Диалоги с Данте

Тенью лица штриховали, шрамы вывели свинцом,

Камнем тени провожали, свет хранили чабрецом.

Небо – в белом, землю - в белом нарисуй опять, Нико,

Миг раздумий будет белым, как парное молоко.

Из-под белой перевязки каплет красная петля, к сапогам, от крови вязким, черной данью льнет земля, спи, могучий, белый витязь, воин, горец, спи, солдат, белым саваном прощанья дни прощения летят, обними, ушедший, память - нерожденное дитя, чтобы винной каплей славить долю скорбного питья.

Он только во сне золотистый

Он только во сне золотистый – три птицы кружатся над ним,

Трава изумрудным батистом скользит, словно сказочный грим.

Мой тезка, Жираф цветоносный,

Весь в пчелах, в занозистых осах -

Он только во сне золотистый – три птицы кружатся над ним.

А явь колыхалась травою и синью небес растеклась,

Волнистой, как воздух, тропою, забытой, как кроткая бязь.

Мой тезка, Жираф черно-белый,

Пятнисто-напуганным телом

Серпами зрачков оробело

Навстречу шагнул корабельно,

А явь колыхнулась травою

и синью небес растеклась.

А черное – было, и белое есть, и солнце мне больше не снится,

Послал мне художник далекую весть, простую, как платье из ситца,

И грация зверя качнулась углом,

И быть ему явью, и быть ему сном,

В изгибе хвоста улыбался питон,

И шейная боль обвивала винтом,

И в яблоке глаза дрожащий затон

Округло роняет ресничный бутон...

Нет у ответа вопросов. Здравствуй, Жираф золотистый,

Бархат спины пятнистой тронет рука моя – пристань

Яви и сна

Кисти.

Да здравствует хлебосольный человек

Да здравствует хлебосольный человек!

На скатерти его ожиданий

Соль вырастает до солнца.

Лучи погружаются в пену

Туманных волнений утра.

Кланяюсь новому дню.

Махаробели, махаробели,

Овцы с травинкой во рту оробели.

Алая лента, на черном - трава.

Да здравствует хлебосольный человек!

Олень на кончике взгляда

Испариной чует утро.

По обе стороны двери

Зияет белая скатерть.

В поклоне немеют уста.

Махаробели, махаробели,

Сердце овечки бьётся форелью.

Ручка кувшина тепла.

Здравствуй, хлебосольный человек!

Солонка на скатерти белой

Последнее слово знает.

Сына встречай и помни:

Вкус поменяют вИна.

Кланяйся новому дню.

Махаробели, махаробели,

Землю веселым напитком согрели.

Просят ладони хлеба.

Сладко ли быть травою

И, расстилаясь в вечность,

Встретиться с саблей ветра?

Чашей бездонного блюда

Небо дождинки кормит.

Ах, как хлеба всходили…

Махаробели, махаробели,

Горы под тяжестью снега осели,

Махаробели...

_________________

Махаробели - (груз.) вестник радости

Мимо белого духана

Мимо белого духана мчатся кони, как во сне,

Вечер в небе полыхает, словно ягода в вине,

И деревья озорные гнутся гибко, как лоза,

У кутил усы шальные и суровые глаза.

О чем споет им Маргарита, взлетая в белом над землей?

Что не случилось - то забыто, что было - хлынуло волной.

Прими блаженство неземное поляной белых роз к ногам,

Рисую красками, как жизнью, чтоб возвратить ее богам.

Блики желтого скольженья, взлет над зеленью холма,

Черным высится возница, в тень упрятаны дома.

У кутил серьезны лица - сердце держат на замке,

Руки вскинет Маргарита, словно птица, в кабаке.

О чем поет им Маргарита? Бровь полумесяцем летит,

Земля букетами укрыта, а кисть ласкает и горит...

Прощай, неведомый художник, луна взметнулась нотой «си»,

Шарманщик, горести виновник, у песни слова не проси.

…Мимо белого духана мчатся кони, как во сне,

Бредят руки кистью белой, красной плачут о вине...

Мрак подвала, пол холодный, груда битых кирпичей,

Вздох последний... крошку хлеба...никому... никто... ничей....

Янтарный шарик на запястье, и в стайке желтых птиц - лицо,

У белых роз - права на счастье, у невозможности - кольцо.

Не пой о прошлом, Маргарита, в ладони пряча лепестки,

Душа прощению открыта, но нет спасенья от тоски...

Ты - самое большое чудо Божье

Кто-то скупил на корню пять садов целиком, пять садов -

От застенчивых роз до безумных камелий и лилий.

Над поверженной ночью селений, огнями больших городов

Он читает любимой стихи, он читает Бараташвили.

«Ты - самое большое чудо Божье»,

От ожерелий глаз светло, как днем.

Нет рук нежней, улыбки нет дороже,

Нет большего блаженства - быть вдвоем

Кто-то увидел навек - и повержен, повержен печалью,

Осторожные скрипки запнулись, и цветы эту песнь завершили.

Над Мтацминдой - горой голоса, как цикады, звучали -

Маргарита, послушай Нико: он читает Бараташвили.

«Ты - самое большое чудо Божье».

Как угадал поэт мои слова?

Я до утра не жизнь, а песню прожил,

Осталась на столетия молва.

Кто-то скупил на корню пять садов целиком, пять садов,

Лепестками смущенных камелий цветы о надежде молили.

Над молчанием спящих селений, огнями больших городов

Он читает любимой стихи, он читает Бараташвили.

«Ты - самое большое чудо Божье»,

Распахнут мир сиянью карих глаз,

Нет ничего любви земной дороже,

Нет никого вокруг счастливей нас.

Ты - самое большое чудо Божье...

Ты самое большое чудо Божье...

Ты самое большое чудо Божье...

Четыре лилии на черном

Четыре лилии на черном, на белом - женская рука,

Над бурой пашней дышит паром усталость спящего быка.

Спят ортачальские мадонны, и оголенных плеч тепло

Ягненком белым на колени вздремнувшей ночи прилегло.

Птица желтая в бубен бьет,

Осень сотая мед нальет.

Заходи в мой дом, Солнце красное,

На пиру моем небо ясное.

В мускатных гроздьях винограда тучнеет жертвенно река,

Алеет винный язычок над горловиной бурдюка,

И скатерть таинством травы легла под тени песнопений,

Лучи закатные запнулись о белоснежные колени.

Заходи в мой дом, Солнце красное,

На пиру моем небо ясное,

Дрогнет ночь от птиц

На плече моем,

Будем крылья шить

Мы с тобой вдвоем.

Прощаю - белым, красным - плачу, а желтым - рушатся века.

Четыре лилии на черном… Какая в зрелище тоска…

На небе - только небо в белом, на черном - почва и цветы,

И день доверчиво глядится в полет звенящей темноты

Птица желтая утро пьет,

Осень верная хмель нальет,

Дрогнет ночь от слов -

День расступится,

Я сорву покров -

Свет потупится.

Заходи в мой дом, Солнце красное,

На пиру моем небо ясное.

Я в три цвета люблю

Дай клеенку, тифлисский духанщик, - разбитая скрипка смешна.

За окном уплывает мой век, запряженный верблюжьей печалью.

Я в три цвета люблю и в три песни скучаю, княжна,

В ожиданьи холстов над слонами из охры дичаю.

Ах, духанщик с усами лихими, зачем тебе львы?

За порогом толпятся овечки в ожидании рук торопливых,

А орнамент белеет на пяльцах, а пальцы нежнее халвы…

О, простите, княжна, живописцев голодных и льстивых.

Черной костью пишу и зеленой землей, серой пылью от неба укроюсь,

Рог ветвистый на вывеске блекнет, а лаваш истончился, как нож.

У духанщика щепки в горсти - я со временем, пери, не ссорюсь,

И в три цвета кричу, да в три песни молчу, чтоб продать свое солнце за грош.

Я в застолье попал на века, виноград в Мирзаани янтарен.

Продавец моих дров над жирафом смеется - я рад,

Уплывает олень, князь поет над пирами развалин,

И пасхальный ягненок оплачет щедроты утрат.

О, простите мой дым.. этот старый мангал.. о, Нино,

Твои печи полны благодатного жара и тени…

Разве хлеб выпекают еще? .. разве льется вино?..

Разве есть еще миг, чтобы плакать в чужие колени…

Восхождение

Вереница белых звуков в рог охотничий трубит,

Тур в горах, лисица в поле, а в ладонях птица спит.

Восхождение дымится, рог ветвится до небес,

Между пнями бродит пьяно голубой, как утро, лес.

Дом без кровли, конь без сбруи,

Пой, Нико, и пей до дна,

Утро льет в ладони струи

Пенной прыти молока.

Ветерком трава играет, перекатываясь всласть,

Две косули в поле тают, воды сбрасывает снасть,

Бьет серебряная рыба воздух росписью хвоста,

По воде рыбак шагает, улыбаясь неспроста.

Ночь без дня, а день без ночи,

Пой, Нико, и пей до дна.

Краски с неба льются звонче

Алой повести вина.

Непричесанное солнце львенком нежится во сне,

Ломтик дыни прячет нежность у оленя на спине,

Сбросят краски покрывала, схвачен заяц синевой,

По отрогам Авлабара бродит мальчик сам не свой.

Дом без кровли, ночь без дома,

Пой, Нико, и пей до дна.

Жизнь - предсмертная истома,

Смерть - рожденье и судьба.

Прощание с оленем

Прохладу белого с синим ловит зигзаг коромысла,

Солнце распишет лучами сорванный с неба день.

Нет в оперении тайны, в тени нет спящего смысла,

Шею земных желаний к водам склоняет олень .

Снова кормилица в белом

Держит кулич пасхальный,

Вырос ягненок спелым

И уронил дыханье.

Копья охоты безглазой гриву травы догоняют,

Замер на линии слуха в небо летящий тур,

Лани недремлющим ухом русло реки укоряют,

Мальчик взмахнет хворостиной, желтым заплачет чонгур*.

Руку ищи на сердце,

Белым земля ответит.

Мальчик откроет дверцу,

Всадника встретят дети.

Выбежит пес навстречу, мальчик откроет калитку,

Черный пунктир дороги листает ржавчину сур.

Смотрит олень удивленно, как уплывает рыбка,

Млечным путем уходит в звездное поле тур.

Снова женщина в белом

Вскинет над полем руки,

Станет младенец телом,

Чтобы уйти от разлуки.

___________________________

*Чонгур- струнный музыкальный инструмент

Возвращение Оленя

Щекой к щеке два персика на блюде, разгульный рог по кругу брызжет алым -

Я готов тебя пить, кахетинское солнце, плыви!

Освежающий дождь из зеленого лука, редиска - как связка кораллов,

И ликующий свет виноградных напевов в крови.

Вазиани, Мукузани, Цинандали,

Гурджаани, Мелаани, Мирзаани

А-я-я,

А-я-я,

оооооо

Бродит в марани* вино.

Чуреки полумесяцем на блюде, плывет хоралом рог, искрятся рыбы,

Кахетинские реки прольются в застолье дождем.

На ореховых листьях мацони, сулгуни, унаби* -

Вновь Саркиз наливает вино над победным, как охра, жнивьем.

Молочник, жестянщик и дворник,

Крестьянин, духанщик и шорник-

А-я-я,

А-я-я,

ооо

Лучший кутила – кинто*.

Баранина, припудренная перцем, под барбарисом празднично дымится,

Щекочет ноздри воздух песнопений, мастеровые знают ремесло.

Назначим встречу на земле - плывут подносы вереницей,

В твои владения, художник, нас дивной кистью занесло.

Сапожник, угольщик, возница,

Маляр, лудильщик и певица -

А-я-я,

А-я-я

ооо

сытым не ходит никто.

***

Пирамида сыров в помидорной осаде, как столетье, грозится распадом,

В кахетинские травы осенние листья летят.

Светлый угол в подвале сниму, а пока разделю солнце с братом,

Над щекастой тоской зурначей опьяненные птицы кружат.

У лисицы - нора и у птицы - гнездо,

У косули - родник, у Тифлиса - Нико.

Грациозно верблюды бубенцами звенят,

Мясники на майдане обнимают ягнят.

Истекает бурдюк хлебосольем и форель в серебре нежно тонет,

Кукурузной лепешкой луна заглянула в чужое окно.

Маляра не искали, батоно? Солнце сходит в пустые ладони,

Чтобы черное небо печали превратить в золотое руно.

Онемели уста и глаза широко распахнулись,

Над вершинами гор на прогулку выходит Олень.

Донна Анна права - пусть всегда возвращается Улисс,

Ибо к ночи навстречу спускается день,

Ибо белым хранит трава одолень,

Ибо сходятся руки за тостом в кругу,

Ибо белое утро в ночи стерегу,

Ибо озеро спит на росистой траве,

Ибо песня моя о тебе, о тебе…

__

Марани – (груз.) - винохранилище

Унаби - плод наподобие фиников

Кинто- бродячий торговец, балагур, остряк

Выступление Нико Пиросмани на заседании Общества художников Тбилиси 1916г

Братья!

Построим дом деревянный,

в сердце города – дом без затей.

В нем большой самовар - от веселия пьяный

и счастливый от новых гостей -

на столе будет жаром дышать, горячиться,

а вокруг – лишь друзья, лишь любимые лица.

Пусть за чаем горячим поведает каждый,

как от красок вокруг обезумел однажды.

Об искусстве вести разговоры – услада…

О чем я? ..

......

Простите...

.......

Кому это надо?

...Да, да...

Пропустите,

братья...

Камни моей родины

Каменный триптих

Есть ли кто здесь?..

Тишина оседает на крышах,

глиной першит между стен и струится песчаной тоской.

Молчаливая весть

поднимается выше и выше

и ищет свой камень, чтоб вымолить вечный покой.

Пчелиные соты в засохшем меду

на ветру рассыпаются пылью -

это сакли лепные дремлют в ладонях вершин.

Эге-ге-гей!.. Есть ли кто здесь? ..

Только скалы клубятся былью,

Да травами лечит ветер морщины глубоких лощин…

***

Здесь хлеб с чабрецом не пекут и дым не горчит над селом,

Убринские жены кувшин к роднику не поднимут на плечи.

В пахучие травы коровы не ткнутся шершавым теплом,

И вечер не выйдет навстречу отарам овечьим

Под говор реки и напевы родной лакской речи.

Был ли кто здесь?..

Постаревшая нежность, затаенная в камне, стынет в горсти,

на губах запорошенной пылью последний горчит поцелуй.

Примет ли высь запоздалое слово «прости»,

когда скорбь переполнит молчанье святой Вацилу,

чтоб отчаянье дней провести бороздой по лицу?..

Будет ли кто?..

***

Звуки - мальчишество речи,

горы не требуют слов,

здесь говорящий увечен,

как конь без подков.

Звуки - воинство речи,

молодость древних слов -

памятью раны лечат

и возвращают кров.

Материнское слово,

здравствуй!

Живи, отцовская быль.

Забвение речи - рабство,

Жизнь без памяти - пыль.

___________

* ВацилУ- священная гора в Лакском районе Дагестана

Аулов лакских имена...

Аулов лакских имена стучатся памятью былинной,

В них жажда выси и огня и мука доблести старинной:

Кази-КумУх, АхАр, БалхАр, ХосрЕх, ХанАр и ХурукрА,

ЧуртАх, ВиртАх и КамахАл, ТухчАр, ХайхИ и Хулисма...

УбрА...

В них эхо верного собрата и гордый зов через века,

И хрип предсмертного заката, сталь амузгинского клинка,

КатрУх, ХурхИ, БухцанахИ, Убра, КубрА и СухиЯх,

ЛахИр, ВихлИ и ХанахИ, УрИ, ЧуртАх и ГамиЯх...

Убра…

И древней стойкостью развалин, и гордой вздыбленностью гор

Звучат названья перекличкой судьбе людской наперекор:

ШалИ, ШовкрА, ШунИ, ЩарА, БуршИ, ЦущАр и ШушиЯ,

ЩаднИ, ЦийшА и КарашА, КацрАн, КуцИ и ШахувА,

Убра...

О, исчезающие звезды, святые россыпи камней,

О, родников звенящих грезы и жажда брошенных коней!

Мольба несдавшихся развалин, самостояние корней-

Их имена – благословенье и зов летящих журавлей -

КанИ, КукнИ, КурклИ, КурлА,

ЧукнА, ЧарА, УллучарА,

Убра…

Это твое Макондо

Не пашет раб землю, за плугом не ходит, не сеет,

По воловьим следам тоскует в полях чернозем.

Бурый день, как отшельник, по оврагам дымится и тлеет,

И ущелья с тоскою глядятся в небесный проем.

На крыше мама с кувшином

День с молоком взбивала,

Желтое масло в лощины

Густо стекало.

В спину толкает ветер, тминной обидой веет,

На подошвах крестьянских ног уносим останки земли,

Станут ладони мягче и души чуть-чуть слабее,

Чтобы не слышать, как в поле ищут зерно ковыли

Мама в хлеву пахучем

Корову травой кормила -

Чабрец на зеленой круче

Не знает ила.

Старый Сурхай за оградой землю костями греет.

Кладкой речного камня сакля глядится в Койсу*.

Это твое Макондо в чреве у времени зреет,

Чтобы кормить тобою памяти пыль и тоску.

Посохом были тропы

И колыбелью горы,

Ты не услышишь ропот -

Камни укроют поле.

________

*Койсу - горная река в Дагестане

Камни моей родины

Разбросанные там, где нет запретов,

как вы счастливы возможностью

смотреть вверх

и видеть бесконечность щедрого неба.

Это единственное место, куда вы не можете упасть.

Ваше молчание

может высекать искры,

когда вас сталкивают лбами.

Хранимые в ладонях, чтобы ударить после ощущения тепла

и вынимаемые из-за пазухи на холод,

почему так часто падаете к ногам

удивленного человека?

Настигая его бьющееся сердце

или попадая между его лопатками,

почему не занимаете освободившееся место,

уступая его сквозному ветру,

не оставляющему щелей

там, где нет корней?

Приникая ребром к груде своих собратьев

или храня одиночество в пустыне

чужих желаний,

умеющие всегда оставаться собой

и ценить свободу ожидания,

почему вы строите крепости

для тех, кто рушит дома?

Умеющие быть такими маленькими,

чтобы умещаться на ладонях человека,

превратившего мое сердце в развалины замка,

почему храните его право

бросать вас в спину моей любви,

строящей новые замки

на песке, никогда не знавшем

вашей тяжести?

Ваше молчание

напоминает мне надгробные плиты

на старинных кладбищах лакцев,

оставивших мне в наследство

искусство резьбы на клинописи ветра,

искусство насечки на серебре стали,

и тайну слезы, запертой в темнице глазниц,

слезы, знающей единственный способ увидеть этот мир,-

разделить с вами возможность смотреть вверх

и видеть бесконечность щедрого неба.

Это единственный способ не упасть.

Я хочу быть маленьким камешком

в ладонях твоих желаний,

о, моя усталая родина!

Прощайте, вчерашние братья

Прощайте, вчерашние братья!

Легка ли была дорога?

Чабрец придорожной ратью

Приник к пустоте порога.

О чем ночью птицы пели,

И кто их теперь встречает?

В Убра пусты колыбели,

Лишь ветер траву качает.

Ночь гложет слоистые скалы

Над кладом руин и камней,

Старинные плиты устало

Встречают остывших гостей.

Их лбы холодны, как стража,

И путь стерегут ветра.

Для родины смерть не кража -

Последний поклон Убра.

Убра

Черепки родной речи в ущелье Убра собирала,

на тминных кустах поскользнулась,

за чабрец ухватилась рукой.

Всего-то - трава,

над обрывом в горах удержала.

... Я с тех пор потеряла покой.

На этом высохло перо

«На этом высохло перо»- старинный акт закроет тяжбу.

Арабской вязью крепит предок времен тончайшие пласты.

Неторопливость слов старейших, седая стать кавказских кряжей

Смирили распри навсегда меж Шангода и меж Бухты.

Чеканно ввысь уходит след завета:

«Во имя милосердия Аллаха, -

Что сотворил на тесноту - свой выход,

На каждый труд- забвенье и покой,

В присутствии Мухаммада, Салмана и Исхака

Скрепляем силу Слова на столетья,

Провозглашаем общее владение дорОгой

И закрываем рознь своей строкой.

Да будет мир по воле Сурхай-хана!

Я, Усманбаг, Хаджимахмуда сын,

Скрепляю мир согласием сторон,

Веленьем сердца и порукой брата.

Храни, Всевышний, каждое село!»

Заветы предков - как строка Корана,

Как семя в ранах свежей борозды.

Звучи в горах, незыблемый Закон,

Стучи в сердца, как точка невозврата:

«На этом высохло перо».

Договор общины селения Убра

И рукопись Мухаммада Убри,

И кладбище, заброшенное в небо

Громадой гор, хранящих зов зари,