Экипаж. Площадь. Флейта

– Где вы такое чудо нашли? Почему он не в Преображенском полку?

С Деньки радость слетела – всегда этого боялся. Но тут генерала отвлекли, а лейтенант утешил: Милорадович забывчив – если не велел адъютанту записать, то забудет. Денька повеселел и принялся дальше наигрывать волжские бурлацкие песни да английские шанты – песни для трудных работ, которым его научили Торсон и Габаев.

Несколько дней спустя Деньку и его роту отправили на Васильевский – помочь солдатам Финляндского полка. Временным военным губернатором этого района царь назначил Бенкендорфа. Народ привык любое начальство поругивать, что старое, что новое, но тут и бедняк, и купец, потерявший товар, были едины: Александр Христофорыч потрудился. Бедолаги, оставшиеся без жилья, ночевали в огромном здании Биржи. Их кормили, выдавали одежду, а также нужные инструменты для мастеров – сапожников, плотников, швей. Всем врачам предписал месяц лечить бесплатно, а если врач назначит лекарство по рецептам – особым бумажкам, чтоб больной медикамент не перепутал, то и отпускать без денег. А еще Бенкендорф повелел купить триста дойных коров и раздать семьям с малютками.

Кстати, встретил Деньку на 3-й линии, уже очищенной от крупного мусора, но еще полной досками и обломками заборов. Узнал, улыбнулся, кивнул, осторожно поехал дальше обледенелым тротуаром.

Позже Денька услышал разговор о Бенкендорфе, когда грелся у костра. Присоединился Николай Бестужев, оказавшийся на Васильевском, заговорил с лейтенантом Плещеевым. Тот похвалил трудолюбивого генерала и вспомнил идею о жандармах – ведомстве, которое следит за всеми чиновниками и вовремя меры принимает.

– Хорошо задумано, – заметил Бестужев, – только вот «квис кустодиет ипсос кустодес» [17]?

Плещеев кивнул, а Денька печально вздохнул. Давно пробовал французский и немецкий учить, даже подучил немножко. А что толку, если офицеры то и дело то на английский, то на латынь перейдут! Латынь на звук хотя бы отличал – красивый язык, слегка свистящий, как флейта.

* * *

После траурно-трудовых дней настал Рождественский пост, а там – Рождество и не самый главный, но все же заметный праздник, когда меняют календари – Новый год [18]. Тут уж и Святки, пора забыть печали и повеселиться.

Денька наконец-то на полдня отпросился из Экипажа, навестить Машу.

Маша – Денькина подруга с Воспитательного дома. Делила с ним радости и огорчения, а вот их очень часто бывало больше радостей.

Воспитательница Францевна придиралась к ним чаще, чем к другим, – как не сдружиться? К Маше за то, что та дерзкая непоседа, без уважения к начальствующим лицам. Когда вдова-императрица посещала Воспитательный дом, Машку в дальний чулан запирали, чтобы не выскочила с жалобами. А Деньку Францевна еще больше не любила. Он хоть и учтив, но без послушания. Найдут у него дудочку, кинут в печь, а он новую смастерит. Если же не сможет, то станет в кулачок, сквозь пальцы свистеть. Запретят, накажут – извинится. А отвернулись воспитатели – снова примется. Иной раз, сразу после наказания, слезы смахнет и свистнет тихонько.

За это упрямство Денька Маше полюбился, и она постоянно с ним гуляла и играла, когда можно и когда нельзя. Да у них еще и фамилии схожие – Зябликов и Скворцова. Потому ребята их дразнили всегда: «Зяблик и Скворчиха, жених и невеста».

Если так, надо свадьбу сыграть. Фату сделали, Деньке – мундир генерала-свистуна, Маша сама курточку расшивала разноцветными лоскутками. Даже небольшой храм-шалаш в саду построили. Поп потом на исповеди долго Деньку корил за это, но грех отпустил.

Зато Францевна не простила. Явилась на свадебный пир незваной гостьей, порушила веселье, для начала всех за уши оттаскала, потом стала выяснять, кто задумал.

Денис Марию в жены уже взял, хоть и понарошку. Значит, теперь он в семье главный, ему за все отвечать. Сказал: «Я придумал свадьбу сыграть и Скворцову заставил». Францевна обрадовалась – любила в любом нарушении отыскать главного виновника, чтоб гнев одному достался. Попало Деньке, да так, что даже вспоминать больно. Первый раз после наказания свистеть не мог, пока вечером Машка в чулан-карцер не пробралась – туда заперли. Погладила, поцеловала и попросила посвистеть, так, чтобы только она и тараканы слышали.

Скоро Деньку отправили учиться военной музыке. Францевна обрадовалась – досвистелся до солдатского мундира. А через месяц и Маша Воспитательный дом покинула.

Захотели купцы Костромины ребеночка взять – своих нет. Священник не просто благословил, он еще и посоветовал:

– В добром деле нельзя себе облегчения искать. Усыновите или удочерите такого ребенка, чтобы дитя никому, кроме вас, было не нужно. Если решитесь на это, то ждите знака.

Едва Костромин с супругой явился в Воспитательный дом, знак был подан, да такой, что услышан на набережной Мойки – визг Францевны:

– Кто же нас от этой мерзавки избавит?!

Пошли на шум, да так с Машей и познакомились. Когда Францевна узнала, для чего здесь столь почтенная пара, сразу сказала:

– Да хоть эту берите!

Правда, с грустью молвила – не возьмут ведь. И удивилась, когда Дарья Ивановна стала с Машей беседовать, а Пётр Степаныч спросил, как расписку составить на усыновление Марии Скворцовой, десяти лет от роду.

Ехали – все трое шепотом молились. Костромины – вдруг правда чудовище взяли, Маша – вдруг на новом месте еще хуже будет, хоть и не должно.

Стали Маше дом показывать. А там жила кошка Пеструшка, утешавшая Дарью Ивановну во время болезней. Месяц назад кошка занемогла. Лежит, почти не встает, то ли ест, то ли не ест. Как лечить – непонятно, а утопить рука не поднимается.

Увидела ее Маша, кричит: «Кис-кис!» Пеструшка встала и к ней тереться. А потом к миске пошла. И будто не болела.

С этого дня у Костроминых все наладилось. Дела торговые – в гору, Пётр Степаныч получил звание коммерции советника. А главное, Дарья Ивановна забеременела, и сейчас у Маши два младших братика. Матушка и батюшка – иначе их Маша не называет – души не чают в дочке. Хватает ее на все: и учиться, и играть, и с малыми возиться, так что няньку для порядка держат. Любые науки схватывает, как ласточка комаров. Особенно те, что девочкам вроде бы не положены – математику. Отец иногда позовет в кабинет:

– Машенька, проверь-ка мои расчеты по баржам из Рыбинска.

И Маша справится быстрей отца или приказчика.

А что ей на месте не сидится, что по дому носится, так ведь чего в этом плохого? И учится, и веселится, и Гришутку с Митенькой никогда без надзора не оставит. Францевна с такой натурой смириться не могла, а новые родители даже не заметили, как привыкли.

Одно печалило Машу – с Денькой почти не виделась. Даже просила родителей: может, и его возьмете? Но Денька уже на царской службе, нельзя.

Поначалу боялась, что друга будут обижать в Морском экипаже, как в Воспитательном доме. Бывало, напечет с кухаркой пирожков, купит кренделей на Сенной, явится в Экипаж – Маша везде пройдет и всех найдет. Пирожки не столько для Деньки, сколько чтоб задобрить фельдфебелей. Но баталёр Иваныч ее сразу успокоил.

– Пирожки твои – объедение, – сказал, обтирая усы. – А за дружка своего не волнуйся. Нашего Деньку сам царь Ирод не обидит.

* * *

С тех пор Маша не столько виделась с Денькой, сколько видела Деньку – на смотрах, когда каждому дозволено любоваться марширующими гвардейцами. Но иногда встречалась с ним в своем новом доме.

Дом был удивителен. Во-первых, большой – будто нарочно такой выстроили, чтобы было где Машке носиться. Во-вторых – много диковинок. Пётр Костромин – купец необычный, без грубости, толстого пуза и страха перед мелким начальством, как другие купчики. Знает три языка, иностранным партнерам сам письма составляет, в Англию не раз плавал. У него кабинет с библиотекой, как в богатом дворянском доме, а в ней заграничные журналы и книги. Если в переплетной мастерской у Лавруши книги – как солдаты в госпитале, то здесь – в парадном строю, за стеклами. На столике – журналы, и русские, и иностранные.

В библиотеке на стене были разные диковинки: бивень моржа, подаренный другом-купцом, торговцем северной пушниной, персидская сабля со щитом, пробитым пулей, фарфоровое блюдо с китайским змеем-драконом. Все это Денька уже видел, а на дракона посмотрел, как на старого знакомого.

Иное дело книги, а особенно – журналы. Вот тут всегда есть новинки. Дарья Ивановна сказала, что к столу позовет, поэтому Денька и Маша ждали в библиотеке. Денька приберег подробный рассказ о наводнении к обеду, а пока листал журналы. Вдруг найдет известие о новой британской экспедиции в южных или северных морях? Да такой, что и Бестужев не слыхал.

Читал Денька еле-еле, но это не беда. Найдет что-то интересное и нужное – Скворчиха ему прочтет, а он – запомнит. Главное, увидеть картинку с парусником.

Пока Денька выискивал корабли, Маша разглядывала английский журнал «La Belle Assemblée» – «Прекрасное собрание» [19]. Когда Денька впервые узнал, о чем он, да еще полистал, то рассмеялся. Там нарисованы барыни в платьях, а рядом – объяснение, почему именно эта одежда будет модной в нынешнем году. А еще – ароматы, которые дамы покупают и ими брызгаются.

– Ну и дурак! – обиделась Маша. – Мне матушка скоро такие платья заказывать станет. Вот я и хочу знать, что в моде, что не в моде.

Теперь Денька видел, с каким вниманием Маша просматривает английский журнал, думал и огорчался. Это сейчас Машка ненадолго отвлеклась на журнал с нарядными дамами от уроков и веселой возни с Гришуткой и Митенькой, а также от котят, мышек и птичек. Скоро не скоро, но настанет время, когда Скворчиха перестанет щебетать и прыгать, а станет серьезной, даже, как говорят музыканты постарше, «жеманной». Приведут ее в ателье, не будет вертеться, пока снимают мерки, выйдет в платье, в котором уж точно не вернешь в гнездо выпавшего грачонка, зато можно появиться в приличном обществе – в самый раз. Не в высшем свете, конечно. Машин жених – сын купца первой гильдии, почетного гражданина, может, бедный дворянин – быть Машке дворянкой.

То, что дворяне бывают бедными, Денька знал. Например, капитан-лейтенант Габаев – поместья нет, живет на свое жалованье. Вот за такого и выдадут Машу. А что, Сергей Иваныч еще не стар, бодрый, молодцеватый, а как начнет рассказывать про плавания и битвы, сразу Маше голову вскружит.

От такой мысли Денька замер. Ведь Габаев у него любимый начальник. Как же он будет его любить, если Сергей Иваныч его Машу в жены возьмет?

– Эй, День, далеко уплыл?

Правда, Денька, наверное, уже давно смотрит в окно, а не разглядывает книги.

– Маша, а что это за журналы на подоконнике?

– Эти-то? Прошлогодние календари. Год прошел, а Петру Степанычу их выкинуть жалко – еще пригодятся кому-нибудь. Посмотри, – добавила с легким ехидством, – может, и тебе? Да не этот, он же немецкий.

Денька из упрямства стал разглядывать самый ближайший календарь. Наморщил лоб, зашевелил губами. «Берлинер» – значит «берлинский», «хофкалендер» – «хоф» – двор по-немецки, «календер» и переводить не надо. Дворовый календарь, что ли? Какой дворовый, если корона нарисована и одноглавый прусский орел? Значит, «Берлинский придворный календарь», вроде нашего, где не только праздники расписаны, но и вся царствующая фамилия – князья, княгини, наследники указаны. А еще кто из генералов и вельмож какой чин заслужил.

– Обычный прусский придворный календарь, – беспечно сказал Денька, – погляжу, что там про нашу державу.

Немецкие буквы, которые еще латинскими называют, знал. Нашел R. Что там пруссаки пишут про Российскую империю?

Царь – все верно – Alexander, за ним должен быть наследник престола. Thronfolger. И это младший брат царя – Константин. А написано – Nikolai. Как этих немцев понять? Как третий сын Павла может сесть на трон, пока второй жив-здоров?

Машку точно спрашивать не стоит. Да и отца. А вот в Экипаже…

– Денис Иванович, Марья Петровна, стол накрыт, – весело сказал Машин отец.

Машка улыбнулась – привыкла, что теперь она Петровна. Денька в другой раз вздохнул бы – с чего его Ивановичем вписали, до сих пор не знает.

Но сейчас не до этого.

– Пётр Степанович, можно я прошлогодний календарь в Экипаж возьму?

– Да хоть все, – улыбнулся купец Костромин. – Свисти поход в столовую!

Денька сунул журнал под мышку, свистнул в кулачок, и все пошли обедать.

* * *

За едой, конечно, было не до журнала. И хозяин, и хозяйка расспрашивали гостя про наводнение. Денька уже знал, что беда коснулась этого дома лишь краем: слегка подвал затопило, успели отчерпать до холодов, а что смыло часть товара, так был застрахован, причем в Гамбурге. Так что по сравнению с прочими купцами Костромины почти не пострадали, зато много пожертвовали тем, кто обнищал в один день.

Самому же Деньке было что рассказать. В награду за рассказ – охи хозяйки, восторг Маши и остывшее жаркое.

Рассказывал, а сам думал про берлинский календарь – кому бы показать его в Экипаже, кто загадку разгадает? Почему на церковной службе сперва молят о здравии царя Александра, потом – царевича Константина, и только потом – Николая. А немцы его в наследники прочат? Подойти к своему командиру – лейтенанту Плещееву? К его другу, лейтенанту Арбузову, – тот часто о великих князьях говорит? К капитан-лейтенанту Габаеву как самому мудрому? Или ждать, пока в Экипаж заглянет Николай Бестужев?

Потом был крепкий чай со сладким миндальным пирогом и дивное лакомство – мороженое. Всем хороша холодная сладость, жаль, с собой не захватишь, друзей не порадуешь.

После чая Денька поиграл на флейте – как без этого. Машка покружилась в танце – научилась, как научилась-то! Он, Денька, не умеет. Подумал невпопад: так в жизни и положено – барышни с кавалерами на балу танцуют, музыканты для них играют.

Засвистел повеселей – грустные мысли отогнать. Между тем давно стемнело, собираться пора. Получил с собой Денька такой мешок гостинцев, будто ему плыть через океан. А календарь попросил, для сохранности, обернуть полотенцем. И думал о нем всю обратную дорогу: как же так, немцы нашего великого князя в императоры вне очереди прочат?

Глава 4

Дружба и вражда на Марсовом поле

Февраль 1825 года

Пасха в этом году была ранняя, значит, и Великий пост, и Масленица раньше обычного. И время масленичных забав сразу после января настало.

Неведомо с каких времен установилось, что мальчишки – музыканты гвардейских полков, обучавшиеся вместе военной музыке, встречались в дни Масленицы на Царицыном лугу, что также зовется Марсовым полем. Поесть блинов и пирогов. Покататься с ледяных гор, покрутиться на каруселях, покачаться на качелях. Если погода мягкая и сырая, построить снежную крепость, наиграться в снежки. И конечно, поделиться новостями и слухами, похвалиться друг перед другом, поведать о приключениях и огорчениях.

Сойдутся в кружок, болтают, мороза не замечают. Стараются себя важно держать. Ведь они – гвардия.

* * *

Когда Денька жил в Воспитательном доме, то почти ничего о гвардии не знал – есть такое особое войско, а чем отличается от других, не задумывался. Разве воспитатель скажет про особо статного мальчишку: «Такому – в гвардию».

Когда обучился военной флейте и начал служить в Экипаже, то нередко обращался с вопросами к баталёру Иванычу: почему наш экипаж гвардейский и откуда гвардия взялась? Тот иногда сам рассказывал, иногда отсылал к лейтенанту Плещееву, потому что «офицеры хорошо знают, какой царь прежде какой царицы правил». Плещеев охотно рассказывал любопытному мальчишке, а иногда вместе с ним шел к капитан-лейтенанту Габаеву – тот историю хорошо знал. Со временем Денька и сам бы мог рассказать, что такое гвардия.

Главное ее дело – охранять царя. Так она и называется – «лейб-гвардия» – телохранители. Но не каждый гвардеец охраняет государя, например, Деньке не доводилось. Зато каждый должен быть примером исправной службы.

Как в России гвардия возникла? Пётр Великий, еще в Денькином возрасте, решил завести свою армию. Создал два «потешных» полка – Преображенский и Семёновский, по именам сёл, откуда брали рекрутов. Сейчас-то в этих полках не только из этих сёл служат, как и в Московском не только москвичи, а в Финляндском – финны.

Учил царь Пётр своих потешных европейскому строю – ходить в ногу под барабан и флейту, чего раньше русская армия не знала. Кстати, Габаев поспорил с Плещеевым. Сказал, что еще до Петра, при царе Алексее, появились войска, что строй держать умели. У Деньки голова чуть кру́гом не пошла, как бывало при чужих спорах [20].

Хорошо, что оба любимых начальника сошлись в одном: ни один полк так себя не показал в проигранной Нарвской битве, как Преображенский и Семёновский. Отбили все шведские атаки, король Карл восхитился, разрешил уйти с почетом, сохранив оружие и знамена. Семёновцы 40 лет с той поры носили красные чулки – знак, что в тот день по колено в крови сражались.

При Петре было только два гвардейских пехотных полка, при его супруге Екатерине I добавился лейб-регимент – будущая конная гвардия. Тогда же появились кавалергарды. Денька, чтоб не путать, запомнил: кавалергарды на гнедых конях, конные гвардейцы – на вороных. Императрица Анна добавила Измайловский полк.

А при нынешнем государе Александре русская гвардия стала большой, как целая армия. В Санкт-Петербурге стоит Гвардейский корпус: Преображенский полк, Семёновский, Измайловский, Московский, Финляндский, Лейб-гренадерский, Павловский, Егерский. И это только пехота. А еще кавалерия, артиллерия, с недавних пор – Сапёрный батальон и Морской гвардейский экипаж, где служит Денька.

Баталёр Иваныч рассказывал о давних временах, когда в гвардии даже рядовыми дворяне служили. Правда, многих с пеленок родители записывали, чтоб, когда сын бороду брить начнет и явится в полк, выслужил хотя бы сержанта.

Теперь рядовые – из рекрут-крестьян. Если начальство заметит статного солдата в обычном пехотном армейском полку, то переведут в гренадерский, там самые рослые служат. Если кавалерист – в кирасирский. Кирасиры броней прикрыты и на самых крупных конях скачут. И оттуда уже в гвардию – в те же гренадеры, кирасиры, егеря. Иной раз сам царь или царский брат такого солдата осмотрит, перед тем как взять в прославленный полк.

Все офицеры в гвардии служить хотят. Рядовые – тоже, но тут иной раз можно о прежней армейской службе пожалеть. И преимущества есть, и тяготы. В гвардии служить не 25 лет, а 22 года, мундир красивый, жалованье гвардейское. Служба у царя на виду… только вот царь обычно тогда солдата замечает, если тот с шага сбился на параде, нарушил строй. Сперва офицеру достанется, потом – солдату. Да и смотров, парадов, муштры – побольше, чем в армейских полках. В караулах постоянно стоять. Если форма обветшала – обновлять из своего кармана. Обычный армейский полк, в Твери или Харькове, на зиму выведут в окрестные сёла – почти отдых. В Питере всю зиму проведешь в казармах, счастье, если в полку один батальон из трех разместят за городом.

Мальчишки-музыканты гвардейской пехоты не раз слышали от старых солдат, что прежде такой муштры не было. Называли имя Аракчеева. Звучало оно, как Кощей Бессмертный, что-то сильное, страшное, злое – Кощеев-Аракчеев. Силен он тем, что в милости или, как еще говорят, в фаворе у царя, а значит, такое имя вслух лишний раз лучше не произносить. Как стал Аракчеев фаворитом, так с той поры страшная муштра и началась [21].

Еще байку сказывали, быль или небылицу, что не только в Аракчееве дело, но и в английской интриге. Когда русская армия была в Париже, однажды государь Александр Павлович шел вблизи британских казарм и увидел, как фельдмаршал Веллингтон, тот, что Наполеона при Ватерлоо победил, сам выполняет капральскую работу – учит солдат маршировать. Нагибается к гренадерам, смотрит, прямая ли нога, выправляет своей рукой.

А у нас принято во всем к англичанам присматриваться. Русский царь сразу решил: и генералы, и великие князья, и он сам должны поставить маршировку на первое место и следить не за стрельбой, не за штыковым умением, а за солдатским шагом.

Правда это или нет, но только как победили Наполеона, так стала солдатская служба трудней, чем до войны. И в Экипаже, и в гвардейской пехоте старые солдаты говорят: под Бородином, под Кульмом и Лейпцигом легче было, чем нынче, на плацу. Муштруют – везде. Но сильней всего в столице, в гвардии, под постоянным присмотром двух великих князей и царя.

Старым солдатам, что в недавней войне с Наполеоном сначала отступали от границы до Москвы, а потом прошли от Москвы до Парижа, новая маршировка дается с трудом – ноги уже не те. И грубость начальников непривычная. Еще до того, как началась Денькина служба в Экипаже, случилась история в Семёновском полку. Рота его величества, первая рота, пожаловалась на командира полка Федора Шварца, а когда жалобщиков отправили в Петропавловскую крепость, остальной полк сказал – и нас тоже. Замучил солдат командир Шварц: и муштрой, и побоями, и непривычной бранью, а еще времени у солдат не стало заниматься ремеслами.

Денька, если бы сам не служил, удивился бы. Солдатам положено учиться военным наукам и в караулах стоять, а не ремесленничать. Теперь понимал – иначе никак. Обмундирование ветшает, сапоги портятся. Надо деньги зарабатывать, покупать ткань или кожу. Полковник Шварц в привычное трудовое время заставлял семёновцев разбивать сапоги о плац и лишил заработка, а это обидело солдат не меньше зуботычин.

Окончилось печально: всех рядовых и многих ротных командиров отправили в армейские полки, в дальние гарнизоны. Шварца – в отставку, но через три года Аракчеев взял к себе на службу, в военные поселения. А Семёновский полк составили заново, из лучших гренадеров армейских полков.

Так что служба в гвардии и почетна, и красива, и нелегка, и опасна. Когда в январе в Экипаже начальник сменился, Денька слегка побаивался: вдруг кого-то вроде Шварца пришлют. Назначили капитана 1-го ранга Петра Качалова, настоящего моряка, что ходил в плавания, от Архангельска до Дарданелл [22], и бывал в морских сражениях. Сразу от сердца отлегло.

* * *

Музыканты-мальчишки в перерывах между снежками и горками болтали о недавних делах. Особенно о прошлогоднем наводнении. Если прежде Деньку уважали как умелого флейтщика, что усвоил музыкальную науку без единого подзатыльника, то теперь, не перебивая, слушали о приключениях в тот страшный день.

Денька свою историю повторял раз пять-шесть. Особенно старался для Петьки – горниста-конногвардейца. Рассказывал, как с генералом Бенкендорфом чай пил, в шутку на кулачках бился, как Бенкендорф его потешил воспоминаниями про пансионные драки и путешествие к китайской границе. Петька, подчиненный Бенкендорфа, не верил, иногда чего-то свое вставить пытался, но был побежден.

– Не веришь – сам спроси Александра Христофоровича. Да, а как город назывался, в каком твой начальник в пансионе учился?

Петька краснел, Денька радовался, а с ним – не только прочие юные флейтщики и барабанщики Экипажа, но пехота, артиллерия и сапёры. Конница на всех свысока глядит. Иногда ровесник из конной лейб-гвардии или кавалергардов на коне приедет на Царицын луг – буду я грязь ногами месить. Мы кавалергарды, мы чистюли!

– Чистюли-вычистюли, – подхватит преображенец или московец, – с утра до вечера коней чистите, своих и офицерских!

От таких шуток драк не бывало. Кавалерия над пехотой смеется, пехота – над пушкарями, и все – над сапёрами и моряками – тоже гвардия нашлась! Сапёры обижались, хвастались, что нам на днях гвардейское знамя вручили – такого в России не бывало. Денька же, Петрушка, Андрюша и другие экипажные музыканты так отвечали:

– Пожелает царь поплыть в заморскую страну, разве вы его отвезете? Вот для чего нужен Гвардейский экипаж!

Бывало, хвастались подвигами своих солдат-ветеранов. Да так азартно, будто сами побывали в тех сражениях.

– Под Кульмом были три-четыре француза на гвардейского пехотинца. Приказано стоять – стояли. Все атаки отбили, сперва пальбой, потом штыками. Прусский король это видел – велел каждому русскому гвардейцу Железный крест выдать![23]

– Под Фершампенуаз жаркое дело было: у французов все рода войск, у нас – только кавалерия и пушек немного. Зато конница – Первая гвардейская дивизия. Кирасиры разогнались, врезались, и враг – вдребезги! – чуть не кричал Петька и в доказательство еще и вдарил голым кулаком по сосульке.

Моряки отметились скромней. Денька, когда рассказывал о подвиге мичмана Торсона, играл голосом, как на флейте:

– Послали фрегат к вражьему берегу. Вода закончилась, сами знаете, морскую пить нельзя, надо набрать. Высадили отряд, а там – французы. Торсона ранили, он все равно командует, следит, чтобы воду начерпать успели. Последним на катер сел, когда враг почти догнал. Вот так моряки воюют!