Минувших дней прекрасные мгновения

Юрка Николаев из-за своего имени ходил гоголем, считая себя, почти космонавтом. Это уже потом все узнали, сколько нужно тренироваться в различных центрифугах, сидеть в барокамерах. В общем, много чего недоступного и непонятного стояло на пути во Вселенную. Думаю, окажись рядом тогда какая-нибудь завалящая барокамера, большинство из моих друзей непременно испытали бы на себе способность стать космонавтом. Увы, более, менее подходящим агрегатом могла бы стать бетономешалка у строителей, но кто же нас к ней подпустит. Да и крутиться в ней, с перспективой превратиться в фарш для отбивных, больно то и надо.

Как всегда идея пришла неожиданно. Причем, пришел к ней я сам. Юрка не в счет, он подрос и больше водился с ребятами постарше из соседнего барака.

Родители купили стиральную машину Сибирь 3 с центрифугой для отжима белья. Событие для меня так себе, вот если бы телевизор!

К этому событию подгадал вернуться домой, отлежаться и подкормиться кот Васька. О нем особое лирическое отступление. Авантюрист, драчун, свободолюбивая кошачья личность …

Белой масти с черными и рыжими отметинами, c разорванным ухом, Васька был, вне сомнения, Боец. Потому и пишу с большой буквы. Кот отдыхал, а мой взгляд упал на центрифугу в машине, соединив ее и котофея, в единое целое. Ура! Вот кто будет нашим космонавтом. Интуиция подвела котика, а то бы он непременно шмыгнул в подпол, узнав о моих коварных замыслах.

Быстренько собрав соседскую ребятню, я объявил о полете в космос Васьки. С этими словами затолкал несчастное животное в центрифугу и включил. В ту же минуту от страха и выключил. Вой кота был слышен на улице. Из открытой центрифуги под действием вращения Васька, как ракета, взлетел вверх и шмякнулся на пол. Ополоумевшими глазами смотрел то направо, то налево, не в силах шевельнуться, потом бочком, бочком уполз в подпол. Без сомнения, верчение в центрифуге было самым ярким событием в его кошачьей жизни. Кто-то из мальчишек засмеялся, девочки давай ругать за жестокость. Да мне и самому стало жалко

Ваську. Отловив в супе кусочек мяса, спустился в подполье и голосом кающегося грешника пытался призвать кота на мировую. Напрасно. Вечером перед приходом родителей с работы котяра сам поднялся наверх. Сложив лапки под себя, Васька улегся на диван, не переставая одним глазом следить за мной.

– А Мишка издевался над котиком, – незамедлительно доложила младшая сестренка.

Папа не стал переходить к народной педагогике, выяснив, что это было не живодерство, а испытание Васьки на стойкость, как космонавта. Поскольку все жили в те дни под впечатлением полета Гагарина, я был почти прощен по причине полного здравия кота.

– А ты покружись на месте, – предложил отец, – тогда поймешь, каково было коту. Все время, пока я делал фуэте, Васька злорадно поглядывал одним глазом на мои пируэты.

– А теперь умножь на скорость вращения центрифуги.

Умножать, делить, читать я тогда вообще не умел, то есть с современной точки зрения был полным обалдуем, но перегрузки, вынесенные Васькой, оценил сполна и даже зауважал его сильнее.

К тому времени наша дошкольная коммуна разделилась на группочки. Юрка, как я уже сказал, стал водиться с ровней себе по возрасту. Девочки без конца пеленали своих кукол, играли в классики и зырывали в землю под стеклом секретики из бусинок, фантиков и прочего яркого добра, которое им попадалось под руку. Найти чужой, зарытый секретик, было не так то просто.

У мальчиков шести, семи лет образовалась своя могучая кучка. Я и Санька Николаев готовились к школе. На год младше шли Вова Горьков и Петька Феофилактов. Очевидно, по возрасту подошло время игр в войнушку и нас мальчишек с головой охватил милитаристский угар. До одури носились друг за дружкой с самодельными деревянными пистолетами и сабельками, безуспешно доказывая, что ты там, Вовка, Петька или Саня убит и не путайся под ногами, сиди себе смирно и дожидайся исхода сражения. Конечно, вначале, картинно заламывая руки, мнимые убитые падали, но тут же воскресали и вновь в пекло сражения. Бегали и прятались все, доказывая, что у них было лишь ранение и оно вовсе не помеха в бою. Это сейчас в пейнтболе залепили в противника шар краски, спорить бесполезно, факт налицо. Впрочем, в таких крикливых и суматошных поединках был важен сам процесс игры, накричаться, выпустить лишнюю энергию, устать даже, но каждому считать себя Героем.

Временами увлекала командно – штабная игра. Звучит громко, а на деле просто щелчками выбивали с шашечной доски пешки у противника. Вот только шашек в строю было всего восемь. Бой протекал уж очень скоротечно. Вот если бы штук 100, но где же их взять столько? Идея зависла в воздухе и мозговым штурмом быстренько нашли выход, это будут пробки из-под духов и одеколонов. Ура! Вчетвером бегом на вокзал к мусорному ящику у парикмахерской. Рейд оказался на радость щедрым, возвращались с полными карманами пробок и простых, из-под одеколона, и фигуристыми от духов. Теперь у каждого генерала была своя армия. Среди травы осуществляли передвижения пробочных войск, заключали тайные союзы и на открытом от муравы пространстве вволю щелкали своими солдатиками по противнику. Свалился набок, убит, выстоял, молодец. Исход, как правило, решали широкие, массивные пробки, которые так просто не заваливались. Они ценились выше, стояли в резерве и в дело вступали только тогда, когда дело – швах. Часы пролетали, как минуты, но, что нам время, когда на дворе еще лишь месяц май и впереди нераспечатанное лето. Надоедали солдатики, а ну давай делить землю. Чертили на земле большой круг и нарезали его по количеству игроков на сектора – вотчины. По очереди втыкали перочинный нож в землю, увеличивая до неприличия свой надел. Впрочем, жадность не всегда побеждала, если оставался у бедного крестьянина клочок земли с детскую ладошку, то отнять его можно было только трижды, попав в него ножичком с высоты своего роста. А это не так просто. В случае неудачи побеждало, якобы, народное восстание и размер вотчины восстанавливался. Игра была долгоиграющая и чаще всего прерывалась по соглашению сторон. Собственно сама игра в ножички практиковалась, но не очень часто. Слишком много фигур, целых десять, а концовка к тому же не очень заманчива, проигравший должен был зубами вытянуть колышек из земли. Если предварительно был уговор не забивать колышек вровень с землей, то, разумеется, вперед. А куда же девать кайф от зрелища, грызущего землю товарища. А тебе слабо сыграть по-настоящему? А тебе? Начинали подначивать друг друга. Взаимное раззадоривание в конце концов приводило к тому, что все мы рано и поздно прочувствовали неприятный вкус и хруст земли на зубах. Благо, водопроводная колонка была рядом.

Вечером непременно футбол с резиновым мячом. Красота бегать с майскими жуками наперегонки, пытаясь обвести товарища и забить гол. Матчи были своеобразные, никто категорически не соглашался быть вратарем, бьющая через край энергия и малоподвижная фигура стража ворот казались несовместимыми. Путем препирательств ширину ворот решили делать с метр, если не меньше. Все считали себя только нападающими классом не ниже самого Пеле. Впрочем, если какой-нибудь совсем уж малыш просился в игру, ему, так и быть, милостиво разрешали побыть символическим вратарем. Наша галдящая толпа перекатывалась от ворот к воротам. Иногда самому меткому удавалось забить мяч в эту узкую горловину. Мы бы, наверно, бутузились в дворовый футбол до бесконечности, ведь светло же, белые ночи на дворе, но призывы идти домой ужинать и спать были своеобразным судейским свистком об окончании матча.

За ужином родители все чаще говорили о том, что мне с сестренкой Лидой скоро в деревню на все лето и надо поспеть купить мне форму к школе.

Начальная школа № 116 находилась в зоне обозрения из наших окон. Что там скрывается за стенами, я не знал, както не приходилось еще заглядывать внутрь, но зато в душе тайно завидовал школьной форме у мальчиков и не раз просил у мамы, чтобы мне не вздумали купить иную.

В один из последних дней мая поехали в центр города покупать ее, долгожданную! Мало кто знает, что советская форма тех лет была аналогом гимназической формы царской России. Брюки и рубашка серого цвета, похожие на гимнастерку. И главный предмет вожделения, кожаный ремень с пряжкой и фуражка с околышем. Мало того, на фуражке кокарда с вензелем Ш. А заплечный ранец оранжевого цвета! Это сколько же можно добра внутрь сложить! Не помню уже, какими уговорами, но добился права хранить в нем пробочных солдатиков до времени, когда в ранце займут свое законное место учебники и тетрадки. Бессчетное количество раз в отсутствие родителей примерял себя в роли школьника. Нравился себе, не скрою. В душе щемящее чувство и радости, и неизведанности. Юрка Николаев много смешных небылиц порассказал про школу, но и ору его за стенкой, как расплате за двойки, я верил еще больше. Впрочем, его брат Санька уверял, что Юрка сам виноват, подделывает подписи родителей, вырывает листы из дневника и потому постоянно находится под суровой отцовской рукой. Всем было известно, что мальчишка он бедовый. В общем, был я, как витязь на распутье, а обратного хода нет, осенью в школу. С Сашкой Николаевым на пару. Ему купили такую же форму, как и мне.

Из первого дня я почти ничего не помню кроме потери карандаша. Галина Константиновна, моя первая учительница, подарила каждому по деревянной ручке со стальным перышком и по карандашу, который, как назло, скатился под парту. По причине того, что установку сидеть смирно и не шевелиться во время урока воспринял буквально, то отследить траекторию падения карандаша не сумел. Поиски потери после урока не возымели успеха. Очевидно, не все были такими замороженными, как я, кто-то ногой подгреб к себе нечаянный трофей. Удивительное дело, из всего замечательного, что произошло в то сентябрьское утро, запомнился только этот простой карандаш.

Зато у меня был очень сильный стимул поскорее освоить Букварь, чтобы прочитать заветную книгу, в которой, рассматривая картинки, домысливал историю главного героя.

Дело в том, что на день рождения мне подарили книгу Даниэля Дефо Робинзон Крузо с прекрасными иллюстрациями художника Гранвиля. Она сохранилась и до сей поры стоит у меня на книжной полке. Пожелтевшая от времени бумага стала хрупкой, но я, как сейчас помню ее яркой, пахнущей типографской краской. Дорога на ее страницы тебе откроется через Букварь, объяснил папа. Так и получилось, изученные буквы, как маяки, вели меня по дорогам мореплавателя.

Споткнулся только один раз на букве Р. На той самой знаменитой странице Мама мыла раму. Достала меня эта рама. Был уверен, что процесс обучения для меня закончился окончательно, не успев толком начаться и быть мне неучем. Не освоить, не одолеть мне эту проклятущую закорючку. В память об этой букве осталось ее слегка картавое произношение. Читал я эту книгу целый год, наращивая скорочтение, по мере изучения азбуки. А потом, как прорвало, начал читать все книги, которые во дворе переходили из рук в руки. Чем потрепанней том, тем интересней. К сожалению, доставался этот переходящий приз только на два, три вечера. А войнушки, а прочие игры? Домашние задания еще потом стали нависать. Выход один, читать после отбоя под одеялом с фонариком. Не так-то это и просто. Во-первых, соблюсти конспирацию, во-вторых, душно же под одеялом, значит щелка для воздуха должна быть, но опять же незаметная. И это все в условиях маленькой комнаты. Мысль о том, что у родителей тоже должна быть личная жизнь, естественно, даже на ум не приходила. Под одеялом я в фантазиях скакал на мустанге по прериям вместе с индейцами, продирался сквозь душные джунгли Африки с путешественником Ливингстоном, открывал тайны Таинственного острова Жюль Верна.

Однажды во время таких чтений под одеялом попалась мне книга под названием С удочкой по рекам и озерам. Автор так живописал природу, клев на утренней зорьке, что я, засыпая, уже мысленно ловил всех этих описанных окуней, сорожек и щук. После пробуждения первым делом выпросил у родителей 20 копеек на набор юного рыболова. Удилище вырезал из ветви черемухи, привязал леску и стал думать, а что же дальше? Надо ребят агитировать на лов рыбы. Наверно, у каждого мальчишки приходит время нестерпимого желания поймать на удочку полосатого окунька или серебристую плотвичку. Уговаривать долго не пришлось, вскоре вся наша компания, отложив солдатиков, вооружилась скромными снастями. Из всех друзей бамбуковая раскладная удочка была только у Васи Новикова, но ведь у него и отец охотник-рыболов. И вообще они ездят на рыбалку основательно, с обязательной ночевкой. Для нас же ближайшим водоемом было Кротовское озеро в районе вокзала. Сделав безуспешно две вылазки, рыба не ловилась, стали думать, а не махнуть ли нам на Сылву. Со слов Василия на перекате возле островов щеклеи можно наловить на делай раз, то есть много. Разумеется, это была самоволка, кто бы кого отпустил за 5 километров, да еще и на реку. Пришлось конспиративно каждому засунуть в карман по краюхе хлеба и вперед. Благоразумнее всех оказался Вася Новиков, он прихватил еще и соль со спичками. Как же они нам пригодились!

Щеклеи и пескарей на перекатах действительно наловили много. Вот только за наживкой надо было каждый раз выходить на берег, ведь для ловли на перекате надо стоять по пояс в воде, но и здесь Василий всех удивил, он, пополоскав пару червей, запросто клал их себе в рот за щеку. На коллективную брезгливость невозмутимо парировал, – Вы рыбу едите? Едите. А рыба червей заглатывает, ну и какая разница. Сопротивляться его железной логике, в силу малого возраста, было бесполезно, облизывай их, если тебе так нравиться.

Зато испеченная над огнем и круто посоленная рыбешка была чудо, как вкусна, да еще с хлебом, да с ракушками, прокаленными на горячих углях! Сплошные восхитительные междометия. А воду пили прямо из Сылвы, в те далекие годы это еще было возможно.

Через какое-то время освоили еще один маршрут, рыбачить возле Кунгурской Ледяной пещеры. По Сылве осуществлялся молевой сплав и в этом месте мощные тросы сдерживали напор огромного потока бревен. Вода под мостиком, проложенным над тросами, буквально клокотала, вырвавшись на простор. Зато ближе к берегу рыба, обалдевшая от такого верчения, заплывала в заводь, отдыхала и к радости рыбаков бойко клевала наживку.

Помимо рыбалки на бонах, интересно было полазить по камням над входом в пещеру. Это сейчас все подходы к горе огорожены металлической сеткой, а тогда для мальчишек было большой радостью полазить по камням, а то и взобраться на вершину горы с которой открывался потрясающий вид почти на весь Кунгур и долину реки Сылвы.

Тем временем Май походил к концу, а это означало только одно, отъезд в деревню на все лето. Сказать, что был без ума от этой перспективы, заведомо солгать. Покинуть городских друзей, а как же не построенный штаб-землянка, рыбалки, наши игры, затеи, планы? С моей стороны это была буря в стакане. Ехать все равно придется, но и характер показать надо. Доводы за деревню были самые простые: там чистый воздух без паровозного дыма и сажи, парное молоко из под своей коровы, грибы, ягоды, друзья Колька с Вовкой. Так что бери, мил дружок, 33 копейки и дуй-ка за мост в парикмахерскую стричься. На сдачу в качестве утешительного приза купи мороженое себе и сестренке. Стригли мою ровню без слов на один фасон за 7 копеек наголо, а за 26 копеек в заветном деревянном киоске покупал 2 пломбира с горкой в вафельных стаканчиках и стремглав домой, чтобы лакомство не растаяло раньше времени и на мосту сажа паровозная на него не насела.

Все поездки в принципе не отличались одна от другой, но расскажу об одной особо запомнившейся. Это было 1 июня 1963 года в Троицкую субботу. К тому времени я уже закончил 2 класс, прочитал Робинзона Крузо и множество других приключенческих книг, то есть был в чтении достаточно продвинутым пацаненком. Перечитал Майн Рида, Жюль Верна, Фенимора Купера, грезил о морских путешествиях и дальних экзотических странах, но утром из всех странствий меня ожидало только одно – путешествие в Губаны.

Губаны

Дату ее основания я не знаю, не мог найти ее даже в Ординском краеведческом музее. Вне сомнения, это была первая половина 17 века. Именно в эти годы началось плотное заселение новых земель выходцами с русского севера и частично из центральной Руси. Орда защищала Кунгур с юга от набегов башкир, которым удалось однажды сжечь Кунгур в 1649 году через год после основания города. В 1741 Акинфий Демидов заложил в Ашапе медеплавильный, а затем и железоделательный заводы всего в 24 верстах от Губан. Разумеется, мои прадеды не могли не отметиться своим трудом на Демидовых. Крестьян близлежащих деревень обязывали отработать по одной неделе каждого месяца на заводе и помимо еще поставить Демидовым по одному возу сена и пять возов соломы. Думаю, что радости моим предкам такая обязаловка не доставляла. Труд был подсобный, да и платили мало, но зато реальными медными монетами. Не раз при вскопке огорода находились позеленевшие медные пятаки. Хлебопашество было все-таки основным занятием. Опыт Егошихинского медеплавильного завода в Перми широко использовался на на всех уральских заводах: крестьяне и металл плавили, и хлеб растили. В нашем доме и в других дворах можно было найти многочисленный деревянный инвентарь и предметы крестьянского быта, которые без слов доказывали эту простую истину. В 1869 Ашапский завод в очередной раз сгорел. Восстанавливать не стали за истощением рудных залежей медного песчаника. Думаю, простой приписной к заводу люд только обрадовался этой свалившейся свободе. Впрочем, земля не оскудела, близ села Павлово рудознатцы открыли редчайшее на планете месторождение селенита, лунного камня, как его окрестили за нездешнюю палевую полупрозрачность. Центром камнерезного дела стали отстоящие в 9 верстах от Губан деревни Сходская и Ясыл. Губанские талантливые мужички тоже не лыком шиты, создали собственную артель мастеров обработки селенита. Помнится, в каждой избе можно было увидеть сохранившуюся солнечную фигурку. Если добавить к этому, что была еще в деревне и собственная артель гончаров, то вот тебе и собирательный образ моих талантливых, предприимчивых и работящих земляков и прадедов. Росла деревня, по переписи 1868 года в Губанах более 300 жителей. Была открыта школа и построена часовня. Самый большой рост населения был в 1925 году, 527 человек. После этого начался постепенный спад численности людей. В мое время в деревне было 135 человек. Печально, что Губаны попали, как и многие тысячи русских деревень в число неперспективных, хотя во времена моего детства деревенька сумела сохранить столько старины, что никакие ветры времени тогда еще не стерли ее старинную русскую самобытность в разговоре, в обычаях, в быту. Сейчас вблизи больших городов появляются этнографические деревни русской старины. Я чувствую себя в них, как рыба в воде. Никакой экскурсовод не нужен, знакомо почти все. И это тоже из детства.

В эту дивную деревеньку и отправился я с сестрой и родителями погожим июньским утром. В те годы был только один выходной и мама с папой как то умудрились сделать себе небольшой подарок, соединив два дня. Автобусы до деревень были еще в проекте, их с лихвой заменяли покрытые тентом грузовики с оборудованными скамейками для пассажиров. Комфорт так себе, под брезентом полутемно, душно и пыльно, так как Сибирский тракт не видел дорожных строителей, наверно, c времен императрицы Екатерины 2, при которой дорога и была построена. Через равные промежутки вдоль грунтовки стояли пирамидки из досок и куч валежника спасать завязнувшую в грязи машину. Помню не раз мужчины выпрыгивали из-под тента вытолкнуть с матерком и ветерком наш вездеход на торную дорогу. Таким образом, невинное расстояние в 30 километров до Орды растягивалось до полутора часов. Зато в Орде была Чайная. Там было все и на все вкусы от столовской еды и выпечки до пива и водочки на розлив. Ах, как это последнее любили мужчины, да и некоторые дамы тоже. По этой причине как-то подолгу стояли у этой Чайной, но зато потом ехали с песнями, с прибаутками, как и заведено русской широкой натуре.

Ездок из меня в 7 лет был так себе, укачивало. Оставшиеся 12 километров до Губан ехал без энтузиазма, c тоской смотрел через крохотную щель на дорогу и с нетерпением ждал Ионков лес, от него до деревни рукой подать.

Машина остановилась, кажется, приехали. Ну, космонавт, долетел, это папа так в шутку вспомнил про кота Ваську. На свежем воздухе и дух моментально стал бодрым. Нагруженные сумками родители с сестренкой пошли по тропинке к дому, а я за ними. За плечами ранец с солдатиками и две книги Робинзон Крузо и Водители фрегатов Николая Чуковского. Пока идем, самое время познакомить читателя с деревней. Машина, взметнув столб мелкой дорожной пыли, переваливаясь на ухабах, поехала дальше в село Ашап. Эта дорога выполняла еще и роль главной улицы. Крестообразно ее пересекала другая дорожная улица из села Опачевка через Губаны до деревни Климиха. Все остальные можно смело причислить к козьим тропам, по которым, впрочем, и люди ходили, и домашний скот утром брел на поскотину, а вечером возвращался по подворьям. Тропы эти в точности повторяли местами овалы трех озер. Избы возле берегов окнами смотрели на водные глади. Романтических изысков в названии озер не было. Главное в центре, которое было местом купания, своего рода деревенской Ривьерой, откровенно называли Поганым, а на деле было очень даже прозрачным. Меня забавляло такое несоответствие. На берегу бревенчатый клуб, через дорогу сельпо, которое помимо прямого назначения, являлось еще и источником информации для всей деревни. Беспроводная связь работала идеально благодаря словоохотливым тетушкам. Второе озеро давало воду для питья и величалось Чистым. Оно было огорожено забором из жердей от скотины. А третьему даже названия предки не придумали. Безымянное и вся коротка, хотя по площади легко могло дать фору двум предыдущим. Озеро заросло тиной, берега осокой, рогозом, ивняком. В одной из бухточек за кузницей у меня еще в прошлом году был пришвартован плот. Завтра непременно проверю, как перезимовал мой фрегат, а мы уже на подходе, на пригорке показался наш родовой деревенский дом.

Сколько ему лет не помнил никто. Срублен он был на века моими разумными прадедами в соответствии с традициями русских плотников. На подходящих витиеватых елях в старину делали насечки топором и оставляли на пару, тройку лет, чтобы дерево, стремясь залечить себя, выделило обильную смолу. Валили деревья в марте до движения сока. Затем из просмоленных бревен и рубили сруб. Внутри его выкладывали фундамент из бутового камня под русскую печь. Никаких кирпичей. В деревянную опалубку уминали ногами глину с нарубленной соломой. Саму лежанку выстилали плоскими шлифованными камнями, на которой могли свободно спать до четырех человек. Постепенно и не за один день печь протапливали все жарче и жарче, пока она не становилась монолитом, хранящим тепло и уют. Занимала такая печь ровно четверть избы. Перед печью и ее устьем было царство бабушки с ее чугунами, крынками, ухватами и прочей, зачастую деревянной утварью. За деревянной перегородкой красный угол с иконами на Божнице и обеденным столом. Массивные скамейки изначально плотниками врезаны в стены, не сдвинешь. От русской печи до противоположной стены полати, лежанка из широких досок в метре от потолка. Вот и все, никакой мебели, 19 век, ни дать, не взять. Электричество ждали со дня на день, столбы вкопаны, провода протянуты. Лампочка Ильича под потолком да установленная связистами радиоточка напоминали о том, что на дворе 20 век.

Еще помню, в сенях на стене виднелась галерея парадных портретов к 300-летию царствующего дома династии Романовых. Кто и когда основательно приклеил плакат на стену, не ведал никто. Очевидно, после революции от греха подальше его тщательно забелили, но к моему времени известка и краска на плакате основательно стерлись и оставшиеся цари грозно и недовольно посматривали на неподобающее их величествам место, в котором они оказались.

А теперь немного о хозяевах дома и о гостях, приехавших на Троицкую субботу. Хозяйкой дома была мамина сестра Анисья Михайловна, а по-деревенски просто Оня. Тетушка имела железный характер под стать профессии. В 1941 году ей исполнился 21год, а дальше без вариантов, война заставила ее пройти курсы механизаторов в Очере и сесть за трактор, на котором проработала до 1960 года. У нее было двое детей. Старший сын Федя был глухонемой с младенчества. Говорили, что это было следствием менингита. В дальнейшем он закончил спец ПТУ в Челябинске и стал токаремуниверсалом. Брат был старше меня на 7 лет и жил своей особенной молчаливой жизнью, что не мешало жестами ему общаться со всеми. Дочь Лена на 4 года старше меня и потому не формально становилась на все лето нашей с Лидой вожатой.

Разумеется, хранительницей очага, добрейшей души человеком была бабушка Ирина Ивановна, по-деревенски Орина-рассадница. Родилась она в далеком 1889 году в деревне Чертаково Ординского уезда. В 16 лет ее отдали замуж в Губаны. Да так она безвыездно и прожила в этой деревне всю жизнь. В Кунгур, правда, пару раз приезжала, но вот ездила ли на свою малую Родину хотя бы раз, на своей памяти не помню. Помимо ухода за домом, была у бабушки большая любовь к огородничеству. Самые первые огурцы, крупные бобы, сахарные калега и репа вырастали во всей деревне только у нее. Потому рассадницей и славилась в народе. Грамоте не обученная, знала на память множество причетов, пословиц, поговорок, наблюдений. Своего рода Арина Родионовна для внуков и внучек.