и совсем пустая.

— Есть одна маленькая сложность. Карантин защищает вас от посягательств. Но не от закона. — Он вытащил из-за пазухи свёрнутую бумагу с печатью. — Это предписание уездного судьи. Верхнеясенская купеческая гильдия подала прошение о проверке законности объявленного вами карантина. Есть сомнения, понимаете ли, что вы действительно последний в крови. Ходят слухи о… внебрачных детях вашего деда. — Он развёл руками. — Глупость, конечно. Но судья обязан проверить. А до окончания проверки вы должны находиться под стражей. Я уполномочен вас доставить.

— Под стражей у барона Кручинина?

— В уезде нет другой подходящей тюрьмы. — Волжин снова улыбнулся. — Проверка займёт около месяца. Может быть, чуть больше.

Красиво, снова отметил Павел. Тридцать дней карантина он проведёт в подвале у барона. А когда карантин кончится, никакой проверки уже не понадобится. Печать не накажет за исполнение судебного предписания — это не посягательство, это закон. А вот что случится с ним в подвале, проверять уже никто не будет.

— Я вижу, — сказал Илья, — что у барона прекрасные отношения с уездным судьёй.

— У барона прекрасные отношения со всеми, — согласился Волжин. — Почти со всеми. Кроме тех, кто трогает его вещи. — Голос его не изменился, но что-то в нём стало жёстче. — Сегодня днём, Илья Всеволодович, в усадьбе его милости погас свет. Остановился фонтан. Защитный периметр ослаб на треть. Барон очень расстроен. Он не понимает, что произошло. Но он почему-то уверен, что вы понимаете.

— Может быть, — сказал Илья, — у барона просто сломался генератор. Бывает. Камни устают. Мне так говорили.

Кривошеев, слушавший разговор снизу, зарычал и вскинул жезл.

— Хватит! Семён Аркадьич, ну что вы с ним, ей-богу! Предписание есть — значит, вяжем. Ломаем дверь, и всё!

Волжин помолчал. Посмотрел на Илью долгим взглядом.

— Он прав, — сказал он наконец. — Предписание есть. Дверь вашу мы сломаем за минуту, вы это понимаете. Выйдите сами, и вам не причинят вреда. Даю слово.

Илья кивнул, словно обдумывая.

А затем повернулся и пошёл вниз. По винтовой лестнице. В подвал.

— Куда?! — заорал снизу Кривошеев. — Ломай!

Удар в дверь отдался в стенах башни. Потом ещё один. Дубовые доски заскрипели, но окованная железом дверь пока держалась. Прадед строил на века.

Илья спустился в круглую комнату. Алтарь светился ровным серебром — уже до половины. Шесть кристаллов-буферов в контуре ждали, пустые и прозрачные.

Он подошёл к стене. Положил ладонь на медную рукоятку рычага. Метка на запястье вспыхнула теплом.

Наверху, во дворе, удары в дверь вдруг прекратились. Илья услышал голос Волжина — громкий, резкий, впервые утративший вежливость:

— Стой! Всем стоять! Кривошеев, назад от двери!

Маг почувствовал. Ну конечно. Он стоял во дворе, связанный с сетью своего барона, и он почувствовал, как в подвале башни что-то пришло в движение. Как натянулась отводная жила, молчавшая с полудня.

— Илья Всеволодович! — крикнул Волжин, и в его голосе было что-то новое. Не угроза. Почти испуг. — Что вы делаете?

Илья поднялся на несколько ступенек, чтобы его было слышно, но рычаг не отпустил — проволока позволяла.

— Семён Аркадьевич, — сказал он громко и спокойно. — Вы ведь маг. Вы понимаете в эфире больше меня. Скажите: от чего питаются барьеры ваших людей?

Тишина во дворе.

— От сети вашего барона, правда? — продолжил Илья. — Очень удобно. А сеть вашего барона пятнадцать лет питалась от моего Алтаря. Через жилу, которая лежит у меня под полом. Через клапан, который ваши мастера поставили, пока деда не было дома. — Он помолчал. — Сегодня днём я этот клапан закрыл. И да, Семён Аркадьевич. Это я погасил свет в усадьбе.

— Вы не понимаете, с чем играете, — голос мага стал тихим, почти шипящим. — Если вы откроете обратный ток…

— То всё, что подключено к сети барона, начнёт работать на меня. — Илья кивнул сам себе. — Включая ваши барьеры. Да, я примерно так и понял.

Он потянул рычаг.

Одно деление. «Север».

Земля под ногами загудела.

Не гул Алтаря — другой. Низкий, тяжёлый, идущий откуда-то снизу и с юга, будто под землёй, по старому дренажному лазу, по жиле, по всем трём верстам до белого дома, проснулось что-то огромное и повернуло голову. Пыль посыпалась со свода. Шесть кристаллов в контуре один за другим вспыхнули бледно-голубым.

Во дворе закричали.

Илья поднялся ещё на несколько ступенек и посмотрел в бойницу.

Пятеро стояли посреди двора. Барьеры на них больше не мерцали ровно. Они трещали. Голубые поля шли рябью, искрили, сжимались, будто кто-то тянул их изнутри. Один из бойцов, совсем молодой, в ужасе срывал с себя куртку, на которой дымилась нашивка-амулет. Лошади ржали и рвались с привязи. Кривошеев стоял, раскрыв рот, глядя на свой жезл, — камень в навершии мигал, как испорченный фонарь.

А далеко на юге, над лесом, где ещё минуту назад в сумерках ровно светилось зарево кручининской усадьбы, — свет дрогнул. И начал медленно тускнеть.

Волжин стоял неподвижно. Зелёный кристалл на его груди горел ярко — видимо, у мага, в отличие от бойцов, был свой собственный источник. Он медленно поднял голову и посмотрел прямо на бойницу.

— Остановите это, — сказал он ровно. — Пока не поздно. Вы обрушите сеть. Там люди. Там прислуга, дети прислуги…

— Там, — сказал Илья, — фонтан, оранжерея и свет во всех окнах. А здесь пятнадцать лет мёрз старик, который учил меня законам. — Он помолчал. — Никто в вашем доме не умрёт, Семён Аркадьевич. Я не убийца. Я просто возвращаю своё.

Он посмотрел на рычаг. На шкалу, которую сам процарапал на камне. Одно деление из пяти.