Пепел старого рода. Академия

Михаил Лялин

Пепел старого рода. Академия

Пепел старого рода. Том 2. Академия

Введение

Воровство живёт там, где темно. Включите свет — и половина воров уйдёт сама.

Илья Горностаев

Два месяца назад Павел Северцев, аудитор из другого мира, очнулся в теле Ильи Горностаева — девятнадцатилетнего последнего наследника угасшего рода. У него было три серебряных рубля, долг на двадцать шесть тысяч и барон-сосед, который пятнадцать лет выкачивал силу из его родового Алтаря через тайный кабель под полом.

Илья развернул чужой насос в обратную сторону. Подал иск на сто пятьдесят тысяч золотых. Победил на Божьем суде мага четвёртой ступени — не силой, а точным расчётом. И разорил барона до последней ложки.

По пути он узнал три вещи.

Что у него есть редкий дар счётчика: он видит эфир в цифрах — сколько, откуда и куда.

Что его семью убили не из-за политики и не из-за денег. Кровь рода Горностаевых — ключ к Первоисточнику, древней силе, которая спит под Ясенской грядой, прямо под его землёй.

И что за бароном, за гильдией, за подкупленными судьями и наёмными убийцами из «Чёрного ворона» стоит один человек. Светлейший князь Вадим Тарханов, двоюродный брат государя и попечитель Императорской Академии эфирных искусств.

А потом пришло письмо в чёрном конверте. По Высочайшему повелению всякий дворянин с редким даром обязан поступить в Академию. Отказ — лишение дворянства и родовых прав. Подпись — князь Тарханов.

Из Академии, говорят, живыми возвращаются не все.

Илья поехал. Не потому, что у него не было выбора. А потому, что тридцать лет назад его прадед, тоже счётчик, нашёл в бюджете этой Академии хищение на два миллиона. И через месяц погиб.

Теперь в Академии будет новая ревизия.

Глава 1. Город, который светится

Столицу Илья увидел ночью.

Экипаж выехал из леса на холм, дорога пошла вниз, и вдруг весь горизонт впереди загорелся. Не огнями — светом. Ровным, голубовато-серебристым, похожим на тот, что горел в бойнице башни Горностаевых, только в тысячу раз больше. Он поднимался над рекой, над крышами, над шпилями, отражался в низких облаках и делал ночь похожей на ранние сумерки.

— Петрополь, — сказал Марк с козел. Он редко говорил без нужды, но здесь, видимо, решил, что нужда есть. — Сорок два родовых Алтаря в черте города. Плюс казённые. Плюс Хранилище Академии. Говорят, ночью его видно за сто вёрст.

Илья смотрел и не мог насмотреться. Его второе зрение, проснувшееся два месяца назад, никогда не видело ничего подобного. Над городом висели цифры — не отдельные, а целые облака цифр, слои, потоки. Эфир тёк по улицам, как вода по трубам. Сходился в узлы. Расходился лучами. Где-то пульсировал ровно, где-то рвано, где-то почти не двигался — будто кровь в теле огромного зверя, у которого одни сосуды здоровы, а другие давно забиты.

А в центре, на острове посреди реки, было пятно. Огромное, яркое, плотное — и над ним цифра, от которой у Ильи на мгновение перехватило дыхание.

«Хранилище Императорской Академии. Запас: 41 200 000 мер».

Сорок один миллион. Почти в десять раз больше, чем барон Кручинин украл за пятнадцать лет.

И ещё одна строчка, мелкая, едва заметная, — такие Илья научился ловить краем глаза, как ловят опечатку в длинном отчёте:

«Расхождение с заявленным: не определено».

Не «нет расхождения». «Не определено». Его дар не мог сравнить, потому что не знал, сколько должно быть. Пока не знал.

Рыжая, лежавшая у него в ногах, подняла голову, посмотрела на город и тихо, недовольно заворчала.

— Согласен, — сказал ей Илья.

Императорская Академия эфирных искусств занимала весь Гранитный остров — узкий, длинный, с отвесными берегами, будто вырубленный из одной скалы. Через реку к нему вели два моста. Главный — широкий, парадный, с бронзовыми фонарями. И второй — узкий, железный, у самой воды, по которому возили грузы.

В день приёма у главного моста стояла очередь из экипажей. Гербы на дверцах, лакеи на запятках, сундуки на крышах. Княжеские дети, графские, баронские. Над многими Илья видел цифры — третья ступень, четвёртая, даже пятая у некоторых. И почти у всех — толстые, яркие нити, тянущиеся к родовым Алтарям, к семьям, к покровителям.

Экипаж Горностаевых — купленный в губернии, крепкий, но без всякого лоска, с наспех нарисованным на дверце горностаем — встал в конец очереди.

— Илья Всеволодович!

Он обернулся. Вдоль очереди, придерживая шляпку, к нему почти бежала Вера Арсеньева. За ней, едва поспевая, семенила пожилая дама в лиловом — тётка, с которой Вера ехала в столицу.

— Вы живы, — сказала Вера, останавливаясь у дверцы. — Я уже начала думать, что вас съели волки. Или «Вороны».

— Волков не встречал. «Ворон» у меня на козлах.

Марк чуть повернул голову и вежливо коснулся шляпы. Тётка Веры посмотрела на него с подозрением.

— Я поступаю на общий курс, — быстро говорила Вера, понизив голос. — Нас расселяют в Северном корпусе. А вас, я узнала, — в Восточном. Там «Кабинет редких даров». Туда селят всех, кого прислали по особому повелению. — Она помолчала. — Илья, про Восточный корпус говорят… разное.

— Например?

— Например, что оттуда чаще всего отчисляют. По здоровью. — Она посмотрела ему в глаза. — И что попечитель лично курирует каждого студента Кабинета.

— Значит, мы скоро познакомимся, — сказал Илья.

Приёмное испытание проходило в Круглом зале.

Зал действительно был круглым — огромным, под стеклянным куполом, сквозь который падал серый зимний свет. В центре на постаменте стояла сфера из прозрачного хрусталя размером с человеческую голову. Вокруг неё — полукругом — длинный стол, за которым сидела приёмная комиссия: пятеро профессоров в синих мантиях.

Абитуриентов вызывали по одному. Каждый подходил к сфере, клал на неё ладонь, и сфера вспыхивала. Цвет показывал природу дара. Яркость — силу. Над сферой вспыхивали цифры, которые секретарь записывал в толстую книгу.

Илья стоял в толпе и смотрел. Не на сферу — на комиссию.

Профессор в центре — старик с белой бородой до середины груди, сгорбленный, с удивительно живыми глазами. Над ним: «Ступень седьмая. Запас: 22 000 мер». Ректор Академии, Карл Иванович Ферзен, — Илья знал это имя из бумаг Немирова. Ревизор упоминал его вскользь: «Ферзен — честный человек. Но старый. И давно ничего не решает».

И это было видно. От ректора тянулись нити — тонкие, вялые, немногочисленные. А от профессора справа от него, полного, гладко выбритого, с моноклем, — десятки. Толстые, плотные, ко всем в зале. И одна — фиолетово-чёрная, холодная. На запад. То есть — в глубину острова, туда, где, как знал Илья, находились покои попечителя.

«Профессор Аполлинарий Скворцов, проректор по особым дарам», — прочитал Илья в списке, вывешенном у входа. Человек Тарханова. Скорее всего.

За столом позади комиссии, отдельно, сидел ещё один человек. Худой, лет двадцати пяти, в студенческом мундире старшего курса, с тетрадью на коленях. Он не смотрел на сферу. Он смотрел на абитуриентов. По очереди, по одному, внимательно — и что-то записывал.

Над ним Илья увидел: «Ступень третья. Дар: счётчик».

Илья замер.

Другой счётчик. Здесь. Сейчас. Смотрит на абитуриентов, как Илья сам смотрел на гостей на вечере у предводителя. И записывает.

Счётчик почувствовал взгляд. Поднял голову. Их глаза встретились через весь зал.

Над Ильёй, он знал, сейчас тоже горели цифры. Видные только таким, как они двое.

Счётчик старшего курса медленно, очень медленно опустил глаза в тетрадь и что-то записал. Долго. Подробно.

— Горностаев, Илья Всеволодович! — выкликнул секретарь.

Пока он шёл к сфере, по залу прокатился шёпот. Имя было на слуху. Газеты писали о Божьем суде в Верхнеясенске, о разорённом бароне, о мальчишке, который «победил четвёртую ступень бухгалтерией». В «Столичном вестнике» даже поместили карикатуру: тощий юноша в очках на счётах верхом гонится за толстым бароном с мешком эфира.

Очков Илья не носил. Но карикатура ему понравилась.

Он положил ладонь на сферу.

Хрусталь был холодным. Потом — тёплым. Потом внутри что-то шевельнулось, и сфера начала светиться. Ровным серебром. Таким же, как Алтарь.

Над сферой вспыхнуло: «Ступень первая».

Кто-то в зале хихикнул. Первая ступень на приёме в Академию — это было почти неприлично. Таких не принимали. Если бы не особое повеление.

А затем сфера мигнула. Серебро сменилось чем-то другим — переливчатым, многоцветным, словно внутри хрусталя кто-то рассыпал горсть мелких цифр. Они кружились, складывались в столбцы, рассыпались снова.

«Дар: счётчик. Класс: особый».

И ещё строчка. Которую, как понял Илья, видел не весь зал, а только он сам — и, может быть, тот, другой счётчик за столом:

«Печать: семикольцевая. Снято колец: 1 из 7».

Сфера знала. Знала про печать деда. Про шесть оставшихся колец. И сейчас эта информация, наверное, записывалась куда-то — в книгу секретаря, в тетрадь счётчика старшего курса, в отчёт для попечителя.

Илья не дал себе подумать. Он сделал то, что делал в нотариальной конторе, на дороге в лесу, в круге Божьего суда. Он посмотрел на сферу внимательно. Как на систему. Как на механизм.

Сфера была накопителем. Очень сложным, очень тонким — но накопителем. Она принимала эфир из ладони, раскладывала его, анализировала и выдавала результат. И её результат зависел от того, что в неё входило.

Он не мог спрятать дар. Его уже увидели. Но печать…

Илья очень осторожно, почти незаметно, перекрыл поток из второго кольца. Как перекрывают кран. Там, внутри, под первым, снятым кольцом, лежали шесть других — тяжёлых, неподвижных, спящих. Он не мог их снять. Но мог сделать так, чтобы сфера их не почувствовала. Чтобы для неё он был просто первой ступенью со странным даром. Без всякой печати.

Строчка над сферой дрогнула. «Печать: …» — и погасла.

Секретарь, не заметив ничего, записал: «Ступень первая. Дар: счётчик, класс особый. Зачислен в Кабинет редких даров по Высочайшему повелению».

— Следующий! — крикнул он.

Илья убрал руку со сферы и пошёл к выходу.

Но у самой двери он обернулся.

Счётчик старшего курса смотрел ему вслед. Не моргая. Тетрадь лежала у него на коленях раскрытой, и Илья, со своего места, мог разглядеть только одно: последняя запись была подчёркнута двумя чертами.

А проректор Скворцов, полный, с моноклем, задумчиво постукивал пальцем по столу. Фиолетово-чёрная нить, тянувшаяся от него в глубину острова, едва заметно вибрировала.

Как струна, которую только что дёрнули.

Вечером, в комнате Восточного корпуса, Илья распаковывал вещи. Марк проверял окна, двери, половицы, вентиляцию — молча, методично, как проверял, наверное, каждое место, где ему когда-либо приходилось ночевать. Рыжая обнюхивала углы.

— Чисто, — сказал наконец Марк. — Ни глаз, ни ушей. Пока.

— Пока, — согласился Илья.

Он сел за стол и открыл тетрадь. Новую, купленную в губернии специально для столицы. На первой странице вывел аккуратным почерком — тем самым, которым дед вёл книги Алтаря:

«Императорская Академия эфирных искусств. Ревизия. День первый.

Хранилище: 41 200 000 мер. Заявленный запас — неизвестен.

Проректор Скворцов — связь с попечителем. Проверить.

Счётчик старшего курса. Записывает дары абитуриентов. Для кого? Проверить.

Ректор Ферзен — изолирован. Почему? Проверить».

Он подумал и дописал внизу:

«Вопрос: сколько стоило Академии тридцать лет назад сделать так, чтобы мой прадед замолчал?»

За окном светился Петрополь. Сорок два Алтаря. Хранилище на сорок один миллион. И где-то в глубине острова, в покоях, куда не пускали студентов, человек без цифр, наверное, тоже сидел над бумагами.

И тоже считал.

Глава 2. Кабинет редких даров

Кабинет редких даров занимал третий этаж Восточного корпуса — длинный коридор с высокими окнами на реку и двенадцатью дверями. За каждой дверью жил студент, которого Академия не выбирала. Которого ей прислали.

На первом общем собрании их оказалось одиннадцать. Двенадцатая дверь, в самом конце коридора, была заперта, и на ней висела табличка без имени.

— Освободилась в прошлом месяце, — шёпотом сказал Илье сосед по скамье. — Студент Ивашкевич. Дар — слышал эфир, как музыку. Отчислен по здоровью.

— Что с ним случилось?

— Говорят, сорвался на практикуме. Ядро выгорело. Увезли домой, в Витебскую губернию. — Сосед помолчал. — Говорят. Никто не видел, как увозили.

Соседа звали Арсений Ланской. Девятнадцать лет, сын отставного генерала, светловолосый, улыбчивый, с ямочками на щеках и манерой говорить так, будто всё на свете — забавное приключение. Над ним висело: «Ступень третья. Дар: эхо». Илья уже знал, что это значит: Арсений мог повторить любое заклинание, которое видел хоть раз. Слабее, чем оригинал, но точно.

— Удобно на экзаменах, — объяснил Арсений, ничуть не смущаясь. — Смотришь, как отвечает отличник, — и отвечаешь так же. Профессора бесятся. Доказать ничего не могут.

Илья решил, что Арсений ему нравится.

Собрание вёл проректор Скворцов.

Вблизи он оказался ещё полнее, чем издали. Розовый, гладкий, пахнущий дорогим одеколоном, с моноклем, который то и дело выпадал из глаза и повисал на шёлковом шнурке. Говорил он мягко, ласково, с отеческими интонациями, и улыбался почти беспрерывно.

Над ним горело: «Ступень пятая. Запас: 11 400 мер». И нити. Илья насчитал больше тридцати. К каждому из одиннадцати студентов. К преподавателям. К канцелярии. И одна — та самая, фиолетово-чёрная, холодная — вглубь острова.

— Дорогие мои, — ворковал Скворцов, — вы — особенные. Каждый из вас обладает даром, который встречается раз в поколение. Империя нуждается в вас. Империя заботится о вас. Поэтому для вас установлен особый порядок.

Особый порядок оказался длинным.

Студенты Кабинета не могли покидать остров без письменного разрешения проректора. Не могли переписываться с родными без просмотра писем канцелярией — «для вашей же безопасности, дорогие, редкие дары привлекают нехороших людей». Не могли записываться на общие курсы без согласования. И — это Скворцов произнёс особенно ласково — раз в неделю обязаны были проходить «изучение дара» в Лаборатории.

— Совершенно безболезненно, — заверил он. — Небольшой замер. Чтобы мы могли лучше понимать вас. И лучше вас учить.

Кто-то из студентов, сидевших у окна, поёжился. Илья заметил это. Заметил, кто именно.

Девушка. Лет восемнадцати, очень худая, бледная, с гладко зачёсанными тёмными волосами и большими серыми глазами, в которых не было ничего, кроме усталости. Над ней: «Ступень вторая. Запас: 340 мер. Дар: правда». И ниже — то, что заставило Илью нахмуриться: «Истощение: хроническое».

Триста сорок мер у второй ступени. Это было очень мало. Это было как если бы взрослый человек весил тридцать килограммов.

— Вопросы? — Скворцов обвёл зал улыбкой.

Илья поднял руку.

— Горностаев, — проректор улыбнулся ещё шире. — Наша знаменитость. Слушаю, дорогой.

— Ваше превосходительство, а сколько эфира забирает замер?

Улыбка не исчезла. Но стала на волос неподвижнее.

— Забирает? Дорогой мой, замер ничего не забирает. Он измеряет.

— Простите. — Илья смотрел на него ясными глазами. — Я провинциал, многого не знаю. В нашем уезде мерники обычно потребляют немного эфира из того, что измеряют. На собственную работу. Поэтому я и спросил.

В зале стало тихо. Скворцов смотрел на Илью — монокль вновь выпал из глаза и качался на шнурке.

— Совсем немного, — сказал он наконец. Мягко, всё так же ласково. — Ничтожно. Не стоит беспокоиться. Следующий вопрос?

Вопросов больше не было.

Когда собрание кончилось и студенты потянулись к выходу, худая девушка у окна прошла мимо Ильи. Не останавливаясь, не глядя на него, почти беззвучно сказала:

— Он солгал.

И ушла.

Первое «изучение дара» Илье назначили через три дня.

Эти три дня он потратил на то, что умел лучше всего. На учёт.

Академия, как выяснилось, жила по собственной экономике. У неё была своя валюта — «академические меры», или просто «ам». Каждый студент получал в начале месяца содержание: богатые — из родовых средств, переводимых через канцелярию, бедные и стипендиаты — от казны. Ам можно было тратить в столовой, в лавке, в библиотеке на платные абонементы, на дополнительные занятия, на аренду лабораторного оборудования. Почти всё в Академии стоило денег.

Содержание студентов Кабинета редких даров устанавливал лично проректор. И было оно, как Илья выяснил, сверив цифры с Арсением, ровно втрое меньше, чем у стипендиатов общего курса.

— Потому что нам «предоставляется особое попечение», — пожал плечами Арсений. — Комната, стол, учебники. Так в уставе написано. Я, правда, не заметил, чтобы нам что-то предоставлялось сверх того, что есть у всех. Но у меня отец генерал, он присылает.

— А у тех, у кого не присылают?

Арсений перестал улыбаться.

— У Лидии Севериной не присылают, — сказал он тихо. — Она сирота. Из Тверской губернии. Отец был мелким чиновником, умер, когда ей было двенадцать. Её дар нашли случайно — в приюте она сказала надзирательнице, что та врёт про деньги на дрова. И оказалось, что врёт. — Он помолчал. — Лидия здесь третий год. Ты видел её?

— Видел.

— Когда она поступила, она была… другой. Весёлой. Румяной. — Арсений отвёл глаза. — Её водят на изучение не раз в неделю. Два. Иногда три. Её дар очень интересует Скворцова.

Илья ничего не сказал. Только записал в тетрадь: «Северина Л. — 2 ступень, запас 340, хроническое истощение. Изучение 2–3 раза в неделю. Содержание — 1/3 от стипендиатского. Связь?»

И подчеркнул «Связь?» двумя чертами.

Лаборатория изучения даров находилась в подвале Восточного корпуса. Илья спускался туда в сопровождении служителя — молчаливого старика в сером. Марка не пустили. «Студенты Кабинета проходят изучение без сопровождения». Рыжую, разумеется, тоже.

Подвал был чистым, светлым, облицованным белой плиткой. Длинный коридор, двери по обе стороны. За одной из дверей — кресло. Удобное, кожаное, с подлокотниками. Над креслом — сложная конструкция из латуни и хрусталя, похожая на огромного паука. От неё тянулись трубки и провода — в стену, в пол, куда-то вглубь.

У кресла стоял тот самый счётчик старшего курса. Худой, бледный, с тетрадью в руках. Вблизи Илья разглядел его лучше: светлые, почти белые ресницы, тонкие губы, нервные пальцы с обкусанными ногтями. Над ним: «Ступень третья. Дар: счётчик. Запас: 2 100 мер». И нить. Одна. Толстая, тёмная, натянутая, как поводок. К Скворцову.

— Аркадий Зотов, — представился он без улыбки. — Ассистент Лаборатории. Садитесь, Горностаев.

Илья сел.

Зотов опустил «паука» над его головой. Латунные лапы мягко коснулись висков, плеч, запястий. Холодные.

— Расслабьтесь, — сказал Зотов. — Это займёт четверть часа.

Он повернул рычаг на стене.

И Илья почувствовал, как из него потекло.

Не резко, не больно. Медленно. Ровно. Как вода из бочки через узкую трубку. Его эфир — тот, что накопился за последние недели в развернувшемся ядре, — потянулся к латунным лапам, поднялся по ним в хрустальную голову «паука» и ушёл в трубки. В стену. В пол.

Илья смотрел на цифры над собой. «Запас: 640 мер… 620… 600…»

Он не дёрнулся. Не закричал. Не сказал ни слова. Он сидел в удобном кожаном кресле, расслабленно положив руки на подлокотники, — и смотрел на трубки.

Своим вторым зрением он видел, куда уходит его эфир. Не в измерительный прибор. Не в накопитель для анализа. Трубки уходили в пол, в толщу гранита, вниз, вниз, всё глубже, и сливались там с другими трубками — десятками трубок, тянущимися из всех комнат Лаборатории, — в один толстый поток.

Поток шёл на запад. Под остров. В самое сердце острова.

В Хранилище.

«Запас: 520… 500… 480…»

Четверть часа. Илья молча считал. Когда Зотов наконец повернул рычаг обратно и латунные лапы отпустили его, над Ильёй горело: «Запас: 410 мер».

Двести тридцать мер за четверть часа. Больше трети всего запаса.

«Ничтожно», — сказал Скворцов.

— Свободны, Горностаев, — сказал Зотов, записывая что-то в тетрадь. — Следующее изучение — через неделю. Может быть, раньше, если проректор сочтёт нужным.

Илья встал. Ноги немного дрожали — не от слабости, от злости, которую он держал в кулаке, как держат раскалённый уголь.

У двери он остановился. Обернулся.

— Зотов. Вы ведь видите то же, что и я?

Ассистент поднял голову. Белые ресницы дрогнули.

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаете, — сказал Илья. — Вы счётчик. Вы видите, сколько уходит. Вы видите, куда уходит. И вы каждый день поворачиваете этот рычаг.

Зотов долго смотрел на него. Над ним мигали цифры. И нить к Скворцову — толстая, тёмная — натянулась так, что, казалось, вот-вот зазвенит.

— Идите, Горностаев, — сказал он наконец очень тихо. — И не задавайте вопросов, на которые не хотите получить ответ.

Вечером Илья сидел у себя в комнате и писал. Марк стоял у окна. Рыжая лежала у двери.

Он пересчитал всё, что знал.

Одиннадцать студентов Кабинета. В среднем по двести мер за изучение. Раз в неделю — минимум. Некоторых — чаще. Лидию Северину — до трёх раз.

А общий курс? Илья ещё не знал, проходят ли студенты общего курса «изучение». Но Арсений обмолвился, что «замеры» бывают у всех. Раз в месяц. «Для зачёта по практикуму».

В Академии училось восемьсот студентов.

Он считал долго. Потом отложил карандаш.

— Марк, — сказал он. — Как ты думаешь, сколько эфира нужно, чтобы держать в рабочем состоянии Хранилище на сорок один миллион мер?

Бывший «Ворон» пожал плечами.

— Не знаю. Я не артефактор.

— Я тоже. Но я знаю другое. — Илья положил ладонь на тетрадь. — Хранилище Академии — это казённое имущество. Его пополняют из казны. На это каждый год выделяются деньги. Это записано в бюджете империи. — Он помолчал. — А теперь выясняется, что его пополняют ещё и из студентов. Бесплатно. Под видом «изучения».

— И что это значит?

Илья посмотрел в окно, на остров, в глубине которого светилось Хранилище.

— Это значит, что где-то здесь есть две ведомости, Марк. Одна — для казны: сколько денег выделено на пополнение Хранилища. Другая — настоящая: сколько эфира на самом деле пришло. Из казны. И из нас. — Он закрыл тетрадь. — И разница между ними куда-то уходит.

Марк долго молчал.

— Твой прадед, — сказал он наконец, — нашёл здесь два миллиона.

— Тридцать лет назад, — кивнул Илья. — Тогда здесь училось четыреста студентов. А сейчас — восемьсот.

Глава 3. Человек без цифр

Приглашение пришло на исходе первой недели. Не письмо — визитная карточка. Плотная, чёрная, с серебряным обрезом, на которой было напечатано одно имя: «Князь Вадим Андреевич Тарханов». И от руки, тонким острым почерком: «Завтра, в пять. Западный флигель. Чай».

Карточку принёс служитель в сером, тот самый молчаливый старик из Лаборатории. Отдал, поклонился и ушёл, не дожидаясь ответа. Ответа, видимо, не предполагалось.

— Не ходи, — сказал Марк.

— Не могу не пойти, — сказал Илья. — Он попечитель. Отказ — это вызов. А я пока не готов к вызову.

— А к чаю готов?

Илья подумал.

— К чаю — да.

Западный флигель стоял на самой оконечности острова, отделённый от остальных корпусов садом и чугунной оградой. Двухэтажный особняк из тёмного камня, с узкими высокими окнами. В отличие от других зданий Академии, над ним не было видно ни одного эфирного светильника. Окна светились жёлтым, обычным, свечным светом.

Илья, проходя через сад, посмотрел на флигель вторым зрением.

И ничего не увидел.

Не темноту — пустоту. Так, как было с «Вороном» на лесной дороге, только во много раз больше. Целое здание, на месте которого эфирный мир просто обрывался. Будто кто-то вырезал кусок реальности и аккуратно заклеил дыру куском чёрной бумаги.

Вокруг пустоты потоки эфира от соседних корпусов чуть заметно изгибались. Огибали её. Или — Илья присмотрелся внимательнее — не огибали. Втягивались. Едва-едва, на самом краю восприятия. Как вода, которая медленно закручивается вокруг слива.

Дверь открыл лакей. Проводил наверх, в кабинет.

Кабинет был большим и почти пустым. Книжные шкафы до потолка. Камин, в котором горели настоящие дрова. Два кресла у огня. Столик с чайным прибором. И окно во всю стену, за которым лежала река и огни Петрополя.

У окна стоял человек.

Высокий, очень прямой, в чёрном сюртуке без единого украшения. Седые волосы, остриженные коротко, по-военному. Узкое лицо с резкими чертами, которое было бы красивым, если бы в нём было хоть что-то тёплое. Ему могло быть пятьдесят. Могло быть семьдесят. По лицу определить было невозможно.