У Лазурной колыбели. Тайны Карадага и голоса ХХ века

Михаил Кузмин, улыбаясь, подхватил тему:

– Андрюша, голое тело – это лишь форма, позволяющая не прятать от людей ни чистых мыслей, ни светлой кожи.

Корней Чуковский отреагировал саркастично:

– О да, кожа-то у нас исключительно философская! Особенно, вон – у спутника Михаила Алексеевича.

Незнакомый Белому приятель Кузмина молча улыбнулся, не открывая глаз.

Никто как бы не замечал упрямо стоящего посреди нудистов Белого, который был по-настоящему шокирован, причём не столько наготой, сколько абсолютной будничностью этой наготы!

Осип Мандельштам, не поднимая с лица книгу, спросил в пространство:

– Кстати, кто там ещё приезжал в Ялту? Какой-то англичанин, спиритов изучает. Дойль, что ли?

Волошин оживлённо включился в разговор:

– Сэр Артур Конан Дойл! Я слышал о нём и очень хотел бы с ним поговорить… Ему бы сюда, на Карадаг. Он бы понял: духи глубин гораздо древнее, чем души умерших!

Марина Цветаева уточнила:

– Разве он поэт? Поэты – первые, кто чувствует, как шевелится земля. Для этого нужны не сейсмографы, а стихи.

Михаил Кузмин открыл глаза и спросил Марину:

– Выходит, что змей – это рифма, вырванная из недр?

Белый даже мотнул головой, ничего не понимая, но тут усатый и носатый Корней Чуковский резко приземлил общий возвышенный тон:

– Андрей, ты лучше скажи: крокодила по дороге видел?

– Какого крокодила?.. – ещё больше растерялся Белый.

– Кора, милый, нужно же господину Белому всё объяснить! – вмешалась Ася Цветаева. – Так вот, я ночью слышала, как море шептало про Атлантиду, а Макс вчера вечером утверждал, что видел здесь морского змея!

– Ага, – поддакнул Кузмин, – большого, скользкого, блестящего… ну, вы поняли.

Марина Цветаева совершенно серьёзно продолжила тему сестры:

– Всё великое начинается с шёпота. И змей – это знак. Для кого-то беда, для кого-то шаг к истине.

Волошин вскочил. В кожаных сандалиях, с копной волос и видом языческого жреца он темпераментно развил тему:

– Я говорю вам, друзья мои, это не было галлюцинацией! В ту ночь Карадаг дышал, как живое существо. Я видел, как из воды поднялась тень. И шея – длинная, гибкая, как у гидры! И спина, извивающаяся, словно змея… И это было не существо, нет, это – явление природы и вечности! Он посмотрел на меня, как смотрит стихия.

Кузмин моментально среагировал:

Не разберу – змей иль стихия?Теперь о них пишу стихи я!

Общий, совсем не обидный смех прервал Чуковский:

– Макс, ты уж прости, но тебе не стихия, тебе компресс холодный нужен. Вон как вино тебя… прогрело! В общем, так, господа, есть тема для буриме: «По пляжу проходила большая крокодила!»

И началось. Каждый из присутствующих сыпал строками:

– Хвостом виляла у дельфинов в стаде…

– Цветных сестричек напугав в усладе…

– Кузмин сказал: «Подумаешь, змея!»

– Бугаев прошептал: «Моё второе Я…»

Белый резко вскочил:

– Здесь нет Бугаева! Я же просил… Я – Андрей Белый!

Чуковский расхохотался, радуясь, что провокация сработала:

– Прости, дорогой, я все никак не привыкну к твоему раздвоению!

Смех, перекличка, выкрики, солнце, шум прибоя. Белый уже не сопротивлялся. Он снял шляпу, потом расстегнул воротник, потом – всё остальное и, глядя в сторону, произнёс свою строчку:

О, Коктебель, где пляшут змееноги…

Чуковский снова взял на себя роль мэтра:

– Послушайте, господа! Давайте будем аккуратны с размером и рифмами! Возьмём за эталон упрощённый четырёхстопный хорей с анакрузой. Это же потом и петь будут: «По пляжу проходила большая крокодила, она, она зелёная была!»

Волошин пытался возразить:

– Да нет же, друзья мои, змей не был зелёным – он, скорее, чёрный, с оттенками в синеву…

Марина, на секунду замешкавшись и не обращая внимания на Макса, продолжила предложенную Чуковским игру:

Моей сестрой былинной,Но масти не звериной —Она была: блеск глаз и плеск весла!

Михаил Кузмин сладко потянулся на своём багровом покрывале и с улыбкой выдал в пространство две строки:

О, как же манил моряковИзгиб её серебристо-чёрный!

Чуковский снова заголосил с притворным гневом:

– Миша! Я же просил! Ну хотя бы для разнообразия, хоть одну рифму!

Кузмин, поморщившись, уступил:

– Ладно, ладно:

Она, она – во грех меня звала!

Ася Цветаева зааплодировала:

– Вот, другое дело! А почему наш Осип молчит? Кора, заставьте Мандельштама включиться!

Мандельштам и одетый-то всегда выглядел нелепо – худой, сутулый, бледнокожий, – а голый он изо всех сил пытался преодолеть неуверенность в собственном теле и молчал, не привлекая к себе лишнего внимания. Его выручил Чуковский:

– А сама-то? Сначала сама, Асенька!

– Ну хорошо:

Я слышала: в прибоеОна дышала зноем.Она, она стенала и ждала…

Тут неожиданно обрёл голос и спутник Кузмина, литовец Юркун. Стройный, веснушчатый, с огненно-рыжими волосами, он походил скорее на упрямого мальчишку из мифа, чем на близкого друга классика. Его манера держаться нагим была вызывающе независимой, и он ловил взгляды женщин с той же лёгкой издёвкой, с какой держал бокал вина:

Звала-звала, а утром уплыла!

Все расхохотались, только Волошин сказал с лёгкой обидой:

– Господа… друзья… вы всё шутите, а я же – серьёзно!..

Но его никто не слушал, потому что свои долгожданные строчки выдал Осип Мандельштам:

Её глаза бездонны,И мы ей бьём поклоны.Она, она – сломала времена!

Все принялись аплодировать, а Волошин даже подпрыгнул:

– Осип! Блестяще! Умница! Ты один лишь меня здесь услышал! Да, именно так все и было!

Когда все перестали восхищаться, Ася Цветаева продолжила будоражить мэтров:

– Господин Белый, ну а вы-то что молчите? Я уверена, что у вас уже сложился готовый шедевр!

Белый пожал плечами:

– Видите ли… я не умею стискивать себя различными рамками. Впрочем, если уж так пошло, то извольте:

Волошин, среди ночи встав,От чувств немея,Средь злого одиночестваУвидел змея…

Реакцией было молчание. Нарушил его Кузмин:

– Какое же тут одиночество? Макс тут ни часа не бывает один – всегда какие-нибудь гости!

Белый посмотрел на него с иронией:

– А ты задумайся, Миша: настоящий поэт всегда одинок, даже среди шумной толпы…

Возникла пауза, которую прервал сам Белый:

– Макс… Несмотря на то что мы все здесь, так сказать – «а натюрель», позволь поинтересоваться: у нас будет возможность познакомиться с твоей таинственной испанкой, Черубиной де Габри-ак? Лично я бы очень хотел её увидеть!

Не дожидаясь ответа Волошина, снова встрял язвительный Чуковский:

– Думается мне, господин Белый, что её бы ты, как и большинство кавалеров наших двух столиц, хотел бы увидеть как раз без покровов, не так ли?

– Оставь свои инсинуации, Кора! Я ведь могу и обидеться!

Ответ на вопрос Андрея Белого тут интересовал практически всех, включая Кузмина и Юрку-на. Поэты выжидающе смотрели на Волошина, но он, состроив кислую мину, вздохнул:

– Нет, господа. Черубина уже несколько лет не удостаивала своим вниманием мою скромную крымскую обитель, – и он озорно улыбнулся, – так что в облике «а натюрель» придётся вам здесь довольствоваться мной и друг другом!

– Макс, а кстати, инцидент с Шаганом у тебя полностью исчерпан? А то ведь мало кто может похвастаться, что его боевой офицер на дуэль вызвал…

– Вполне, вполне, господа. Мы с Николаем практически восстановили наши дружеские отношения. И, возможно, они с Анной здесь появятся к новолунию.

В этот момент на тропинке внизу появился мальчишка в белой рубахе и с подносом.

– Эй, господа обормоты! Мама велела покушать, – весело сказал он. – А то ведь с утра никто – ни крошки!

Кузмин оживился:

– Шамиль, ангел ты наш коктебельский! – радостно воскликнул Волошин. – О, посланец небесной трапезы!

Мальчишка разложил на плоском камне миски с брынзой, виноград, лепёшки.

– Здесь у нас нужно так: сначала завтрак, – сказал он серьёзно. – А потом – в море!

Все радостно закричали, а Чуковский уверенно закончил буриме:

– И всё-таки, господа… «Она, она – голодная была!»

Вся компания со смехом переместилась к импровизированному столу, и вскоре в Лягушачьей бухте воцарилась естественная тишина.

Поэты вкушали!

Впрочем, через некоторое время Макс Волошин, проглотив кусочек сыра с виноградом, снова привлёк к себе внимание:

– Слышите?..

Продолжившееся сосредоточенное жевание означало, что никто ничего такого не слышит, тогда Волошин продолжил:

– Сегодня оно дышит ровно. Это хорошо, – и после паузы закончил свою мысль: – Но, друзья мои, если однажды оно задышит иначе, не пишите стихов, поздно. Бейте в колокол!

Избранные заметки из российских газет. 1913 г.

Планёрское (Коктебель). 6 июля 1984 года

Олег улыбнулся уже знакомой асимметричной улыбкой:

– К чаю есть конфеты, правда, сколько они у меня здесь лежат, я не помню. Надеюсь, не с Серебряного века. А про Волошина… знаете, я думаю, сначала нам стоит посмотреть архив отца. Честно говоря, я в него ни разу не заглядывал с тех пор, как вернулся. Видимо, совсем плохой я сын. Сейчас принесу.

Этого Ирина понять не могла. У неё самой были не самые простые отношения с родителями, которые постоянно лезли в её жизнь, особенно перед окончательным разводом с бывшим мужем, но так, чтобы вообще не общаться и даже на похороны не приехать…

Видимо, эти мысли были написаны у неё на лице, потому что Олег, вернувшийся с большой коробкой, смущённо хмыкнул:

– Понимаете, Ира… вышло так, что отношения у нас были очень… поганые. А кроме того, с нашей семьёй даже соседи не общались, не любили отца здесь крепко, да, в общем-то, было за что.

– Простите, Олег, он что, участвовал в…

– Он об этом не рассказывал. Только уже в училище мне замполит рассказал, за что майор НКВД здесь получал «Красное Знамя». А он сам, да и мама молчали – видимо, понимали, что гордиться тут особенно нечем.

– Простите меня, я не хотела…

– Да ладно. А мама… она бы могла тут с людьми сойтись, но ей все время казалось, что она так мужа своего предаст. Она и со мной-то перед армией… держала дистанцию. Вот так и прожили они здесь четверть века бирюками. Но на похороны я не поэтому не приехал. Очень далеко я был. Даже если бы захотел, все равно бы не успел – ни к маме, потому что на задании был, ни к отцу, потому что лежал в госпитале. Хоронили отца местный военкомат, милиция и совет ветеранов. Они же имущество описали и дом опечатали. Написали, что именное оружие с гравировкой «Почётному чекисту» в музей забрали и я смогу его себе вернуть, когда все документы оформлю. Но я не хочу. Я сюда переехал только через год, уже… на пенсию, когда понял, что на работу вернуться никогда не смогу…

Олег как бы запнулся, несколько секунд помолчал, а потом продолжил с каким-то удивлённым возмущением:

– Слушайте, а я ведь ещё ни перед кем так не исповедовался!

Ирина растерялась:

– Если хотите, я… сейчас уйду.

«А действительно, чего это я решил разоткровенничаться с совершенно незнакомым человеком? Мне это надо? А, знаешь, наверное – надо. Ты всю жизнь живёшь, держа душу под замком: сначала не хотел раскрывать её перед неуважаемым и совершенно чужим, холодным человеком, каким для тебя был отец, потом – государственная тайна, частью которой ты стал в силу профессии… Да тебе просто нужно перед кем-нибудь раскрыться!»

Олег ещё немного помолчал и улыбнулся:

– Ладно, давайте начнём.

И с той же своей кривой улыбкой откинул крышку картонной коробки.

На самом верху пачки документов лежал незапечатанный конверт. Олег достал из него несколько листков и начал нейтральным голосом читать вслух:

– «Здравствуй, дорогой сынок, родной Олежа. Если ты читаешь это письмо, значит, всё-таки решил приехать к себе домой. Спасибо. Я знаю, что сильно виноват перед тобой, да и перед собой, наверное, тоже. Грехов на мне много, но ты сам знаешь, что такое служба, а время было такое, что совсем невиноватые у нас тогда жили совсем мало. Я мог бы тебе рассказать многое, но времени у меня уже совсем нет, и я скажу тебе только одну очень важную вещь: Карадагский Змей, про которого тут опять заговорили – это не сказка и не легенда. Ты никогда не спрашивал меня, почему мы с мамой поселились в Планёрском и какая работа у меня была до войны, так вот, читай теперь. Впервые я приехал в Коктебель, как тогда называли наше Планёрское, в 1927 году. Я в те годы был самым молодым сотрудником Спецотдела ОГПУ. А попал я туда потому, что однажды на перекуре разложил колоду карт по четырём мастям, не открывая рубашки. Умел я всегда некоторые штуки. Об этом на следующий же день стало известно Глебу Ивановичу Бокию, ведь он это всё просто обожал. Думаю, тебе не нужно рассказывать, кто это. Страшный он был человек, хотя и очень милый в общении. Понравился я ему, и он меня к себе приблизил. Вот приехали мы тогда в Коктебель на разговор с поэтом и художником Волошиным. Сам понимаешь, ехали в спецвагоне, выпивали два дня… Бокий мне тогда сказал, что очень хотел бы эту контру к стенке поставить, но от него нужно узнать кое-что очень важное про странные вещи, которые происходят на Карадаге, поэтому нужно всё делать ласково. Он очень любил это слово – «ласково». Принял нас Волошин хорошо, требовал, чтоб мы его просто Максом называли, но я не мог. Обращался к нему этим корявым именем «Максимилиан» и на вы. Но милый он был мужик. Не злой. Жалко его. Но совершенно бесхребетный: в Гражданскую прятал у себя одинаково и наших, и белых. Вот жена у него была сильная, и нас, чекистов, не любила. Впрочем, было за что. Но это уже потом было. Хотя и доказать ничего нельзя. Умерла она только пару лет назад, и мы с ней все эти годы делали вид, что незнакомы… Что-то я разнежился тут воспоминаниями, не в них дело. А в том, что, послушав Макса с его рассказами о Карадагском Змее, Глеб Иванович тогда как завёлся! Мы с ним на следующий же день поехали в Курортное, тогда оно просто Карадаг называлось. Пришли на биостанцию, а он с собой ещё двух чекистов взял. Ну и прямо с порога взял в оборот тамошнего директора Хруцкого. Я первый раз увидел, чтобы человек обмочился прямо в брюки. В общем, приказал он ему, чтобы на его биостанции наш спецотдел работал. Тот, конечно, возражать не стал. А вечером мы уже обратно в Москву ехали, и Глеб Иванович мне сказал, что это я буду смотреть за всеми, кто там работает. Я удивился, у меня же никакого образования не было, а он сказал, что учёных он найдёт каких угодно, а я нужен, чтобы измена не проникла и чтобы секретность соблюдали. В общем, повысили меня тогда до капитана и командировали на биостанцию в должности вроде бы как начальника режима, но директор, как только меня видел, так пугался, что я думал, опять обмочится. А через два года, когда всё, что нужно Бокию, мы там наладили, Хруцкий умер. Не сам, я думаю. Как и Максимилиан через пару лет. Но Бокий меня от всего этого почему-то берёг, я как бы и не знал ничего. А вот учёные приехали особенные! Суть в том, что они дельфинихам какие-то уколы делали, и у них дельфинята уродами рождались! Я уже потом, когда науки поднабрался, понял, что это все генетикой называлось, хоть и слова такого мы тогда не знали. Её тогда ещё не запретили. В общем, ты мне можешь верить, можешь не верить, но бокиев профессор, его Кива Корчмарь звали, у нас там плезиозавра вывел. Я это слово прочёл в той книжке, которую тебе одноклассник Юрка на четырнадцать лет подарил, помнишь? Я её тебе даже открыть не дал, а сразу порвал и в печку бросил. Тогда-то мы с тобой впервые и поссорились по-настоящему. Прости меня, но я просто испугался, Олежа! Книга ещё в целлофане была, но ты знаешь, я же вижу иногда… и на меня с одной страницы там буквально бросился тот змей, которого в начале тридцать седьмого года наш Кива мне в бассейне показал! Хвастался. Туша каку дельфина простого, а зубья, когти, как у крокодила, страшные… Он тогда на меня очень особенно посмотрел, этот зверь. Когда ты в училище уехал, я книжку такую же достал и аж наизусть выучил. «Ящеры древних морей» называлась. И понял я тогда, что этот Кива, который постоянно из Крыма в Москву ездил и обратно, у нас живое секретное оружие выводил, морских чудовищ! Я тогда рапорт Бокию написал, чтоб меня перевели куда угодно, только бы их больше не видеть, но он его и прочесть не успел. Арестовали Глеба Ивановича, а потом и расстреляли скоренько нашего ласкового. Меня почему-то не тронули, только показания взяли, ну я им и рассказал правду, что не знал ничего, только за режимом следил, а про зверя того я и сам уже думал, что мне привиделось спьяну! Корчмарь тогда себя сам порешил, а всю его группу потом тоже расстреляли. Работы прекратили, исследования закрыли, меня в систему ГУЛАГ перевели. Только я запомнил, что незадолго до закрытия к нам Бокий вместе с каким-то немцем приезжал, профессором. Я тогда им тоже карты по мастям разложил, а немец мне за это портсигар подарил. Я его после войны на серьги для твоей мамы обменял. Я ж не всю войну в Караганде просидел, ты же знаешь, сын! В 43-м мой рапорт удовлетворили, и я уже майором СМЕРШа в Польшу поехал. Работы там много было, и уж поверь, враги были настоящие. Да и ранили меня по-настоящему! А в Коктебель меня тогда приказом товарища Серова вернули, с которым мне тоже послужить довелось! Я ж не сам просился татар депортировать, это он мне доверил этой спецоперацией тут руководить. А уж что дом Шамиля Аметова себе взял, так если б не мне, то другому бы отдали! После этого и списали меня по здоровью, зрение совсем испортилось. А скоро я и на Любоньке, светлой моей радости, женился, да и ты через пять годочков родился… Прости меня, Олежа, ещё раз, за то, как я жил, но знай, что про Змея Карадагского – это правда. Я же там ещё на лодке ходил уже после победы, смотрел… И будто видел. Правда, видел! Как в книжке! Не всё, конечно, но знаю, что в подводных пещерах там немцы работу-то продолжили. И вывели этого крокодила страшного. Но чую, скоро помирать мне, так что хоть и знаю, что стыдно тебе за меня было, но так уж моя жизнь сложилась, ещё раз прости, Олежа, и змея берегись. Ты от нас тогда далеко уехал, но он ведь тогда через меня и на тебя посмотрел.

Твой папа (зачёркнуто) Твой отец, Сергей Князев. Планёрское, 25 июля 1980 года»

Олег дочитал письмо.

Без выражения, ровным глухим голосом, но Ирина чувствовала всё, что в нем происходило с каждой строчкой.

Уже на первых строках письма Ирина попыталась остановить Олега, понимая всю интимность ситуации, но он как-то по-лошадиному мотнул головой и продолжил читать, хотя каждая следующая строчка давалась ему всё с большим трудом.

Закончив чтение, он замолчал, аккуратно сложил письмо и вложил его в конверт, глядя в одну точку перед собой.

На конверте, который он отложил в сторону, крупными буквами было написано: «Моему сыну Олегу Князеву, когда он вернётся». Лежащие под ним медали, удостоверения и какие-то печатные страницы они даже не успели рассмотреть.

Возникла тяжёлая пауза. Ирина не знала, что делать – заговорить о чем-то постороннем или тихо уйти.

Она тронула его за плечо, но никакой реакции не последовало. Тогда она встала, подошла к нему сзади, взяла за голову, закрыла ладонями глаза и прижала к себе.

Через минуту он задрожал, вырвался, вскочил и убежал в дом, откуда сразу же послышалось что-то, похожее на звериное рычание.

Ирина захотела уйти, но поняла, что оставлять Олега в этом состоянии… неправильно. Тем более что, если бы не её инициатива, он это письмо, может быть, никогда и не прочёл бы.

Хотя, наверное, прочёл бы, но гораздо позже, тогда, когда уже сам стал бы отцом и познал бы первые трудности общения с собственным подрастающим сыном.

– Да, уж, Ириша, везёт тебе как утопленнице: сходила наконец в гости к мужику… – сказала она себе под нос.

Единственное облако над Карадагом приняло какую-то странную зловещую форму.

«Змей» – возникло слово у Ирины в голове, и тут же вспомнились городские слухи, на которые удивительным образом наложились строки только что прочитанного вслух письма.

Через десять минут Олег вышел на улицу. Лицо его было уже почти нормальным, но в руке была ополовиненная бутылка «Московской». Ира снова встала:

– Олег… вы меня простите, наверное, мне сейчас нужно уйти?

– Нет. Не нужно. Впрочем, если хочешь, конечно, уходи. И это ты меня прости, я не должен был так раскиснуть при… гражданских.

Ирина почему-то спокойно приняла этот переход «на ты»:

– Ты хотел сказать «посторонних»?

– Хотел. Но… судя по всему, ты мне уже не посторонняя. Вышло так, что никто на этом свете обо мне не знает так много, как ты. Не пойму, как же я так…

– Олег… мы же сейчас как случайные попутчики в купе поезда! Знакомы не более двух часов, а что-то подтолкнуло вас так… раскрыться. Но не волнуйтесь, мы скоро расстанемся, и я об истории вашей семьи даже думать не буду…

– Будешь. Это же всё – про Волошина. И про Змея этого чёртова, и про жуткую историю страны, в которой мы все выросли… Прости ещё раз, я сейчас уже соберусь.

Тут в Ирине включилась профессия учительницы, которая, так же незаметно перейдя на «ты», включила свои знания:

– А, знаешь, не нужно. Прости, но мы, педагоги, обычно неплохие психологи. Ты всю жизнь собран, как… автомат на взводе. Всегда делаешь то, что положено, то, что от тебя ждут. Причём делаешь на пятёрку, а чего тебе это стоит, никто и не догадывается. Вот, вышел… в отставку, но опять себя не отпустил, все время живёшь так, как будто всем вокруг должен! Сегодня тебя наконец прорвало, как старый фурункул, так дай выйти наружу всему, что в тебе за твою жизнь накопилось! Не останавливайся посредине! Напейся вусмерть, поплачь даже, выдохни! Если этого не сделаешь, то в любой момент опять сорваться можешь. И не бойся меня, представь, что меня здесь нет. Но я останусь. Тебя утром нужно будет завтраком накормить, а мне все твои истории дослушать, я ж баба любопытная. Вот, у тебя тут в саду домик стоит, я там и останусь. Только… не приставай ко мне сегодня, пьяный. Я… сопротивляться-то не стану, только уж очень противно нам с тобой потом будет.

– Спасибо, Ира. И – здесь все твоё, а я… я там, в доме побуду. И музыка будет громко. Прости ещё раз.

Он стал подниматься на крыльцо, потом обернулся и тихо сказал:

– В прошлом году здесь был старик. Уже совсем дряхлый. Он сидел на камне напротив моего дома и молчал. Я поздоровался, он мне тоже кивнул. На следующее утро смотрю – он опять здесь. Спрашиваю, может быть, что-то нужно – он молчит, только головой крутит. И вечером опять! А на третье утро я проснулся от шума, выхожу – тут люди и милиция, а он рядом с камнем лежит, уже мёртвый. Я уже потом понял, что это бывший хозяин дома, Шамиль Аметов.

Закончив рассказ, Олег, покачиваясь, развернулся и пошёл обратно в дом.

За десять минут его заметно развезло, полбутылки водки в нем устроились уже вполне уютно. Впрочем, было ясно, что это состояние для него отнюдь не является нормой. Так пьянеют не алкоголики, а люди, которые совсем не пьют. Ирина, к сожалению, хорошо знала разницу.

Внимательно рассмотрев починенную Олегом сумку, она удивлённо отметила, что со стороны порез совсем не виден. Внутренняя заплатка на ощупь, конечно, чувствовалась, но это было заметно только ей.

Первая программа ЦТ. Июль 1984 г.

Планёрское (Коктебель). 6 июля 1984 года

Темнело, как всегда на юге, очень быстро.

Солнце уже спряталось за Карадаг, но должно было ещё раз ненадолго появиться между горой Святая, самой высокой точкой Карадага, и горой Сюрюк-Кая. Этот летний эффект «двойного заката» когда-то описал сам Максимилиан Волошин, а Ирина всякий раз его с удовольствием наблюдала.

«Какая же это страшная штука – многолетнее одиночество, особенно когда оно умножено сознанием семейной вины и… физической неполноценности по сравнению с самим собой несколько лет назад…»

Письмо старого вертухая Сергея Князева произвело впечатление не только на его сына, но и на неё. Впрочем, для Ирины там были важны совсем другие «опорные точки». Тема Змея все ещё казалась ей совершенной фантастикой, но и она мимо не прошла.

Ирина разложила на столе свои прошлогодние заметки, пытаясь в уже знакомых строчках найти намёки на новые знания её любимого поэта и художника.

Из дома Олега слышался звук магнитофона. Владимир Высоцкий уже в третий раз пел: