Экипаж. Площадь. Флейта

Позвал отец – пора ехать. И тут, к удивлению Деньки, Розетта прыгнула в пролетку. Синьору Джованни что-то по-итальянски сказала, потом – Деньке:

– Хочу твой Экипаж увидеть.

Денька объяснил, что кораблей на Екатерининском канале нет, но разве переубедишь?

* * *

Пока ехали, Розетта все болтала, что обязательно возьмет Деньку на оперу [8].

– Уже здесь? – удивилась она. – Я не знала, что Экипаж так близко от театра.

У ворот кроме дежурного опять был баталёр Иваныч. Увидел Деньку, рассмеялся.

– Пирожки искал? Вот они какие? Тальянские апельсинки. Вкусные-то, не хуже Машиных пирожков. А вот и сама тальянка. Что же ты, Дениска, перед Машей не стыдно? Тринадцатый год парню, а уже вторая барышня!

Денька слегка смутился. Иваныч пригляделся, добавил без смеха:

– А вот нос корабля – с повреждением. Как же тебя, Дениска, угораздило? Говорил же про смотр! Увидит тебя высокое начальство, пойдет молва: в Экипаже рукоприкладствуют.

Смущенный Денька замер. Вот откуда такой почёт Иванычу. Через грим синяк увидел.

– Прощайся с тальянкой до новой встречи. Я два пирожка возьму, остальными ребят угостишь.

Денька попрощался с Розеттой и, насвистывая, устремился в казарму, представляя, как расскажет Петрушке, Федьке и другим ребятам, музыкантам и юнгам, про синяк и пирожки-апельсинки.

Глава 2

Корабли на мостовой

7 ноября 1824 года

Ночью Денька проснулся от пушечной пальбы.

– Петропавловка бахает, – пояснил барабанщик Петруша, хотя Денька и сам знал, с чего началась холостая стрельба, – потоп ждут.

– Не потоп, а вода поднимется, – зевая, ответил Денька, – такое в Питере почти каждую осень.

Сам же порадовался. Вода поднимется, Царицын луг – Марсово поле зальет, значит, большой смотр отложится. А там и синяк сойдет.

Улыбнулся и задремал.

Поутру о высокой воде говорили все. Рядовые и фельдфебели делились новостями, услышанными от офицеров:

– Из Кронштадта передали – такого низкого давления прежде не бывало. Значит, и потоп будет невиданным.

– Над Адмиралтейством и Петропавловкой красные флаги – опасность.

– Капитан Габаев вчера командира просил, чтобы тот велел в Адмиралтействе шлюпки оснастить – они на зиму убраны.

– Так у нас же свои, в канале.

– Четыре на Экипаж – учиться вёслам. На большой потоп четырех лодок не хватит.

Говорили тревожно и тихо. Не начальства боялись, а будто громкая речь могла разозлить воду в Неве и каналах.

Все учения отменили. Деньке бы обрадоваться – не попадется на глаза командиру Экипажа с синяком. Но общая напряженность охватила и его. Не болтал с друзьями, а поглядывал на канал из полуоткрытых ворот или сидел с флейтой на подоконнике – оттуда еще видней.

* * *

Наводнение началось около полудня. Вода не просто перелилась через набережную, а будто выскочила из Екатерининского канала и пустилась затоплять окрестные улицы. Зеваки, гулявшие по берегу, разлетелись, как воробьи от кошки.

Денька понял сразу – это не обычный подъем, когда волны перехлестывают гранит или глиняный берег. Происходит нечто небывалое [9].

Спустился в уже подтопленный двор. Скоро из Зимнего дворца явился царский адъютант-посыльный с приказом:

– Морской батальон – в Адмиралтейство! Людей спасать и найти генерала Бенкендорфа!

– Он же кавалерист, его на суше искать надо, – удивился капитан Габаев. – Эй, а ты куда?

Эти слова относились к Деньке. Но как расслышать при таком ветре? И как устоять, когда почти весь Экипаж кинулся к Адмиралтейству. Ноги сами вынесли на улицу.

Вода заливала равномерно и мощно. Не пробежали и полпути, как уже была по колено. Так это взрослым матросам, а Деньке – выше пояса. Он оступился, упал, правда, успел поднять руку с флейтой – не намочил. Вскочил, отфыркался. Испугался и чуть не рассмеялся одновременно – по такой воде проще плыть. Только холодно, брр…

– Малого на плечи!

Деньку подхватили, и он оказался на шее Бурмаги, не просто выше, а выше-выше всех.

Было мокро и зябко, зато не страшно. И Денька начал бодрить товарищей. Не строевой, маршевой музыкой – какой марш, когда волны уже по пояс взрослым, а особо запомнившейся тарантеллой и камаринской. Не видел – чувствовал, как улыбаются матросы, как становится сильней и надежней их шаг по невидимой мостовой.

Чтоб не пугаться волн на улицах, поглядывал вверх. Неслись облака, иной раз просвечивало солнце. И ни капли сверху – вся вода только внизу.

А вот и Адмиралтейство, затопленное, как и окрестности. Еще издали слышны команды, ругань, даже крики отчаяния.

– Шлюпки в доках. Не отвязать!

– Саблей узел руби! Мне дай, сам разделаю!

– Вёсла, вёсла где?!

– Говорю же – в пакгаузе, и паруса там. Ключа нет, ломай дверь!

Денька растерялся среди такой невиданной суматохи. Пока Бурмага по приказу лейтенанта Плещеева выбивал дверь, заскочил на какую-то пристройку. Вокруг суета, шлюпки не спустить, а если и спустишь, то как вывести – затопленный двор забит бревнами и досками, принесенными волнами с верфи…

– День! Дениска!

Рядом был приятель – юнга Мишка.

– День, страсть-то какая! Исаакиевский мост[10] разрушился! Барки от Академии художников понесло, они врезались в плашкоуты, разбили. Лошади, телеги, кареты – в воду!

Мишкин рассказ прервал крик:

– Гребцов в шлюпке не хватает! Денька, куда?!

Одну лодку все же удалось спустить. Туда и прыгнул Денька.

И ничего уже не поделать. Шлюпку стремительно понесло от Адмиралтейства.

Сразу же Денька понял, почему на него ругались и не пускали в лодку. Схватил весло, попытался грести… На спокойной воде, да если рядом команда таких же детишек, может, и управился бы. А сейчас каждый гребец должен как в оркестре играть. Ему, Деньке, не попасть в эту музыку.

– Оставь весло! – распорядился лейтенант Плещеев. – Дуй громче ветра!

Легко сказать – «громче». Здесь, на большой воде, ветер разрезвился и заглушил бы, пожалуй, горн.

Денька огляделся, чуть не зажмурился, не задохнулся от ужаса. Когда бежали по улице и вода – по пояс, все же рядом высились каменные дома. Если совсем мостовой не будет под ногами, можно барахтаться, дотянуться до крыльца или окна, до чего-то твердого, стоящего на земле.

Сейчас шлюпка стала щепкой в мутном водовороте. Ее вынесло в Большую Неву, а та превратилась в море. Где берега? Видны Адмиралтейство, Академия на другом берегу, вдали – Зимний дворец, другие здание. Все это – островки. Между ними и Денькой – высокие волны.

И самое страшное – Нева теперь течет от моря, будто решила в Ладогу вернуться. Может, не одна река двинулась вспять, может, и Финский залив, и Балтика рвутся за ней следом, чтобы затопить Питер и всю остальную сушь. Недаром мореходы кругосветных плаваний говорили, что океан – больше твердой земли. Всю ее покрыть воды хватит, как при Всемирном потопе…

– Дениска, чего не свистишь?

Денька оглянулся и устыдился. Вспомнил рассказы Бестужева-старшего, Торсона, Вишневского и других, как они штормовали в морях, у мыса Горн, у скал Русской Америки. Пусть и корабли у них были, не шлюпки, но волны – с дом высотой. И надежной земли не видно, не спастись, если море победит.

Налетел особо сильный порыв, обрызгал Деньку. Тот закусил губу, поднес флейту:

– Ужо тебе, ветер! Я тебя передую!

И засвистел. Подбирал мелодии знакомые, простые, привычные. И строевые марши, и песни. Старался – губ и груди не жалел. Если что удавалось – повторял. За час «Ах вы, сени, мои сени…» трижды сыграл.

Боялся, конечно. И не только за себя. Например, за Розетту – ведь ее дом на самом берегу Фонтанки, а этажа – два. За Лаврушу. За Машу – меньше. Она все же в Литейной части, там настолько не зальет, к тому же трехэтажный особняк.

Боялся за других, за себя – чего грех таить, дрожал от холода. И играл на флейте.

Шлюпку качало без пощады, а все равно то ли ветер приутих, то ли волны уменьшились, и уже не так страшно стало. Даже смог без боязни поглядывать по сторонам. Над далеким Адмиралтейством реял уже не красный, а белый флаг, означавший наивысшую степень опасности. На балконе Зимнего дворца стоял человек, глядевший на затопленный город, – верно, царь. Но что и он сейчас сделает…

– Не боись, ребята, с Денькой-флейтщиком не потопнем! – весело крикнул матрос таким тоном, что сразу видно – он сам не без труда преодолел боязнь.

Денька – в смех. Вспомнил, как при нем байку рассказывали о древних временах, как плыл римский царь – Цезарь через озеро в бурю и говорил лодочнику: «Не бойся, самого Цезаря везешь с его удачей». И правда удачный, с тех пор всех царей кесарями зовут.

Выходит, Денька вроде кесаря.

Рассмеялся, чуть флейту не выронил. И еще резче да громче задудел.

Краем глаза наблюдал, как матросы спасают людей. Волна прибила обломок пролетки, с уцепившимся извозчиком. Вот сосновое бревно и бедолага на нем – еле оторвали. Забор, принесенный волной с берега, – старуха с внучкой. Бабке повезло – соскользнула в воду, когда до плота оставалось два гребка. Успели ухватить, втащить в лодку. Она, конечно, не Ноев ковчег, но места хватит и внучке, и вцепившейся в нее кошке.

А через пару минут пришлось спасаться самим. Невская волна тащила двухмачтовый корабль. Он плыл легко и быстро, как доска. Вот уже рядом, вот лодку накрыла тень. Денька отчаянно свистел тревогу, матросы налегли на весла, будто хотели поднять шлюпку в небо. Мелькнул поломанный борт, свисавший с него парус, что-то скрежетнуло – и судно понесло своим путем, ведомым только ураганному ветру и волне.

– Ваше благородие, люди изнемогли, три весла поломаны, – услышал Денька.

– К берегу, – распорядился лейтенант Плещеев.

– К какому?

– К ближайшему. – Посмотрел на усталую команду, добавил: – К какому вынесет.

* * *

Вынесло далеко, к Сампсониевскому мосту, что соединяет Петербургскую сторону с Выборгской. Сам наплавной мост тоже, конечно, снесло.

– Не причал ищем, а дом, чтоб ошвартоваться, – грустно пошутил один из моряков.

К дому и прибило, а ошвартовались – привязали шлюпку к балкончику на втором этаже. Окно – выбито. Тут же качалась еще одна лодка, верно тоже принесенная невской волной.

Уже темнело, а внутри – совсем темно. Матросик перелез на балкон, сунулся в комнату. Сперва выругался, потом рассмеялся. Вернулся к товарищам.

– Ваше благородие, разрешите помочь. И ты, малый, за руку хватайся.

Не прошло и минуты, как Денька был в темной комнате. Под ногами хлюпала вода – по щиколотку. Еще вчера было бы обидно, а сегодня, после воды по пояс, смешно. Неужто это рассмешило матроса Пантюшку?

Что это?!

– Ой! – не удержался Денька, ткнувшись рукой во что-то мягкое и теплое. И услышал:

«Ии-гго-го-о!»

– Коня на второй этаж завести успели, – пояснил лейтенант Плещеев.

И действительно, в полумраке Денька разглядел двух лошадок. Животные поглядывали тревожно и недовольно.

– Радуйтесь, что не утопли, – пробурчал с укоризной Денька и потрепал густую гриву.

– Пошли представляться хозяевам, – сказал Плещеев.

Хозяева нашлись на третьем этаже. Кроме них в большой гостиной сидели незваные, верней, вынужденные гости в нательном белье. Их флотские мундиры сушились на стульях у печки, натопленной так жарко, что Деньку сразу пробрал приятный озноб.

– Вот ты где, брат Пётр! – воскликнул Плещеев.

И Денька узнал в одном из моряков мичмана Петра Беляева. С утра его в Экипаже не было – дежурил во дворце.

Беляев пожал руку другу. И тотчас переглянулся, подмигнул:

– Значит, и вас сюда вынесло? Мы уже полчаса греемся, сил нет. А распоряжаюсь тут не я…

И указал на господина средних лет, сидевшего в кресле и протянувшего ноги к открытой печке. Как и у всех, его мундир сушился, но на отдельной вешалке.

Незнакомец обернулся, улыбнулся.

– С музыкой приплыли? Я, когда расслышал, удивился: чего ветер так мелодично воет? Ты дудел?

– Так точно, ваше благородие! – четко сказал Денька.

На лице собеседника появилось секундное недоумение, но он перевел взгляд на отдельно висевший мундир в темном углу и понимающе улыбнулся.

Лейтенант Плещеев сказал непривычно официально:

– Флейтщик Денис Зябликов, извольте не посрамить Экипаж.

Денька пригляделся к густым генеральским эполетам. Какое счастье, что генерал благодушен, встретились в день потопа, а не на улице.

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

– Его высокопревосходительство, командир Первой кавалерийской гвардейской дивизии генерал-лейтенант Александр Бенкендорф, – шепнул лейтенант Беляев.

Денька замер. Про Бенкендорфа знал, что генерал в службе крут и даже беспощаден. Когда гвардейский Семёновский полк возмутился, Бенкендорф был начальником штаба гвардейского корпуса и постарался, чтоб солдат не выслушали, а отправили в Петропавловскую крепость [11].

– Ваше высокопревосходительство, позвольте обратиться с вопросом? – взволновано спросил Денька и, услышав «да», спросил: – Вы сюда на коне приска… приплыли?

Бенкендорф изумленно взглянул на него, а потом так закачался, что чуть не задрожала печная дверца.

– Так ты коня на втором этаже углядел? – дрожа от смеха, спросил он. – Нет, это хозяева умудрились затащить, когда потоп начался. Там еще и корова стоит, ты не рассмотрел. Нет, братец, я, как и ты, – на шлюпке. Во дворце дежурил, царь увидел, что люди утопают, велел не мешкать, спасать. Я по Иорданской лестнице[12] чуть не кубарем, поторопил немножко. Напомнил морякам-гвардейцам, что на них государь смотрит.

Мичман Беляев смущенно опустил голову.

– Не тушуйся, мичман, – ободрил его Бенкендорф, – с кем не бывало на первом поле брани, когда в тебя все ядра и пули летят. Чуток сробел, да потом отважился, а я ведь и таких видал, что от первого залпа – бегом. Дюжину душ людских спасли, мичман Беляев.

Юный мичман слегка порозовел от комплимента.

– А в лодке мне, между прочим, еще как плавать приходилось. Вот однажды, в Сибири… Постой-ка, братец, это что же у тебя за красота? Кто же нынче в Экипаже такие славные печати ставит?

Денька не сразу понял, что братец – он, а печать – синяк, наследство драки на Сенной.

Наконец кто-то из командования его заметил. Впрочем, хорошего мало – лейтенант Плещеев смотрит с укором. Оробеть сейчас – пойдет молва про Экипаж: мол, там унтеры, если не офицеры, солдат мордуют, даже самых малых.

– Ваше высокопревосходительство, дозвольте ответить? – сказал Денька и, увидев кивок, отрапортовал, вытянувшись в струнку: – Сей знак на лице получен вне Экипажа, в час вольной прогулки, в момент пресечения общественного злодеяния.

– Злодеяние-то пресек и сколько лет злодею было? – с усмешкой спросил Бенкендорф.

– Пресек, а злодей на пару годков постарше, – ответствовал Денька с той же серьезностью, на грани дурашливости.

– Но ты, но ты-то ему знак поставил? – азартно спросил Бенкендорф.

– Только прощально, по тылам, – смущенно ответил Денька.

После чего произошло неожиданное: генерал-лейтенант вскочил, выставил кулак к Денькиному лицу. На миг подумалось: хочет наказать за драки вне службы. Но тут же понял по приютскому опыту – хотел бы ударить, то уже врезал бы.

Поэтому Денька уклонился и еще раз увернулся, когда генерал ударил уже резче. И сам коснулся кулаком генеральского плеча – не в нос же бить.

– Молодец! Умеешь на кулачках! – весело сказал Бенкендорф, возвращаясь в кресло с легким кряхтением. – А я знаешь как в твои годы на кулачках… Учился в городе Байроте, в пансионе. У меня своя армия была, дрались и всех одолевали. Как думаешь, как моя армия называлась?

Денька пожал плечами: еще не понимал, гордиться ему, что чуть не подрался с генералом, или нет.

– Русская армия. Я-то хоть и немец, а подданный российского государя. Потому и армия – русская. Всем говорил: с нами, русской армией, медвежья сила. Побеждали всех, и в пансионе, и уличных сорванцов, вроде тех, кто тебя отметил. Конечно, после каждой победы – взыскания, а с меня, фельдмаршала, с первого. Сам же знаешь, какое детство без драк и взысканий?

– Не бывает, – чуть грустно ответил Денька. Взыскания, будь его воля, он отменил бы. Разве драк недостаточно?

– Чего только не бывало… Погодите-ка, ребята, кто уже согрелся, пустите новеньких ближе к огню. Раздевайтесь, сушитесь, хозяйка самовар греет. Так вот, первая дуэль у меня, настоящая, на саблях, еще до четырнадцати лет вышла…

И Бенкендорф пустился рассказывать о своих приключениях. О том, как был командирован царем исследовать восточные рубежи империи, о том, как, задержавшись в Тобольске, решил доплыть до Ледовитого океана, по Иртышу и Оби, в компании нескольких спутников, как добрался до мест, где солнце в июле не заходит даже на минуту, и повернул обратно. О Кяхте – городе на границе с Китаем, о том, как пировал с китайскими чиновниками и блуждал по степям.

Когда говорил о музыке кочевников, пытался имитировать то ли дудку, то ли варган [13]. Денька подыграл.

– Ну-ка, еще раз, послушай меня. Теперь ты флейтой подхватывай. Молодец!

Лейтенант и мичман еле сдерживали смех, глядя, как командир гвардейской дивизии изображает губами варган.

А Денька и не пытался смеяться. Он чувствовал – произошло что-то важное. Генерал Бенкендорф исчез, он опять стал молодым офицером, пустившимся в путь пустынной рекой и заснеженной степью. Не оттого ли так легко подхватывался его музыкальный насвист, будто Денька рядом с ним, ночует в рваном шатре, пьет воду из одного бурдюка и слышит у костра степной варган.

Наконец вскипел самовар. Бенкендорф хотел сам подлить в Денькину кружку из бутылки.

– Не надо, ваше высокопревосходительство.

– Называй меня Александр Христофорыч, пока мундиры сохнут. Выпей, Денис, согрейся.

– У меня зарок – хмельное не пить, – смущенно ответил Денька.

– В такие годы и зарок? Ну и правильно. Хозяюшка, подлей ему кипятка, да сахара побольше – это тоже греет. Хлебнем – и дальше: я рассказываю, ты подсвистываешь.

Так и продолжали – Бенкендорф про свои походы и битвы, а Денька – то греческие танцы, то «Турецкий марш» Моцарта, то старинную французскую песню про маршала Тюренна. А как дошли до поздних месяцев 1813 года, когда Бенкендорф с малым отрядом освобождал Голландию от Наполеона, вспомнил музыку про графа Эгмонта и стал наигрывать.

– И это знаешь? А о ком эта мелодия? – спросил Бенкендорф с внезапным интересом. Будто прежде по руке гладил, а тут цепко за руку схватил.

– Про голландского вельможу, который восстал против испанского короля и был за это казнен, – ответил Денька.

Бенкендорф внимательно взглянул на него, будто что-то хотел спросить. Потом рассмеялся:

– Помню этот сюжет. В том же Байроте, в пансионе, гуляем с другом Францем, едим брецели, у него синяк под левым глазом, у меня под правым. И спорим о голландских бунтовщиках. Он мне всё книги подсовывал – Шиллера про дона Карлоса, Гёте – про Эгмонта. Мне история интересна была – французы тогда в Нидерландах воевали. Якобы свободу принесли голландцам. Тогда и не думал, что буду через двадцать лет их от той свободы освобождать [14]. «Марсельезу» [15], кстати, не знаешь, часом? И хорошо.

Денька слышал и мотив «Марсельезы» и сыграл бы без труда. Но по напряженному взгляду лейтенанта Плещеева сообразил, что лучше не знать.

Напился горячего сладкого чая, и потянуло в сон. Пару раз не закончил мелодию, Бенкендорф его толкнул, потом сказал:

– Поспи, малый, уморился.

Денька поблагодарил, спрятал флейту в чехол, задремал. Доносились интересные взрослые беседы Бенкендорфа и Плещеева – о причинах бедствия, о том, как Бенкендорф предлагал государю создать в России особую жандармскую службу: «А то сейчас жандармы имеют право лишь дезертиров ловить, а им надо дать право требовать отчета от любого ведомства». Плещеев то соглашался, то возражал. Когда заспорились, перешли на французский, отчего Денька задремал окончательно.

Потому его растолкали.

– Пока, братец, – сказал Бенкендорф, – мои моряки согрелись, шлюпку отвязывают. Вода сходит, кого могли спасти – спасли. Я бы тебя перевел в свою кавалерию…

Денька мгновенно проснулся, взглянул в отчаянии, едва губу не закусил.

– Да вижу, тебе твой Экипаж по нраву. Служи, где любо. Лейтенант Плещеев, ты ему командир? Запрети на кулачках драться: еще повредит руку и голову. Нельзя такой талант губить.

Денька выдохнул, улыбнулся. Бенкендорф отошел, чтобы надеть высохший мундир возле зеркала.

– Александр Христофорович в крепкой дружбе с Николаем Палычем, – тихо заметил лейтенант Плещеев.

– Слышал, – еще тише ответил мичман Пётр Беляев. – К чему это?

– Морякам надобно знать все рифы и отмели. Прощай, брат Пётр, до встречи в Экипаже. Ох, как бы не намокли мои книжки. Ладно, чего о книгах горевать среди вселенского потопа?

* * *

Уже настала ночь – самая глухая и печальная из питерских ночей на памяти Деньки. Не горят фонари, не слышны песни вечерних гуляк. Если бы не редкие крики, а иногда и рыдания, будто все живое водой смыло.

Нева возвращалась в берега так же быстро, как и затопляла город. Пришлось поторопиться, отвязывая шлюпку, чтобы не упала на мостовую со второго этажа.

Денька ежился на ветру, трудился со всеми. Наконец шлюпку спустили и повели по мелководью к Неве.

– Господи, это что?

Денька поднял голову и замер перед громадой, перегородившей улицу. Среди бревен, ворот, телег, полицейских будок возвышался торговый океанский парусник. С его бушприта можно было бы без труда перескочить на крышу ближайшего трехэтажного дома. Только на такое озорство и сил нет.

– Запомни, Денис, этот день. Вряд ли что-то страшнее на твоем веку в Питере случится, – сказал лейтенант Плещеев.

И Денька согласно кивнул.

Глава 3

Таинственный календарь

Декабрь 1824 – январь 1825 года

Конец 1824 года выдался в Санкт-Петербурге деятельным и печальным. Деятельным – власти и жители торопились управиться с последствиями беды до больших морозов. А печальным – горевали о погибших. Пусть по подсчетам полиции утонуло полтысячи человек, гораздо больше исчезло: Нева унесла в Финский залив.

Река не щадила ни живых, ни мертвых. Гробы находили в лесах, за три версты от кладбища. А уж какие страсти были на самых низких территориях, затопленных еще до того, как вода перехлестнула гранитные набережные центра… Домишки на западной оконечности Васильевского острова и островах поменьше сносило безвозвратно.

Тут еще и крутая перемена погоды. Уже на другой день ударил мороз, превратил в ледники затопленные подвалы и погреба, лишил людей заготовленной на зиму снеди.

У гвардейских полков, и, конечно, Экипажа, не было времени горевать – трудились. Немало дел нашлось в самом Адмиралтействе и на окрестных улицах. Пришлось разбирать завалы из бревен, досок, телег, снесенных крыш и будок. То и дело попадались баркасы, баржи, большие корабли.

На мостовых осталось даже чудо-судно – пароход, изготовленный на заводе Берда. Гвардейцы Экипажа, особенно те, кто не часто бывали на Неве, с удивлением разглядывали огромное колесо на борту, неужто эта махина судно движет? Денька тоже любопытствовал – пароходы видел лишь издали. Во время отдыха залез на накренившуюся палубу, пробрался в машинное отделение, согласился с Бестужевым и Торсоном, убеждавшим моряков, что никакой чудесной силы там нет, а трудится паровая машина.

Кстати, Торсон однажды тоже осмотрел еще не разобранный пароход – побило о каменные стены так, что не восстановить. Сказал мичману Петру Беляеву:

– Вот и доказательство ненадежности колеса. Был бы водометный или винтовой движитель, устоял бы на волне и ветре. А так, с такими боковыми лопастями, надежен лишь на озерах и спокойных реках [16].

Денька честно пытался трудиться со всеми. Но куда он без флейты? И матросы то и дело просили начальство:

– Дозвольте Дениске нам сыграть – от его дудки работа веселей.

Начальство дозволяло, Денька играл. Однажды было придрался генерал-губернатор Милорадович, объезжавший столичные улицы. Но лейтенант Плещеев рассказал о Денькиных талантах, попросил разрешения – пусть исполнит, подмигнул – не подведи Экипаж.

Когда еще Денька подводил?

Набрал воздуха, забыл весь мир на секунду, зато вспомнил марш, под который ходит Измайловский полк, откуда Милорадович. Сыграл. И, без перерыва, веселый малороссийский танец – знал, что славный генерал родом из-под Полтавы.

Милорадович улыбался, потом не сдержался, в пляс пустился, чуть не поскользнулся на обледенелой мостовой.