Минувших дней прекрасные мгновения

Вот к ней-то и приехали на Троицу три брата Андрей, Федор и Николай. Сестры Варвара и Людмила прибыть не смогли.

Все они высыпали на улицу встречать нас у ворот. Родных дедушек я не застал ни одного, а тут сразу три двоюродных начали трепать мою стриженую голову своими большими мозолистыми ладонями. Деда Николая я видал потом много раз и даже выпивать после армии с ним привелось, а тогда он жил в 9 километрах от Губан в селе Красный Ясыл и по утренней росе не раз за лето прибегал перелесками, прямушками в гости, а чаще всего что-нибудь поправить по хозяйству. Три года назад его золотыми руками была срублена новая баня. До этого старенькая банька топилась по-черному.

Вся родня успели сходить на погост с утра, это в 2 километрах около деревни Климиха. Родители тоже направились туда, пообещав вернуться через часок. Дедушки с баночкой бражки ушли за дом общаться после долгой разлуки. Место дивное, тополя в ряд, а от клейких молодых листьев ни с чем несравнимый запах.

В доме тем временем полным ходом пошла подготовка к застолью. Из сеней принесли запасной стол и накрыли оба стола клеенкой. С полатей достали доску на вторую скамью. Чем потчевали дорогих родственников, постараюсь вспомнить поподробнее. Не часто в крестьянских домах пиры устраивались и потому готовились к нему загодя, приберегая к красной дате самое вкусное. На первое шел суп из сушеных белых грибов. Бабушка называла его губницей, долго томила ее в печи от чего запах и вкус получался непревзойденный! Разумеется, шаньги с творогом и картошкой под молоко парное охлажденное и топленое кремового оттенка из печи. Два пирога, один из груздей с картофелем, а другой рыбный. На закуску настоящие соленые грузди с рыжиками и с солеными огурцами. Большая чашка черемухового киселя, в который полагалось макать испеченный, еще теплый хлеб. В деревянной миске сметана для заправки блюд по вкусу. Это пенки с топленого молока из русской печи. Хранилась такая чудо сметана на леднике в погребе. В двух лагунах выстоявшийся ядреный квас и хмельная, на ржаных сухарях, бражка для взрослых.

Вот и родители пришли. Праздник начался гомоном усаживающихся за стол гостей. На Руси всегда в Троицкую субботу до обеда плачут, после обеда скачут. Дети тоже за общий стол, не нарушать традицию. Отобедав, мы забрались на полати посмотреть начало праздника. Пир продолжался долго, не раз успевали и на улице побегать, и продолжение увидеть. После того, как веселье начинало набирать обороты, в дверях появился сосед Яков Николаевич Зыков с балалайкой. Он был дорогим приглашенным гостем, но всегда любил выдержать паузу. Дедушка моего друга Кольки в юности изувечил на тракторе ногу и ходил с костылем. Войдя в избу, перекрестившись, и поименно всех, поприветствовав, присел на голбец передохнуть и вытереть тряпицей лысину. Бабушка поднесла ему стакан бражки.

– Яша, что-то ты задержался, суседушко, где Нюру-то оставил?

– Благодарствую, Орина, сейчас придет моя благоверная, по дому только управится и следом за мной.

С этими словами дядя Яша проковылял на отведенное ему за столом место. Озорно сверкнув глазами, ударил по струнам балалайки:

Край наш славится лесами,Чащами, опушками,А деревни, села нашиСлавятся частушками.

Первый куплет сразу же вызвал оживление за столом, мама и тетушка Оня изготовились поддержать Якова. Только балалаечник не дал им сходу втиснуться в частушечный ряд и на одном дыхании выдал:

Песни петь, ноги кривые,Плясать голос не дает.Я пошел бы к теще в гости,Да не знаю, где живет.

Ответка прилетела сразу же.

Сидит Яша у воротШироко разинув рот,А народ не разберет,Где ворота, а где рот.

А дальше сестры Михайловны созорничали:

Дорогой мой, Яшка,Под тобою тяжко.Дай-ка встану, погляжу,Хорошо ли я лежу?А я с этим кавалеромПознакомиться хочу.Красоты, если не хватит,Самогоном доплачу.

Дядя Яша не лыком шит, у него свой юмор:

Девки, девки, где вы были,Когда был я молодой,А теперя мое рылоОбрастает бородой.

Стол сломался, частушка так устроена, что ей нужен простор, дроботок каблучками и проход по кругу. Подоспела тетя Нюра и женщины по очереди долго веселели себя и весь честной люд.

Было время я плясалаНа высоких каблуках,А теперь сижу на печке,Два ребенка на руках.Не любите городских,Все они гулящие.Только деревенскиеДевки настоящие.

Плясать и петь перестали только тогда, когда по-настоящему устали и, под открытые от верхней корочки пироги, хмельная бражка не раз еще обошла по кругу дорогих гостей. Дедушки посадили свою сестру в серединку и улетели мыслями в воспоминания, Только и слышалось с их стороны: А ты помнишь?

Каждый вспоминал дорогое, заветное, самое светлое, чтобы было в их нелегкой жизни. Не так уж много было простого человеческого счастья у дорогих моему сердцу людей. Все деды прошли войну, а дед Андрей еще и гражданскую. Один из их братьев Матвей сгорел в танке перед самой Победой в Берлине. Бабушка овдовела до войны и одна поднимала четырех детей. Сына Агафона отняла война в 1944 в Восточной Пруссии. Русские люди плачут и в горе, и в радости. Как полагается, помянули погибших в войну добрым словом с чаркой в руках и вновь, как солнышко после туч, радостное настроение вернулось в избу. Мама с сестрой начали, а все застолье подхватило:

Ой, хотела меня мать да за первого отдать.Ой, этот первый, первый неверный,Ой, не отдай меня мать.Ой, захотела меня мать да за второго отдать.Ой, этот второй, второй невеселый,Ой, не отдай меня мать.Ой, хотела меня мать да за третьего отдать.Ой, этот третий – ой, три дня до смерти,Ой, не отдай меня мать.Ой, хотела меня мать за четвертого отдать.Ой, тот четвертый, ни живой, ни мертвый.Ой, не отдай меня мать.Ой, захотела меня мать да пятого отдать.Ой, этот пятый, пьяница проклятый,Ой, не отдай меня мать.Ой, хотела меня мать да за шестого отдать.Ой, этот шестой, шестой недорослой,Ой, не отдай меня мать.Ой, хотела меня мать да за семого отдать,Ой, этот семой, угрюмый, невеселой,Ой, не отдай меня мать.Ой, захотела меня мать да за восьмого отдать.Ой, этот восьмой, вовсе перерослой,Ой, не отдай меня мать.Ой, хотела меня мать за девятого отдать.Ой, тот девятой, девятой проклятой,Ой, не отдай меня мать.Ой, хотела меня мать за десятого отдать.Ой, тот десятый – колхозник богатый,Ой, отдавай меня мать.

После задорной песни немного с грустинкой о незадачливой любви казака.

Скакал казак через долину, через маньчжурские поля,Скакал он садичком зеленым, кольцо блестело на руке.Кольцо казачка подарила, когда казак пошел в поход.Она дарила, говорила, что через год буду твоя.Вот год прошел, казак стрелою в село родное поскакал.Завидев хату под горою, забилось сердце казака.Навстречу шла ему старушка и шепеляво говорит:Напрасно ты, казак, стремишься, напрасно мучаешь коня.Тебе казачка изменила, другому счастье отдала.Он повернул коня налево и в чисто поле поскакал.

Грустное окончание песни решили не допевать, пошли старинные двухголосные, которые вытянуть могли только моя мама и ее сестра, недаром они славились первыми певуньями в Губанах. Много песен, все не упомнишь, но одна особенно забавляла про то, как молодые на базаре раз от раза увеличивали живность на своем подворье.

Поедем, разлапушечка, в торги на базар.Купим, разлапушечка, жеребка себе.Жеребко ги-ги, го-го,Бычушко мыки-мыки,Свиночка вики-вики,Козелко стуки-бреки,Барашко бары-бары,Гусенька ги-ги, ги-ги,Уточка с носка баска,Курочка счерна-пестра.Курочка по середи похаживает,Эх, тюр-тюренек наговаривает.

День склонился к вечеру, летняя жара спала и вся честная кампания перешли на улицу. Деревня гуляла. В разных местах играли гармони и слышались песни. Мама с сестрой расположились на толстом бревне перед избой. Сколько себя помнил, оно всегда служило скамейкой. Их голоса сразу же вплелись в общий деревенский хор пусть даже и разделенный на несколько сельских спевок. Мужчины расположились слева от дома, под уже упомянутыми тополями, решать вечные русские вопросы: Кто виноват? и Что делать? Полгода прошло после Карибского кризиса, но тема эта бывшим фронтовикам все еще не давала покоя. Вдогонку подоспела другая проблема, кукуруза. Мужики были все деревенские и прекрасно понимали, что не место ей на уральских полях. Особенно горячился дядя Яша, наш сельский бригадир. Именно его по должности сверху заставили засеять лучшие поля этим заокеанским чудом. Последствия уже этим летом я сам испытал на себе, когда в местном сельпо перестали продавать хлеб и я с двоюродной сестрой Леной вдруг неожиданно для себя тоже стал добытчиком, каждое утро по утренней росе мы бегали с ней за 5 километров в соседнюю Опачевку, чтобы выстоять очередь и купить по две буханки черного хлеба на человека. На середине пути возле дороги бил лесной ключик, возле которого был долгожданный привал. Ничего не было вкуснее этого черного с остью хлеба и ледяной водицы. Волшебный калейдоскоп повернулся для меня с этой стороны только приятными воспоминаниями о пикниках у обочины. А хлеб. Все дело оказалось в итоге поправимым. С приходом к управлению страной в следующем году нового руководства, хлебный дефицит быстро сошел на нет. Впрочем, не все разговоры дедушек мне были тогда понятны и интересны. О войне, c которой все пришли не так уж и давно, говорили мало. Вот о ней бы я послушал, но о своих боевых походах деды, как назло, говорить не любили.

Покрутившись около взрослых, вспомнил про свой плот за кузницей. Соорудил я его еще прошлым летом из подручных бревешек, наколотил поперек обломки досок вместо палубы. Получилось вполне устойчивое суденышко на одного мальчишку. Одну навигацию фрегат выдержал с честью и мысль, что с ним стало за зиму, была гораздо важнее скучной политики. Добежать до кузницы, завернуть за ее угол, дело нескольких минут, а там еще продраться несколько метров через заросли ивняка и, вот он! Стоит, мой красавец, дождался. Как истинный флибустьер, я плоту нашел абсолютно недосягаемое для посторонних глаз место. Даже деревенским друзьям Кольке с Вовкой не раскрыл свою маленькую мальчишескую тайну. Возможно, из-за этого утлого суденышка и выросла моя большая любовь к водным путешествиям. В тени ивняка и рогоза от воды тянуло свежестью, тонкой пеленой стелился вечерний туман. Розовели, отразившиеся в воде, предзакатные облака. Лягушата в зарослях осоки радовались наступившему теплу и бурно, c кваканьем и неподражаемым посвистом вели свои брачные игры. Водный мир словно приветствовал меня после зимней разлуки множеством дорогих сердцу звуков, издаваемых обитателями прогретого солнцем водоема. И как я мог еще вчера противиться ехать сюда! Удивительно. С радостью от предвкушения катаний на плоту вновь той же дорогой припустил, стремглав, домой. Взрослые продолжали петь и общаться, а я в избу на полати спать. Федя, закатившись к стене, уже видел седьмые сны. Лена с Лидой еще о чем-то шушукались, но мне было уже не до общения, благостный сон тут же накрыл меня.

Проснулся от всеобщего смеха в избе. Оказывается, Андрей Иванович ночью возжелал пить, а заветного ведра с водой в полутьме не нашел. После тщетных поисков обнаружил у устья печи лишь таз с ополосками после вечернего мытья посуды. От души, крякнув пару кружек, успокоился и на печь к братьям. Бабушка с улыбкой доложила:

– Слышу, кто-то шебаршит. По вздохам чую, что братик.

– Ондрюшка, ты ли это? Потерял ли чо?

– Я, Орина, спи, пить захотел.

Бабушкин топчан находился между русской печью и внешней стеной. Так было заведено с незапамятных времен на Руси, хозяйка встает первой, топит печь, готовит еду и пойло для коровы. Ополоски в тазике и были приготовлены для скота. Вот так и стал Андрей Иванович героем утра и весело начавшейся самой Троицы.

За завтраком доедали остатки вчерашнего пиршества, взрослые прикладывались к заветному лагуну с бражкой. Расклад на день, детям вольная воля с наказом ближе к вечеру явиться в баню. Женщины занялись посадками в огороде, мужчины колкой дров и по мелочи плотницкими работами.

Поскольку вчера времени не оказалось, я прямым ходом в соседний дом к Кольке Зыкову. Дружок сидел за столом и деревянной ложкой уплетал за обе щеки сметану прямо из крынки.

– Ну, ты даешь, Колька, как кот на масленице, объедаешься.

– Привет, Миша, а я бабушке наломал березовых веток на Троицу она и расщедрилась. Вон они на скамейке. Сейчас и вам унесем.

Веткам дома обрадовались и попросили принести еще, чтобы в баню сходить со свежими духовитыми вениками. Оказать в деревне такую услугу пара пустяков. Березки росли сразу за Колькиным домом. После этого нехитрого задания, не сговариваясь, пошли к Вовке Манину. Пока идем, расскажу о своих деревенских друзьях. Коля Зыков внук Якова Николаевича безвыездно жил в Губанах. Родители жили где-то в Свердловской области и приезжали редко. По крайней мере их я видел всего один раз. Ростом Колька был с меня, но достаточно упитанный малый с постоянной улыбкой на круглом лице. Вовка высокий витень на голову выше нас, но не это главное, а то, что он обладал неподражаемой мимикой. От его гримас все просто падали со смеха. Большие уши, казалось, жили своей отдельной жизнью от хозяина, он мастерски мог ими шевелить и сразу двумя, и поочередно. Говорливый, позитивный, артист одним словом. А почему Манин? Так мать у него была Мария. В Губанах главенствовала одна единственная фамилия. За редким исключением все были Трясцины. Если имена у ребят совпадали, имя матери позволяло различить в разговоре, допустим, Вовку Манина от Вовки Ларискина. Девчонок определяли таким же образом. На всю деревню был один носитель редкого имени Веня, но был намного старше и потому для нас интереса не представлял.

Пришли. Дом приятеля отличался высоченными мальвами в палисаднике. Во всем остальном ничем не выделялся от других бревенчатых изб. Вовка был дома и моему величайшему удивлению тоже ел домашнюю сметану из пенок, снятых с топленого молока. Понятно дело, что лакомство перепало и ему тоже в честь праздника, а то не видать бы Вовке заветной крынки, как своих больших ушей. Приятель, закатив глаза от удовольствия, разве, что не мяукал, как кот. Думаю, современному герою мультфильма коту Матроскину далеко было бы до него. Мне жаль тех, кто не знает вкуса этого лакомства. Сметаной приправляли разные блюда, чаще всего соленые грузди или рыжики. Детям по плошке давали только по праздникам.

– Хорош балдеть, оставь друзьям: сказал Колька, заглядывая миску, но поздно, со сметаной Вовка управился вовремя без помощников.

– А пойдем те на озеро, к клубу, – предложил довольный хозяин.

– Мамка с час назад ушла, там березку будут наряжать, песни петь.

В Губанах до всего рукой подать, пять минут и мы там. Вчера я не успел толком рассмотреть клуб, а зря, изменения были и для деревни очень серьезные. К старенькому клубу, если можно назвать таковым потемневшую от времени избу, плотники соорудили прируб из новых бревен. Губаны со дня на день ждали электричество, клуб расширили для показа фильмов, танцев и прочего расширения кругозора селян. Друзья с восторгом сообщили, что в кинобудке уже установлен киноаппарат и правлением колхоза куплена новенькая радиола. Пока электричество не добежало по проводам до Губан, молодежь значительно постарше нас сидела на скамейках, вкопанных в землю, развлекая себя, доморощенным юмором. Пожилые девушки, числом не более пяти, поодаль под березками пели:

Березонька, березка,Завивайся, кудрявая,К тебе девки пришли,К тебе красны пришли,Пироги принесли,Со яичницей.

Одна из них была Вовкина мама. Женщины вспоминали молодость, им явно было хорошо. Деревенская Ривьера развлекалась. Гладь Поганого озера была не взбаламучена, купающимися. Пока. Молодежь, очевидно, ждала, когда солнце поднимется повыше, а певуньи разойдутся по домам. Наш негласный план состоял как раз в том, чтобы первыми согреть воду, открыть купальный сезон в престижном водоеме. Вовка пошел очаровывать парней и девушек, гоголем прошелся перед ними, уморительно, подмигивая и шевеля ушами. Свою порцию славы он, конечно, получил сполна оглушительным хохотом молодежи. Тем не менее, закрепить Вовкин успех и сигануть на их глазах голышом в воду не решились. Можно и пенделей получить. Большие парни, оберегая чистую воду для своих красавиц, отфутболивали мелочь пузатую на Безымянное озеро. Молодцы, конечно, рыцари, можно сказать. Впрочем, не буду утверждать, что оно вообще было недоступно для малышни. Утром мы даже очень успешно в нем купались. Главное в час пик ближе к вечеру не пересекаться.

Зато на своем вольная волюшка. Визг от восторга барахтающихся в воде ребятишек был слышен у клуба. Оставалось только добежать, чтобы сполна получить и свою долю всеобщей радости. И вот мы уже в гуще событий. Вовка, обмазавшись глиной и, обмотав себя зеленой озерной тиной, вошел в свою постоянную роль водяного. Подныривая под купальщиков, дергал их за ноги. Визгу от этого было еще больше, особенно от девчонок. Никто лучше его не смог бы довести купающихся до такого градуса кипения. Пусть большие пижоны у Поганого озера завидуют нашему веселью.

На воде время летит стремительно и подтверждением тому разыгравшийся зверский аппетит и доносящийся дымок затопленных бань. Ах, как же сладок этот запах летнего приближающегося вечера! Пора и честь знать. По рукам и разошлись по домам. На ужин после бани были настряпаны капустные пельмени с салом, а пока краюха хлеба и кружка молока были такими желанными после купания. А потом в баню, пока просто на разведку от нетерпения поскорей нырнуть в ее благостное тепло. Удивляюсь людям, которые не прониклись таинством и блаженством этого рукотворного рая.

Баня, баня, что за чудо!Дух березовый не спит!На печи с раздутым пузомС кипятком котел стоит.На веревке за трубой,Веники висят гурьбой.Есть поменьше, есть побольше,Выбирай себе любой!

Любовь к бане в русской деревне впитывалась с материнским молоком. Разве кто-то спрашивал малыша, пойдет ли он париться? Вперед и с песнями. Впрочем, и понукать не надо было. Действо очень простое. Парильщик, отец, командовал:

– Марш на полок, ложись на живот.

И веничек сначала легонько, а потом в полсилы от ног к плечам и обратно и так несколько раз. А потом из ковша прохладной водой! Новая команда:

– Ложись на спину, лицо и петушок прикрой ладошками. Те же действия веником и ты, словно заново народившийся, в предбанник отдышаться, попить кваску, а зимой еще в снег нырнуть, тоже хорошая идея. Только после этого нужно повторить процедуру с горячим веником. На всякий случай.

После помывки детей, взрослые начинали париться по-настоящему. На этот раз в первую очередь пошел я с папой и Федей, на вторую дедушки, третья очередь женская. Бабушка ходила всегда одна на последний жар. Поскольку речь зашла о бане, необходимо вспомнить и баню по-черному. Стены ее были чернее самой темной ночи от многолетней копоти, въевшейся в древесину, которая лучше всякого антисептика помогла баньке выстоять годы и годы. С незапамятных времен все предки в ней перемылись и здоровыми были. Над топкой вмурован котел для горячей воды, обложенный валунами. Трубы не было, надо было ждать, чтобы вода вскипела, камни прокалились и дым весь вышел. Остатки головней, чтобы не чадили, выносили в ведре на улицу и заливали водой. Стены и полок не пачкались сажей, работала бабушкина народная хитрость, бросать в красные угли яичную скорлупу. Конечно, в наши дни такое банное чудо на любителя. Да и не найти ее днем с огнем в наши дни. У меня, к сожалению, о черной бане в памяти сохранились только ощущения непередаваемого запаха с легкой горчинкой и колеблющихся теней на стенах. Окна не было, а керосиновая лампа, с которой ходили в баню, создавала особую романтическую таинственность. Недаром в старину девушки в полночь выбирали место для гадания именно в черной бане, самое подходящее место накрутить в ней свою фантазию до нужной кондиции. Учтите, все происходило при свете горящей лучины. После такого полумрака кого хочешь, того и увидишь. Сама обстановка располагала к этому. О бане я могу говорить бесконечно, но для этого придется писать отдельную повесть. После бани умиротворение, полное слияние с окружающим миром. Пожалуй, нет лучших минут, чем посидеть после парной на свежем воздухе, слушая вечерние звуки летнего вечера.