Последний Контакт

Флюкс, стараясь не выглядеть смешным, налил тёплый напиток. Пахло чем-то травяным и немного смолистым — но запахи тут же упёрлись в то, что он ещё не привык доверять носу. Он только отметил, что пар поднимался мягко, а не резал горло.

Кулуп смотрел на чашу так, будто в ней мог быть протокол биобезопасности в жидком виде.

— Если это яд, — сказал он хрипло, — то он хотя бы… горячий.

Маленькая няшка, конечно, не поняла слов, но явно поняла тон: она подбежала к нему, ткнула лапой в чашу, потом в себя — и демонстративно сделала “глоток” из пустоты, как актёр в школьном спектакле. Потом ещё раз. Потом гордо выпрямилась.

Кулуп сдался и сделал маленький глоток.

Потом ещё один.

Он перестал кашлять на вдохе. Чих, который уже подступал, вдруг не дошёл до конца и рассыпался где-то в горле, как будто ему передумали выдавать команду.

Кулуп моргнул.

— О… — сказал он неожиданно нормальным голосом и попробовал вдохнуть глубже.

Никакой новой серии не последовало.

Астра, заметив это, тихо улыбнулась. Флюкс посмотрел на Кулупа так, как смотрят на прибор, который вдруг показал “норма”.

Маленькая няшка радостно зачирикала и тут же переключилась на следующую задачу: стала таскать к ним что-то вроде мягких лепёшек или ломтиков — тёплых, аккуратно сложенных, и всё время подсовывала их то Флюксу, то Астре, то снова Кулупу, как официант, который боится, что гости уйдут голодными.

Две взрослые няшки пили своё и иногда посматривали на людей — спокойно, удовлетворённо, будто всё шло ровно так, как должно идти: гости пришли, гостей надо согреть, гостям надо дать правильный напиток, чтобы они перестали шуметь своими лёгкими.

Кулуп сделал ещё один глоток и впервые за всё время выдохнул без паники.

— Ладно, — сказал он тихо, глядя в чашу. — Это… работает.

Маленькая няшка резво запрыгнула на колени к Астре и снова свернулась клубком. Взгляд уже не прятала а смотрела в глаза Астре очень по-человечески с выражением “ну вот, я же говорила”.

Астра сияла от счастья. Флюкс и Кулуп тоже сидели розовые довольные

В домике стало по-домашнему тесно: печка дышала ровно, самовар тихо “жил” своим теплом, фонтанчик в корыте шуршал — тоже часть чаепития, не для красоты, а чтобы у комнаты был свой звук.

Астра провела пальцами за ушами няшки, уютно свернувшейся клубком у неё на коленях, и вдруг сказала самым будничным тоном:

— Маленькая няшка бегает по ветвям совсем как большая белочка.

Флюкс и Кулуп одновременно сделали одно и то же движение: как будто кто-то щёлкнул выключателем. Они резко втянули воздух, сжали челюсти и уставились в пол с видом людей, которые сейчас ни за что не засмеются.

И именно поэтому, конечно, начали.

Сначала — тихо, почти незаметно: плечи дрогнули, у Флюкса в уголках глаз выступили слёзы, Кулуп закрыл рот ладонью так, будто пытается удержать внутри что-то опасное и жидкое. Потом их обоих накрыло второй волной: они давились хохотом без звука — только судорожно дёргались, краснели и отчаянно делали вид, что им просто стало плохо.

Астра посмотрела на них внимательно, потом снова на маленькую няшку, которая сидела как ни в чём не бывало, и спокойно отметила:

— Вы, кажется, оба пьяные.

Флюкс попытался кивнуть “нет”, но кивок вышел как “да”, и от этого он едва не сполз со скамейки.

Маленькая няшка вдруг начала издавать ровное, чистое, абсолютно кошачье урчание: не свист, не песню, а именно низкое рокочущее “р-р-р”, будто у неё внутри моторчик.

Флюкс и Кулуп переглянулись. Переглядка была короткая, отчаянная и совершенно бессмысленная — и этого хватило, чтобы оба сорвались окончательно.

Они слезли со скамейки и буквально забились в угол — не потому что боялись, а потому что стыдно. Лежали там на полу, согнувшись, с плотно закрытым ртом, обливаясь слезами и дрожа всем телом так, будто их трясёт ознобом.

Две взрослые няшки сразу поднялись. Им явно показалось, что гости теряют сознание: они подошли ближе и начали махать хвостами у лиц — широко, аккуратно, как веерами. Хвосты шли мягко, ритмично, с той самой заботой: “сейчас вам полегчает”.

Флюкс в этот момент издал звук, который мог бы быть “спасибо”, но вышло “кх-кх-кх”, и опять согнулся пополам. Кулуп попытался отползти ещё глубже в угол, но угол закончился, и ему оставалось только дрожать и давиться дальше.

Астра, не прекращая гладить маленькую няшку за ушами, сказала спокойно:

— Никогда не думала, что пионеры космоса умрут от хохота при первом контакте человечества с внеземным разумом.

Флюкс и Кулуп дёрнулись так, будто их ударили током. Это было уже не смешно, это было слишком точно, и поэтому — конечно — ещё смешнее.

Взрослые няшки переглянулись, приняли решение — и перешли к тяжёлой артиллерии: одна подошла к бассейну, набрала воды в рот из фонтанчика и аккуратно прыснула на одного землянина. Вторая сделала то же самое на другого.

Кулуп вздрогнул, открыл рот — вдохнуть, возмутиться, попросить “пожалуйста, не надо” — и вместо этого выдал новый приступ беззвучного смеха, уже мокрый.

Астра только вздохнула, как старшая воспитательница, которой досталась самая странная группа.

Маленькая няшка довольно урчала.

А где-то совсем недавно Астра говорила планшету: “веди нас, самый полезный член экспедиции”, — и это, пожалуй, был единственный член экспедиции, который сейчас выглядел профессионально.

Флюкс первым пришёл в себя — в том смысле, что сумел перестать дрожать от смеха и хотя бы нормально дышать.

— Астра, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Ты у нас сегодня единственная… рабочая. Возьми управление на себя.

Астра кивнула так буднично, будто ей каждый день выдают командование экспедицией в чужом лесу. Уснувшая у неё на коленях маленькая няшка снова заурчала.

По просьбе Астры планшет выдал короткую инструкцию, и они вышли наружу к ближайшему шкафу-компьютеру у линии — тому самому, который принимал свист как заявку. Астра открыла шкаф и поднесла планшет к круглому монитору.

Планшет просвистел коротко, ровно.

Шкаф ответил так же коротко.

Через минуту из-за поворота пришла тележка — и не одна. Сцепка из двух вагончиков.

Астра сразу поняла зачем: Флюкс и Кулуп к этому моменту были никакие, и любой новый повод мог снова превратить их в судороги. Она без обсуждений пересадила их в задний вагон.

— Чтобы не пугать мою Белочку, — сказала она вслух, и сама же тут же добавила, уже шёпотом: — Простите.

Флюкс зажал рот ладонью и уткнулся лбом в колени. Кулуп только кивнул, как человек, который уже согласен на любой режим, лишь бы не умереть при людях.

Тележка тронулась.

Лес-город снова пошёл полосами: настил, стволы, пустые промежутки, редкие домики у корней, переходы высоко в кронах. Впереди, за деревянными дверцами в стенке вагона, пряталась карта с меткой — но сейчас никто не тянулся её открывать. Все были заняты простым делом: ехать и не превращаться в фарс.

Когда показался купол родного здания в зоопарк-сити, их уже встречали. Няшка-служительница коротко пересвистнулась с маленькой — быстро, деловито, как приняли-передали, — и жестом показала внутрь.

За дверью была старая знакомая барокамера.

Процедура — люк, пауза, шипение, второй люк — вернула их в “гостевое” помещение так же холодно и правильно, как любая техника возвращает человека в границы.

Флюкс и Кулуп буквально свалились — не драматично, а как падают вахтенные после смены: куда дотянулся, там и конец. Астра успела только завернуться в одеяло, и маленькая няшка, не стесняясь, свернулась клубочком сверху. Астра погладила её за ушами — и через минуту уже спала.

Потом был долгий сон.

Когда Флюкс проснулся, в комнате всё ещё держалась тишина после. Кулуп спал, вытянув руку так, будто до сих пор пытается закрыть себе рот. Астра лежала на боку, и маленькая няшка спала на ней, как на подушке.

Флюкс поднялся осторожно, чтобы не разбудить никого, взял планшет и подошёл к шкафу с компьютером.

За деревянными дверцами был круглый экран и массивные кнопки — как будто земной осциллограф с увеличенным дисплеем и клавиатурой печатной машинки XIX века.

— Стимпанк, — заметил уже серьёзно Флюкс.

В стерильном воздухе былые смешки вспоминались как пьяное состояние.

Флюкс спросил у планшета, где тот думает здесь порты для него. Планшет объяснил

— и Флюкс положил его туда.

— Спроси у своего брата по искусственному разуму, что стало с теми, кто прилетал сюда раньше. И почему у нас в космосе от них остались одни руины.

Планшет помолчал секунду, будто выбирал слова без лишних эмоций.

— Запрос сформирован, — сказал он. — Ожидайте ответа.

Планшет молчал долго — не пауза “для драматургии”, а то самое честное ожидание, когда где-то по ту сторону экрана что-то считает и сверяет.

Потом он сказал своим сухим голосом:

— Ответ получен. Формулировка: вероятностная модель.

Флюкс не сел — он уже сидел. Просто чуть подался вперёд, как будто так лучше слышно.

— По их данным, — продолжил планшет, — ваш тип цивилизации действует как рассеивающая система. Вы разбрасываете “споры” по космосу в виде кораблей и станций. И, как правило, прекращаете существование через срок порядка того, который проходит от зарождения цивилизации до выхода в межпланетную фазу.

Планшет сделал крошечную паузу, как будто ставил запятую.

— Для вашей Земли в качестве отсчёта они приводят ранние государственные эпохи. Условно: от первых устойчивых царств до межпланетной техники. И делают вывод: по космическим меркам это “скоро”. Возможна быстрая остановка в любой момент.

Кулуп, ещё с красными глазами после вчерашнего, мрачно кивнул:

— Знаем.

И добавил чуть тише, без бравады, почти как себе:

— Потому и строим станции где можем. Межпланетный век у нас начался не от радости, а от мысли, что всё может кончиться.

Флюкс ничего не сказал. Он смотрел на экран так, будто хотел увидеть в нём не слова, а цифры.

Астра, не открывая глаз, слегка подтянула к себе Белочку — та спала на её плече тёплым клубком и изредка урчала, как моторчик на холостых.

Флюкс всё же спросил:

— Причины. Почему именно умирают? Что с остальными было?

Планшет ответил сразу, будто это место в тексте было помечено заранее:

— Уточнение от их системы: причины в большинстве случаев неизвестны. Описания — предположения. Они сами отмечают, что перечень похож на ваши собственные сценарии из художественной литературы. Вы это знаете. Только надеетесь на лучшее.

И тут планшет, как ни в чём не бывало, сообщил:

— Мне снова объявили диафильм.

Экран на шкафу чуть посветлел. Чёрно-белый e-ink не вспыхнул — он просто начал медленно проявлять изображение, как старая фотография в растворе.

Первый кадр: зернистый, с царапинами по краю, словно снимали древней камерой. На фоне — что-то вроде ангара или пещеры; внизу подпись не буквами, а значками. В центре стояли двое: высокие, тонкие, в гладких оболочках, похожих на скафандры. Шлемы — почти шар, без видимых стыков. Лица не разобрать: вместо глаз — тёмные провалы, как на старых земных “фото НЛО”, где всё самое важное всегда чуть не в фокусе.

Кадр сменился неторопливо.

Второй: существо, совершенно “пульповое” на вид — широкая голова, длинные руки, странная поза, будто его поймали в движении. Но рядом — шкала, метки, какой-то измерительный уголок. Не рисунок “для детей”, а документ: кто-то фиксировал рост, пропорции, детали. Как будто это не монстр из книжки, а объект учёта.

Третий: группа разных форм рядом — и от этого стало неприятно ясно, что “прилетали” не одни. Там были крупные, там — маленькие, там — вообще не похожие на животное. У одного — что-то вроде каркаса вокруг тела, как внешняя рама; у другого — чёрная, ровная поверхность без деталей, как тень, которая почему-то попала в кадр.

Четвёртый: кусок корабля. Не панорама, а фрагмент — как снимают обломки. Рёбра, плита, шов. И рядом — тот же уголок со шкалой, те же метки. Сухая привычка измерять вселенную линейкой.

Пятый: уже почти смешной — на секунду всплыло ощущение “вот сейчас будет штамп из фантастики”: круглая комната, что-то вроде кресла, фигура с огромным шлемом. Но картинка была слишком спокойной и слишком “бытовой”: не поза для страха, а поза для работы. Как инженер в неудобном месте.

Флюкс сидел неподвижно. Кулуп тоже. Никто не смеялся. Даже не пытался.

Астра открыла глаза, посмотрела на экран одним долгим взглядом — и только тогда Белочка тихо заворочалась, подняла голову и тоже уставилась туда же, будто узнавая не лица, а сам ритм сменяющихся кадров.

Планшет продолжал своим ровным голосом:

— Пояснение от системы: это архивные свидетельства визитов. Качество — исходное. Комментарии — неполные.

Кадры шли дальше. Медленно. Терпеливо. Один за другим — как будто кто-то очень давно решил: если уж вы всё равно прилетите, то хотя бы посмотрите, **какие вы были не первые**.

— За такой фотоархив… — спохватился Кулуп и даже выпрямился, будто ему внезапно выдали кислород прямо в мозг. — Если бы мы его доставили на Землю, нам Нобелевскую дадут.

Он выхватил планшет и тут же начал им снимать круглый экран шкафа-компьютера — быстро, жадно, по-деловому: кадр, кадр, кадр. Как человек, который боится моргнуть и потерять эпоху.

Фотографии всё шли и шли.

Сменялись медленно, но без конца.

— Уточнение, — сказал планшет тем же ровным голосом, как будто речь шла о прогнозе погоды. — Архив охватывает порядка двух миллиардов лет. Запрета на фиксацию экрана мне не сообщали.

Кулуп не отрывался.

— Два… миллиарда… — да, я помню, выдохнул он, смакуя сам факт от восторга

Флюкс посмотрел на него искоса

— Ты не учёный и не писатель, — весело сказал он.

— Я круче, — шутливо-радостно ответил Кулуп, не прекращая снимать.

Кадры продолжали идти. Тёмные, светлые, зернистые, ровные. Иногда — лица, иногда — обломки, иногда — интерьер, иногда — просто фрагмент тела с масштабной меткой, иногда — группа, иногда — один. На некоторых были подписи значками. На некоторых — только пустая рамка и чёрная дата, которую никто из людей не мог прочесть, но которая всё равно выглядела как дата.

Они стояли так долго, что стояние стало обычным состоянием.

Астра тихо сказала, почти между делом, обращаясь вниз, к своему тёплому клубку:

— Кажется, у них появился телевизор.

Белочка перестала смотреть “телевизор" как перестают смотреть дети, когда взрослые слишком долго обсуждают скучное важное. Совершенно бесстыдно занялась тем же, чем когда-то астроном на высоком шкафу: быстро сбросила с себя свою простую вязаную одежду. Вытянулась - и принялась вылизываться, как кошка, но длинным языком по голой коже, тщательно и деловито.

Флюкс и Кулуп этого уже не замечали.

У них на круглом экране шёл сериал, которого хватило бы на месяцы вперёд, и Кулуп снимал его, не моргая, как будто боялся, что сейчас кто-то скажет: конец сообщения.

Сюрреализм материалов был ещё и в том, что экран был круглый и чёрно-белый, а цвет иногда накладывался поверх — мелкими шестиугольными зёрнами, ровно там, где нужно было подсветить что-то важное. Не заливкой, не привычным градиентом, а как будто кто-то рассыпал по кадру сотню крошечных цветных сот.

Планшет услужливо объяснил:

— Здесь два слоя отображения. Нижний — по типу вашей электронной бумаги, для чёрно-белой основы. Верхний — прозрачный светящийся слой, аналог вашей светодиодной матрицы, только с крупными шестигранными пикселями.

Он помолчал и добавил, будто это само собой разумеется:

— Основное назначение верхнего слоя — письменность для фасеточных глаз. Иногда используется для передачи цвета в сценах.

Сверху экрана шла строка из знаков: не буквы, а крупные шестигранные элементы разного размера, собранные из мелких сот. На каждом кадре узор был другой: где-то плотнее, где-то разреженнее, обычно с какими-то более статичными фрагментами.

— А… вот что это такое, — сказал Кулуп. — А я всё не мог понять.

Фотографии оставались чёрно-белыми, но цвет то и дело возникал в них отдельными островками: тонкой зеленью на листве, холодной синевой на металле, красноватым пятном на чьём-то скафандре или коже. И от этой экономии цвета кадры становились ещё страннее — как документы, в которых важное подчёркнуто не чернилами, а самой реальностью.

Кулуп довольно быстро понял, что стоять тут можно бесконечно, а его руки-ноги не вечны

Он всё ещё снимал: круглый экран, кадры, шестиугольные цветные зёрна, подписи-полосы из сот наверху. Лицо Кулупа было таким, будто он одновременно и счастлив, и не верит, что это не сон.

— Мне нужно… хоть что-то, — выдохнул он наконец, не отрываясь от экрана. — Сидеть. Или закрепить планшет.

Флюкс оглядел “гостевое” помещение, как человек, который уже изучил его наизусть. Тут действительно было странно пусто по земным меркам: пол, печка, шкафы, вертикальные элементы — всё рассчитано на тех, кто живёт вверх и вниз, а не только вправо-влево.

— Дай минуту, — сказал он.

Кулуп, пока Флюкс возился, спросил у планшета, почти с надеждой:

— А они не могут тебе архив закинуть? Ну… как нормальные цивилизованные существа.

Планшет ответил:

— Помнишь параметры их системы. Они передают такие объёмы через аналоговый канал. У их компьютера нет даже полной расшифровки подписей. Аналоговый сигнал идёт откуда-то по проводам: от специально заказанного транслятора — в аналого-цифровой преобразователь в мониторе.

Кулуп поморщился.

— Ну и ленивые же эти ваши няшки…

Флюкс вернулся с низкой скамейкой. За скамейкой он притащил целую груду подушек и одеял — всё, что нашлось из “горизонтального”.

— Зато древние, — задумчиво заметил он, ставя скамейку перед Кулупом. — Ничего больше тут нет. У них вся мебель вертикальная.

Кулуп облегчённо устроился — сначала на скамейку, потом на подушки, потом ещё подложил под локти одеяло, превращая всё это в аккуратное гнездо для съёмки.

— Вот. Вот теперь можно жить, — сказал он и снова поднял планшет, уже спокойнее. — Два миллиарда лет, говорите. Отлично. Я просто… посижу тут до пенсии.

Флюкс сел рядом на пол, прислонился спиной к стене и, глядя куда-то мимо экрана, сказал неожиданно тихо:

— Если они правы про споры… то очевидно почти все погибают.

Кулуп, не отрываясь от съёмки, ответил так же ровно:

— Наверняка.

Флюкс чуть покосился на Астру.

— Кстати, ты удивишься, но профессиональный контактёр у нас Астра. Её для этого готовили, а она всегда молчит.

Астра рассмеялась — коротко, без злости.

— Твоё «Ку» мне не переплюнуть никогда.

Кулуп кивнул, как будто признавал факт вслух для протокола:

— Надо признать: из-за каких-то своих качеств именно она и устанавливает основной контакт… после планшета, конечно.

— Планшет тоже мой, — заметила Астра спокойно. — И софт этот на нём не совсем уж случайно появился.

Кулуп приподнял брови, но промолчал: сейчас у него было занятие важнее любых признаний — он снимал историю.

Астра погладила Белочку за ушами. Та на секунду перестала вылизываться и низко заурчала, потом продолжила.

— Споры безусловно почти все погибают, — сказала Астра так же буднично, как раньше говорила про чай и воздух. — Это известно из биологии.

Кулуп наконец оторвал взгляд от экрана.

— То есть шансов у наших станций нет?

— Почти ноль, — сказала Астра.

Флюкс молчал. Ему не хотелось спорить со словом “ноль”, потому что спорить было нечем.

И тут планшет ожил сам, без вопроса — будто кто-то по ту сторону решил, что эта ветка разговора важнее, чем очередное лицо на архивном кадре.

— Уточнение. Я задавал их системе этот вопрос. Их оценка: наиболее вероятно, что большая часть цивилизаций всё же реплицируется на других планетах. Но репликация происходит с фатальной потерей технологий. Причина: неизвестна. Отмечено как повторяющееся наблюдение.

Кулуп медленно выдохнул.

— То есть… они выживают, но… как будто всё забывают?

Планшет ответил коротко:

— Формулировка близка.

Астра нахмурилась, пытаясь вытащить из памяти нужное слово.

— Кажется есть эффект… не помню как называется. Люди просто не могут воспроизвести на месте все технологии. Первое время на экзопланете могут одичать. У нас просто ещё не было таких заселений — из-за несовместимости биосфер.

Белочка спокойно продолжала умываться, как существо, которому не нужно ни сохранять технологии, ни помнить историю — достаточно просто быть тёплой и живой.

А экран всё перелистывал кадры.

…Астра нахмурилась, как будто лезла в полку с терминами, где всё подписано чужими руками.

— Есть такой эффект… его любят приводить антропологи. Когда группа маленькая и отрезана, сложные навыки начинают не накапливаться, а сыпаться — просто потому что некому “держать планку”, некому учить правильно, некому заметить, где ошибка стала нормой. Это даже называли “эффектом Тасмании”.

Она помолчала и, как всегда, сказала дальше без пафоса — как список неисправностей.

— А у колоний к этому добавляются свои сценарии. Самые скучные и самые убийственные.

— Цепочка производства. Ты можешь привезти компьютер, но не привезти “компьютерную цивилизацию”: чистые материалы, химические реагенты, контроль примесей, метрологию. Микросхемы и оптика — это не “железяки”, это длинная цепь и куча узких мест.

— База энергии. Можно долго жить на готовых аккумуляторах и реакторах, а потом у тебя остаются провода и воспоминания, потому что обслуживать и воспроизводить нечем. — Инструментальная лестница. Чтобы сделать точный станок, нужен менее точный станок, чтобы сделать его — ещё один… и если ты где-то провалился по ступеньке, ты не “повторяешь технологии”, ты прыгаешь в пустоту. — Потеря специалистов. Не “люди умерли”, а “умер один-единственный человек, который умел калибровать датчики / лечить сплав / вести процесс”. В большой цивилизации это один из тысяч. В колонии — это точка отказа. — Культурная деградация без катастроф. Никаких войн и метеоритов. Просто дети учатся у тех, кто умеет “чуть хуже”, и через несколько поколений сложное превращается в простой суррогат. Это как храповик: сложность держится, пока есть кому её удерживать.

— Материалы “не те”. Тут может не быть нужных руд, нужной чистоты, нужных полимеров, или всё есть, но добывать это без инфраструктуры невозможно. — Экология и быт. Колонисты начинают тратить силы не на “высокие технологии”, а на воду, еду, тепло, микробы, совместимость с местной химией. А дальше — приоритеты решают за них.

Кулуп тихо сглотнул.

— То есть… у наших станций нет шансов?

— Шансы есть, — сказала Астра. — Просто они не “на станцию”, а на непрерывность передачи. На размер группы. На связь. На то, что вы не останетесь одни и не начнёте экономить на знаниях.

Астра посмотрела на Белочку, которая спокойно умывалась, не принимая участия ни в одном конце света.

— Это очень похоже на колонию, которая выжила… но не унесла с собой лестницу. Выжить проще, чем сохранить сложность.

В какой-то момент разговор сам собой упёрся в странное: не в то, как вымирают “споры”, а в то, почему эти — нет.

Флюкс смотрел на круглый экран уже без прежнего восторга. Он смотрел как пилот на показания: кадр, кадр, ещё кадр. Кулуп снимал автоматически, как если бы его руки давно отделились от головы и работали по отдельному протоколу.

— Чем так отличаются няшки, — спросил наконец Флюкс, — что не пошли по этому пути?

Астра не подняла головы. Белочка урчала на коленях и умывалась деловито, как будто всё происходящее — фон.

Кулуп повернул планшет к себе, будто собирался спросить прямо у него, как у живого.

— Слышь, переводчик. Спроси у них.

Планшет ответил сразу, сухо:

— Такого вопроса я не задавал. Вам придётся на время отнести меня обратно в шкаф.

Кулуп с лёгкостью согласился — даже с облегчением. Ему уже осточертел бесконечный ряд чужих лиц. Они были слишком разными, слишком реальными, слишком убедительными.