У Лазурной колыбели. Тайны Карадага и голоса ХХ века

– А всё-таки, что тебя потянуло сюда, в этот ПисДом, в детстве?

– Ну… точно я сейчас уже и не вспомню, но… понимаешь, мальчишек всегда привлекает какая-то тайна. И вот, смотрел я на Карадаг, на этот дом… А потом на акварели волошинские, и почувствовал, что именно здесь тайна. Моя тайна, в том смысле, что именно я её должен разгадать. А когда впервые прочёл его стихи, совсем заболел.

Олег повернулся в сторону горного массива Карадаг и продекламировал:

Здесь боги гибли и рождались вновь,И вечность в камне высекала лики.Здесь плоть земли и дух её великийСлились в одну безмолвную любовь.Здесь всё живёт в предчувствии судьбы,И камень помнит шаг тысячелетий,И море – вечный собеседник смерти —Хранит следы исчезнувшей борьбы.И я люблю в суровости нагойТвою тоску, твой гнев и вдохновенье,О, Карадаг – суровый страж виденьяНад колыбелью жизни мировой.

Ну и что ещё было важно, Мария Степановна… Знаешь, она была фантастической женщиной.

– В чём это выражалось?

– Сейчас объясню. У кого-нибудь из твоих друзей видеомагнитофон есть?

– Есть, конечно. Только все они смотрят обычно боевики и другую голливудскую продукцию.

– Вот именно! Но смотрят не так, как нужно, глупо они все смотрят! Мне тут недавно, как раз у моего приятеля-милиционера, довелось посмотреть «Калигулу».

– Фу!

Олег снова усмехнулся уголком рта:

– Да-да, понимаю. Но если этот фильм смотреть другими глазами, то это сильнейший памфлет на полностью развращённую абсолютную власть! И вот, самой страшной картиной в этом фильме мне показался эпизод, когда по арене едет огромная машина и косит головы предварительно закопанных в землю людей. Так, для развлечения императора и его ближних.

– Как-то далековато ты начал отвечать…

– Да-да, но это нужно, чтоб ты поняла. Наша власть при Сталине… да, в общем, даже до и после, у меня ассоциируется именно с этой машиной: мощной, бездушной и безжалостной. Нормальному человеку в голову не придёт не только бороться, но хотя бы просто посопротивляться! Так вот, Мария Степановна после смерти Волошина каменной стеной встала на пути всех, кто хотел закрыть этот Дом, присвоить его себе или просто опорочить волошинскую память. И победила! Она одна победила эту страшную машину! Как, между прочим, и сам Волошин годами раньше… Она мне показала документы, по которым здесь, в Коктебеле, во время Гражданской войны Волошин, наивный поэт и великий гуманист, спасал белых от красных, а красных от белых. И не только поэтов и писателей. Я лично знаю здесь одну даму, семью которой Волошин спас от гибели в 20-е годы!

Ирина удивлённо молчала. Ей и в голову не могло прийти, что человек с такой биографией, как у Олега, может иметь столь вольнодумные, почти что диссидентские взгляды.

Олег же посмотрел на солнце, стоящее уже в самом зените, и продолжил:

– Я понимаю твоё удивление. Как я… офицер, служивший в особом подразделении, выполнявший секретные задания нашего правительства, могу иметь такие убеждения, так?

Ирина кивнула.

– Ну, во-первых, совсем уж идиотов у нас там нет. Во-вторых, уже в училище к нам относились по-особому и доверяли знакомиться с историческими документами, мало кому известными и сегодня. При этом, конечно, анализировали нашу реакцию, и уверяю тебя: вольные мысли – одно, а выполнение приказа – совершенно другое. В-третьих… всё-таки мы – чисто военная структура, и наши наставники всегда относились к… смежникам из конторы достаточно негативно. Всё-таки разные у нас методы, и даже цели разные. Уже почти семьдесят лет эти ребята реально управляют нашей страной и, на мой взгляд, ведут её к катастрофе. Если им дать продолжать это делать, то они обязательно её погубят. Это связано с тем, что они не способны к созиданию. Это совершенно особое племя, и в их головах произошла профессиональная деформация сознания. Вся их деятельность направлена только на то, чтобы найти внешнего или внутреннего врага системы и объяснить наличием этих врагов все наши проблемы. А нашей стране нужны системные реформы, а не поиск врагов. Я считаю, что ещё немного, и они профукают абсолютно все.

Ну и последнее, и, пожалуй, самое главное: мой отец. Я же видел, как он относится к людям, и как люди относятся к нему… и это было больно. Ладно, красавица. Давай, искупайся ещё разок и – поехали домой. А то сгоришь совсем.

Избранные заметки из советских газет. 1984 г.

Планёрское (Коктебель). 7 июля 1984 года

После купания Ирина и Олег решили на пару часов разойтись. Ей нужно было переодеться и привести себя в порядок, а он прекрасно понимал, что девушку надо на некоторое время предоставить самой себе.

Соседка по номеру, Алла, встретила Ирину с той интонацией и тем выражением лица, в которых можно одновременно видеть и бабью зависть, и откровенную иронию:

– Ну, подруга, я гляжу, что ты в этот раз на курорт отнюдь не порожняком сгоняла! А сама-то, сама-то: «Я не такая, я тут за литературу приезжаю…» Интересные книжки-то вчера почитала, а?

Ирина пожала плечами, в общем-то, совершенно не зная, что отвечать. Во-первых, Алла была девкой, в общем-то, незлобивой и невредной. Они в первый вечер достаточно хорошо поговорили «за жизнь», и обе остались вполне удовлетворёнными. А во-вторых, она представила себе, насколько глупо в её устах будет звучать правда, в полном соответствии с которой её вчера на улице спас от жуликов совершенный красавец, с которым она провела уже больше суток в разговорах об истории и о всяческой мистике, а… больше ничего между ними не было!

Действительно, абсурд какой-то!

– Ну, подруга, не хочешь – не говори. Я понимаю. Но хоть не опасный парень-то? А то я слышала, тут вчера убили двоих из Ленинграда…

– Их не убили. Там несчастный случай был: они от жён оторвались и, как бывает с мужиками, приняли лишнего, а потом решили в удали друг с другом посостязаться. В общем – один сорвался со скалы в море, а второй прыгнул его спасать, и… ну, в общем, не спас.

– И откуда ж ты такие подробности знаешь, а, Ириша?

– Ну да, да! Познакомилась я с парнем, он местный и всех тут знает! Только не спрашивай меня ни о чём, я и сама ещё ничего не поняла!

– Да ладно, ладно! Сегодня-то ночевать придёшь?

Ирина вдруг поняла, что не знает! Это незнание вызвало у неё нервный смешок, который Алла расценила как ответ в стиле «а ты как думаешь?»

– В ПисДом сегодня собираешься? Там вечер Евгения Евтушенко. Ох, как же я его люблю-то!

– Да, мы сегодня туда идём, но не на Евтушенко. Нам нужно встретиться с хранительницей музея…

– «Мы, нам»? Ну ты даёшь, подруга! Быстро это у тебя! А ещё говорила, что после развода на мужиков смотреть не можешь!

Ирина тихо чертыхнулась, зашла в душ и с удовольствием стояла под прохладной водой, смывая с себя остатки морской соли. Потом вышла и села за письменный стол, перебирая бумаги перед сегодняшней встречей. Словосочетание «Карадагский Змей» в документах, связанных с Максимилианом Волошиным, она, конечно же, встречала и раньше, но, перечисляя «источники вдохновения поэтов Серебряного века», никогда не придавала ему того значения, которое неожиданно обрисовалось за последние сутки.

«Так что это всё в любом случае не зря», – говорила она себе.

Олег в это время сидел дома за письменным столом, решив всё-таки чуть подробнее разобрать архив, оставленный ему отцом.

Кроме изрядно встряхнувшего его письма, в коробке были все его награды на подушечках, которые, видимо, заботливый военком сложил сразу после похорон. Среди документов лежал и военный билет, все данные которого полностью соответствовали тому, что было в письме, а кроме того, были обозначены служебный рост Сергея Князева и все переименования Конторы, случившиеся с 1927 по 1950 год, которым заканчивался официальный срок его службы.

Чуть ниже лежали несколько фото, одно из которых он хорошо помнил: мать с букетом цветов и отец с ним самим, завёрнутым в одеяло, на руках.

Было ещё фото, на котором рядом с Домом Волошина стояли явно представители богемы, но Олег никого из них не мог узнать.

Что Олега удивило, так это каменная фигурка змея, полностью идентичная тем, которые продавались сегодня на набережной.

Ничего более интересного там не было.

Олег аккуратно сложил содержимое коробки и стал готовиться к вечернему визиту в Дом.

Коктебель. Сентябрь 1927 года

– Смотри, Серёжа, и мотай на ус, которого у тебя пока ещё нет!

Глеб Иванович Бокий, начальник Спецотдела ОГПУ, весело посмотрел на молодого спутника и ударом ноги распахнул дверь биостанции. На вскочившего охранника он даже не взглянул, да и тот сразу прижался к стенке, увидев форму и околыши фуражек непрошеных гостей.

Не прерывая разговора с Князевым, Бокий сделал охраннику вопросительный жест, означавший вопрос «где». Парень, так и не отклеившись от стены, махнул рукой в сторону дальней двери. А Бокий продолжал:

– Ты, Серёжа, чекист. Молодой, перспективный, тебе с разной контрой разговаривать придётся, и не то чтобы я их жалел: пару зубов-то выбить никогда не вредно, но – время. Время – штука очень дорогая, нужно уметь его максимально концентрировать в наших интересах. Твой… скажем так, собеседник должен не успеть собраться и с первых секунд разговора испытать животный страх, тогда в его словах можно не сомневаться – чистая правда. Нам ведь с тобой сегодня перед отъездом домой ещё нужно вина крымского попить и с барышнями интересными познакомиться, но – никак не в ущерб делу революции! Поэтому первую фазу разговора с директором будем максимально сокращать. И учти: какие бы у тебя ни были наработаны заготовки, всё решает первый контакт, дальше – импровизация. Но она должна быть точной.

С этими словами он резким ударом ноги распахнул дверь кабинета директора, да так, что она ударилась о стенку и, похоже, дала трещину.

Хруцкий сидел за столом. Рядом с ним стояла женщина с какими-то бумагами.

– Да что вы здесь себе!.. – начал он, вскакивая с кресла, но следующие слова застряли у него в горле, так и не выйдя наружу. Женщина с бумагами исчезла так незаметно, как будто испарилась или провалилась под пол.

Бокий стоял, расставив ноги и скрестив руки на груди. Его совсем не зловещая улыбка была как бы радостной и приветливой, но это настолько не согласовывалось с ситуацией, что страх, ворвавшийся вместе с ними в кабинет, концентрировался все сильнее с каждой секундой паузы, которую профессионально держал Глеб Бокий.

Хруцкий делал попытки что-то сказать, челюсть его дрожала, но дикий страх выразился совсем неожиданно: Князев увидел, как парусиновые брюки директора потемнели в промежности и сквозь правую брючину, журча, потекла жидкость.

Через минуты полторы он всё-таки выдавил:

– Чем могу быть полезен?

– Да просто своей хорошей работой на благо мировой революции и быстрым конкретным ответом на некоторые вопросы. Понятно?

Хруцкий растерянно кивнул.

– Ну тогда быстро и чётко разъясните нам с товарищем все слухи, которые дошли аж до Москвы, связанные со словами «Карадагский Змей». Естественно, с научной точки зрения. Всю лирику я уже выслушал от поэта Волошина. Впечатлило.

– Я… не знаю, что вам можно сказать, ведь это всё, как я думаю, не должно подлежать огласке…

Бокий взял со стола неизвестно как там оказавшееся полотенце, бросил под ноги профессору и очень ласково продолжил:

– Правильно полагаете. Теперь сделайте ещё одно усилие, шевельните своими профессорскими извилинами и сообразите, что мне-то как раз можно рассказывать абсолютно всё. Причём в том числе и с целью предотвращения лишних разговоров.

Посмотрев на полотенце в луже мочи под ногами и пряча неловкость, Хруцкий вздохнул и, глядя в пол под сапогами Бокия, ответил:

– Понимаете, товарищ Бокий, здесь на Карадаге в течение ряда лет были зафиксированы наблюдения, которые не укладываются в общепринятые теории. Организмы, которые появляются ниоткуда, адаптации без мутаций, повторяющиеся морфологические аномалии. Биосфера здесь словно самовоспроизводит себя по каким-то иным, не дарвиновским законам…

Улыбка Бокия куда-то исчезла, он сам сконцентрировался и, всё так же глядя Хруцкому в глаза, произнёс неожиданно мудрёный текст:

– Если это так… то, получается, что мы имеем дело не с флорой и фауной, а с механизмом. Потенциально управляемым. И если что-то может самопроизвольно порождать формы… то при нужной настройке будет порождать и те формы, которые нужны нам. Так? Так нам говорит современная наука?

Хруцкий робко кивнул.

– А давайте-ка мы с вами прогуляемся. Серёжа, посмотри пока вокруг, чтобы никто из сотрудников не подсматривал, как их руководитель оконфузился. Нам его авторитет ронять не нужно, ему здесь ещё работать и работать… я надеюсь.

Они вышли из здания биостанции. Князев чуть поотстал и дальнейшей беседы не слышал.

Внизу плескалось холодное, как бы металлическое после шторма, море. Над Карадагом, как прожектор с вышки, светило осеннее солнце. Их шаги отдавались в тишине пустых тропинок, персонал весь попрятался, и только где-то вдалеке хрипло кричала чайка.

– Я так понимаю, – продолжил Бокий не оборачиваясь, – что организмы с такой морфологией не упоминаются даже в архивах Зоологического института.

Хруцкий сглотнул. Голос его всё ещё дрожал, не столько от сырости, сколько от той сцены, что разыгралась полчаса назад в его кабинете. Он не мог забыть, как вдруг почувствовал, что не в силах сдержать струю между ног, и как Бокий, молча, даже без усмешки, протянул ему чистое полотенце. Собраться стоило огромных усилий, но совершив это, профессор заговорил сбивчиво, однако быстро, как будто его сознание само торопилось избавиться от секретов.

– Да, это так, – кивнул он теперь, будто запоздало подтверждая и ту сцену, и свою капитуляцию. – Эти формы… они не похожи ни на одну известную морскую фауну. Ни на рыб, ни на медуз, ни на слизней… Я бы подумал на занос из глубин, но их слишком много. И главное: похоже, тут есть связь с активностью земной коры. Как будто что-то внутри потухшего вулкана… будит их.

– Вы хотите сказать, что они производятся прямо здесь?

– Да, – кивнул Хруцкий, – именно. Возникают там, внутри. Гроты Карадага ещё совершенно не исследованы. Мы наблюдали несколько эпизодов: появились спонтанно, без яиц, без икры, без личинок. Без предшествующего роста. Просто – раз и… есть.

Они прошли через усадьбу Карадагского природного заповедника и вышли на обрыв. Под ними клубился туман, видневшаяся вдалеке Разбойничья бухта словно прислушивалась. Слева от них высился хребет Карагач, входящий в горный массив Карадаг, вход на который как бы охраняли две каменные скалы, похожие на короля и королеву, сидящих на изысканных тронах. Бокий остановился, закурил, выдохнул дым в сторону моря.

– И это не единичный случай?

– С весны наблюдаем. До землетрясения были редкие одиночные формы. После – вал. Мы взяли три пробы, одна погибла, две до сих пор сохраняют активность. И странную чувствительность. Они как будто… слышат.

– Что?

– Свет. Шаги. Иногда мысли. Простите, я понимаю, как это звучит… Но у нас было ощущение, что одна из них начала повторять движения лаборанта. Зеркально. Впрочем, мы выяснили, что размножаться самостоятельно они не могут. По крайней мере – пока. Проходит пара дней, и они… вянут. А потом Карадаг выдаёт новую порцию. Или не выдаёт…

Бокий задумался, а потом выстрелил новым вопросом:

– А дельфины?

– Что – дельфины? A-а… Понимаете, здесь у них совершенно особая популяция. Они живут в море своей жизнью, только некоторые с явно прослеживаемой регулярностью приплывают сюда… но не задерживаются, а как бы с проверкой – всё ли нормально.

Бокий не ответил. Он смотрел вдаль. Ветер трепал полы его шинели, лицо оставалось неподвижным, но пальцы дрожали на папиросе.

– Поэт Волошин, – сказал Хруцкий вдруг, – сказал мне, что Карадаг и сам живой. Что он слышит. Я его как-то переспросил, а он улыбнулся: «И отвечает».