Убийца переселяющий душу мертвецам.

Замок при короле Нортиноре был полон роскоши, и город Венсбург был богат и насыщен торговцами — портовой город с доступом к морю. Этот город мне по вкусу.

Шлёпнув по спине одну из девиц, я увидел, как она лениво покосилась на меня, щурясь, и потянула руку к вину.

— Вставай и проваливай, и подругу свою прихвати! — резко сказал я, с ходу отклонив её руку от бутылки.

— Зачем так орать? — промямлила вторая, немного покосившись на меня.

Суровым взглядом я посмотрел на неё так, что её глаза наполнились страхом и стали стеклянными. Ярость во мне начала нарастать.

Я медленно встал, нарочно задев её ногой, и начал натягивать на себя новенькую одежду. Достал из кармана две золотые монеты и бросил их на кровать. Открыл дверь и указал на выход.

Схватив золото, они засуетились и сразу же принялись одеваться. Я заглянул в ванную: под половицей сделал небольшой тайник прямо под самой ванной. Камней осталось не так уж много — хватит, чтобы прожить в этой роскоши ещё месяц. Но я не просто так ошиваюсь в этом большом городе, полном возможностей и наживы.

— Свяжись с нами, милый, — послышалось вслед за закрывающейся дверью.

У одного из алхимиков я приобрёл яд, который испытал на пьянчуге в таверне небольшого поселения в двух днях езды отсюда. То, что нужно: действие наступало в течение часа — человек сонливо засыпал, вырубался, а потом просто переставал дышать.

Резкий удар — и дверь вылетела. Двое вооружённых рыцарей из ордена «Эхзорда». Сталь лязгнула о косяк, по комнате прокатился грохот, будто стены вздрогнули. Я едва успел уклониться от меча — лезвие свистнуло в сантиметре от лица. Не теряя ни мгновения, я врезал первому ногой в бок. Он захрипел, пошатнулся, но доспех смягчил удар.

Схватив со стола бутылку, я с размаху треснул второго по шлему. Звонный удар — и по металлу потекла густая струйка вина. Рыцарь растерялся, инстинктивно отшатнулся, прикрываясь плечом. Вино залило ему смотровую щель.

Я отскочил назад, пальцы нащупали на столе холодную рукоять кинжала. Схватил его — и тут же почувствовал, как руны на металле едва ощутимо обожгли кожу.

— Тебе не уйти от Ордена! — рявкнул один из них и обрушил на меня рубящий удар, тяжёлый и неумолимый, как падение каменной плиты.

Я ушёл в сторону, шагнул внутрь его выпада и вонзил кинжал точно между стальными пластинами — туда, где стыкуются нагрудник и наплечник. Лезвие вошло до самой гарды. Рыцарь захлебнулся собственным криком, глаза расширились от шока.

Не давая себе времени опомниться, я рванул тело вперёд и швырнул его, тяжёлого и неуклюжего в броне, прямо на товарища. Второй не успел среагировать: попятился, запнулся о порог и рухнул на пол под весом напарника.

В комнате повисла короткая, звенящая тишина — только тяжёлое дыхание да скрежет металла по каменным плитам. Терять время было нельзя. Я проскочил над ними, не забыв прихватить камни, и выскочил на улицу. Метнулся в переулок — дело придётся отложить. Пробежав пару кварталов, я влетел в ближайшую лавку и закрыл за собой дверь. Схватил первый попавшийся плащ и сумку, кинул рубин торговцу на прилавок.

— Этого слишком много! — пробормотал он, увидев окровавленный кинжал у меня в руках.

— Я возьму ещё эти сапоги. Размер вроде подходит, — сказал я, прикладывая подошву к ступне. Кинжал поспешил спрятать за плащом.

— Прошу вас, мне не нужны проблемы, — продолжал мямлить седобородый торгаш. Развернув лежавший на прилавке свиток, я увидел собственное лицо — объявление о награде за мою голову. Сто пятьдесят золотых.

Сто пятьдесят. Я скомкал свиток и сунул за пазуху. Награда росла — значит, Орден не сдаётся. Что ж, пора было убираться подальше от побережья. На востоке, среди караванных путей, затеряться проще. И я знал один маршрут — в город Донсворл, возле самой эльфийской границы. Там Орден меня не найдёт. Эльфы, конечно, ещё те надменные засранцы, но за их спинами не стоят рыцари с мечами и моим лицом на плакатах.

Городские ворота я миновал до рассвета, когда стража дремала, привалившись к копьям. Венсбург остался позади — мачты, крыши, дым из труб, всё уменьшалось, съёживалось, пока не превратилось в тёмное пятно на горизонте. Впервые за неделю я был один. Не в таверне, не в постели, не в лавке — а на дороге, где всё просто: ты едешь, дорога уходит под колёса, и единственный враг — это время.

Тракт на восток тянулся ровной лентой, по обеим сторонам дубовые рощи перемежались выжженными проплешинами старых пожарищ. К полудню я нагнал караван — шесть повозок, крытых просмолённой тканью, с гербом торгового дома «Бронзовый круг» на бортах. Возницами были в основном люди, но охрану составляли вперемешку люди и пара гномов. Караван тащился медленно — тяжелённые телеги, гружёные мехами, сушёным мясом и связками медной посуды. Не самые ценные товары, но и не самые дешёвые на восточных рынках.

Я подъехал к замыкающей повозке и окликнул возницу — пожилого мужика с обветренным лицом, похожим на кусок копчёного сала.

— Ищете охрану? — спросил я без предисловий.

Он смерил меня взглядом — оценил рост, плечи, кинжал на поясе, рукоять которого я нарочно чуть обнажил из-под плаща, чтобы блеснула сталь.

— А ты один? — спросил он, прищурившись.

— Один.

— Нам лишний клинок не помешает. Платим мало — горсть медяков в день, кормёжка и место у костра. Если дойдём до Донсворла без приключений — накину сверху.

— Договорили.

Так я стал пятым клинком в охране каравана торгового дома «Бронзовый круг». Кроме меня — ещё трое людей и гном. Люди: молчаливый лучник по имени Дерек, который не снимал колчана даже во сне; верзила Хальд, с лицом, изрезанным морщинами и старыми шрамами, — он говорил мало, но меч носил так, будто родился с ним; и тощий парнишка Лир, который, похоже, впервые вышел из родной деревни и всё порывался рассказать кому-нибудь о своих подвигах, которых у него ещё не было. Гнома звали Гронт — коренастый, бородатый, с топором.

Хозяин каравана — дородный купец по имени Берен — ехал в крытой повозке в середине колонны и носа оттуда не казал, разве что кричал на возниц, когда телеги растягивались по тракту. Возниц было четверо — на четырёх из шести повозок; две оставшиеся вёл сам Берен и его приказчик, тощий мужик с вечно кислой миной по имени Велс. Товар был нехитрый, но объёмный: меха, медная посуда, сушёное мясо, связки пеньки и несколько бочек с чем-то, что пахло смолой. Дорога до Донсворла занимала дней пять, если повезёт. Не повезёт — все семь.

Итого — десять человек, не считая меня. Четверо охраны, Берен, Велс и четверо возниц. Десять жизней на дороге, и каждая ничего не стоила.

Первый день прошёл без происшествий. Тракт петлял между холмами, поросшими дубняком, воздух был сырой, тяжёлый, с привкусом мокрой коры и земли. Птицы надрывались в кустах, будто предупреждали о чём-то, но ничего не происходило. Я ехал в хвосте колонны и молчал, держась особняком. Ко мне не лезли — то ли чувствовали что-то, то ли просто не до того было.

К вечеру остановились на привал у ручья, в мелкой дубовой роще. Развели костёр, распрягли лошадей, дали им воды. Гронт подсел ко мне с кувшином и бочонком, который откупорил с видом человека, совершающего священнодействие.

— О чём задумался, Форлонд? — произнёс хмурый гном. — Чего, оглох, что ли?

— Наслаждался тишиной ночи, — сказал я, вспомнив, что именно этим именем я нынче представляюсь.

— Вид у тебя какой-то потерянный. Будешь вина? Мы только откупорили бочку с парнями.

— Наливай, чего уж.

— Ты выглядишь подавленным, меня это беспокоит, хотя я совсем тебя не знаю. Почему всё время в стороне? — проговорил гном, потирая бороду. — Можешь поделиться, станет легче.

— Немного устал, да и всё. Спасибо за вино.

— Да брось, для своих не жалко. Кувшин совсем пуст, сходи к бочке и принеси ещё, и парням по дороге налей.

— Конечно. Я скоро буду.

Забрав кувшин, я отошёл к бочке, стоявшей у дальней повозки. Огляделся. Костёр трещал в центре лагеря, отбрасывая длинные тени на телеги. Гронт вернулся к своей кружке, Хальд точил меч, Лир дрых, свернувшись калачом, Дерек сидел на козлах первой телеги и смотрел в темноту, как всегда. Берен и Велс расположились у своего костра чуть поодаль — купец что-то втолковывал приказчику, тыкая пальцем в гроссбух.

Я аккуратно открыл подвеску на шее с ядом. Сыпанул туда порошка — щедро, без жадности. Взболтнул кувшин, чтобы разошёлся. Потом вернулся к костру и раздал всем, кому налил, — Гронту, Хальду, Лиру, Дереку, который принял кувшин без слов, сделал глоток и передал дальше. Берен и Велс тоже пригубили — я плеснул им отдельно, из второго кувшина, чтобы не вызвало подозрений. Возницам тоже досталось — они хлебали вино прямо из своих кружек, не разбирая вкуса, как воду после долгого дня. Десять человек.

Раздав всем выпивку, я улёгся возле огня и слушал, как лагерь затихает. Сначала смолкли разговоры — один за другим, как свечи, которые задувают. Потом перестал ворочаться Лир. Потом Хальд уронил голову на грудь и больше не поднимал. Дерек на козлах медленно сполз вниз и остался лежать, раскинув руки. Гронт последний — он ещё бормотал что-то про своё подземное княжество, а потом и он замолк, и из его горла вышел последний, влажный хрип. Берен, Велс и все четверо возниц — тоже, один за другим, будто их выключили.

Десять человек. Я лежал и смотрел в небо, где звёзды горели равнодушно и ярко. Десять человек вокруг меня перестали дышать в течение получаса. Тишина стояла абсолютная — только треск углей в костре и где-то вдали, в лесу, ухнула сова.

Немного погодя я дождался рассвета и перерезал глотки всем до единого — для верности. Тихо, без суеты. Клинок входил мягко, будто в масло. Никто не дёрнулся, не застонал. Они уже были мертвы, но я не рисковал.

Проверил повозки и взял ту крытую, что была полна дорогих мехов. Тела оттащил поглубже в лес и присыпал ветками. Всё остальное утянуть я был не в состоянии — лишь одну повозку, запряжённую двумя лошадьми. Одежда с трупов была впору, радовала глаз. Сапоги из плотной кожи, с металлическими бляхами, вощёные штаны тёмного оттенка, стёганая куртка, кольчуга и плащ с капюшоном. Под глазами — мешки, русая щетина превращается в бороду. Отрегулировав ножны, я сунул меч под плащ, чтоб не было видно. Небольшой топорик сунул сзади за ремень.

Дорога шла спокойно — слишком спокойно. Птицы надрывались в кустах, воздух был сырой, тяжёлый, как перед дождём. Я поправил плащ и нащупал мешочек на ремне. Пара рубинов, алмаз — на них ещё можно жить. А вот чёрный камень… Каждый оценщик только морщился и советовал выбросить его или давал за него не больше медяка. Поспрашиваю ещё о нём, возможно, найдётся и на него спрос.

Я не успел додумать. Свист стрелы проскользнул быстрее ветра резким ударом мне в плечо, я инстинктивно бросил вожжи и нырнул в крытую повозку. Боль пронзила тело, и хлынула кровь. Я не растерялся, нащупал камни в мешочке и начал глотать их, думая о лимоне для обильного слюноотделения. После всего, что было, я не отдам их! Стрела вошла глубоко, рукой сложно было шевелить без острой боли. Я обломил часть стрелы, вытаскивать сулило риск усиленного кровотечения, да и время не играло мне на руку. Я вынул меч из ножен и уже готов был вынырнуть и принять очередной вызов судьбы.

Вдруг громкий грубый голос примерно в пятидесяти шагах от меня прогремел уверенным криком.

— Выкинь оружие из телеги и выходи! Без глупостей, или нашпигуем стрелами на выходе! Считаю до пяти, а потом мы обольём телегу маслом и подожжём! — Голос стремительно приближался к телеге. — Пять, четыре…

Выхода не было, я начал выбрасывать железо: меч, кинжал, топор. Казалось, сердце выпрыгнет из груди, когда я начал выходить. Когда моё плечо выглянуло из телеги, резким хватом за плащ меня выкинула рука, повалив на грязную, влажную дорогу лицом вниз.

— Вы только гляньте сами, кто у нас здесь! Член ордена собственной персоной! — Посмотрел на меня сверху вниз громадный амбал с искорёженным от ожога лицом.

— Что-то не сильно он и похож на благородного рыцаря, — проворчал лучник, подходящий ко мне, слегка ослабивший тетиву. — Отвечай: где взял кинжал? Кто такой и что в телеге? И без глупостей.

Пытаясь подняться с земли, я почувствовал удар ногой в живот и повалился на спину. Холодное остриё клинка прижалось к горлу.

— Кто разрешал вставать? Отвечай на вопросы и не рыпайся, — крикнул амбал, прижимая клинок всё сильнее.

Лучник наклонился, всматриваясь в моё лицо, прищурился, будто пытался вспомнить, где он меня видел. И вдруг его глаза расширились. Он выпрямился, резко махнул рукой, будто стряхивая оцепенение.

— Стой, погоди… — голос у него стал другим, нервным, жадным. — Да это ж он! Тот самый, с листовки! Сто пятьдесят золотых, помнишь? В каждой таверне висит!

Амбал на секунду ослабил давление клинка, глянул на лучника, потом снова на меня — уже не как на обычного бандита, а как на мешок с монетами. Ухмылка расползлась по его обожжённому лицу.

— Ну надо же… А мы тут думали, просто какой-то бродяга с дороги. А ты, выходит, птица важная. Орден за тебя не просто спасибо скажет.

— Вяжи его. Сначала руки, потом ноги. И смотри, чтоб не дёргался. А потом потащим его туда, где платит. В Эрконц, к капитану городской стражи. Он знает, кому передать.

Грубая верёвка впилась в запястья, затянутые за спиной туго, до онемения. Узел — морской, мокрый, наглухо. Я дёрнул раз, другой — верёвка не поддалась ни на волос. Потом связали ноги, сначала лодыжки, потом выше, под коленями. Я лежал на дне повозки, лицом в доски, и чувствовал, как каждый камень на дороге вдавливается в скулу.

Кулон с ядом по-прежнему висел на шее — я ощущал его холодную тяжесть между ключиц. Маленькая подвеска, медная, с потайным зажимом. Чтобы открыть, нужны были руки, но связаны они были за спиной, беспомощные, как у зарезанного телёнка. Я повернул голову, попытался дотянуться ртом — подбородок скользнул по ключице, цепочка сидела вплотную к коже, зубами её не схватить. Я попробовал ещё раз, выгнув спину, и ударился виском о борт повозки. Амбал, сидевший на козлах, обернулся.

— Лежи смирно, ублюдок, — бросил он, не повышая голоса. — Мечтай о петле.

Я замер. Дышал ровно, считая вдохи, как считал когда-то шаги перед штурмом. Кулон висел на шее, недосягаемый. Два движения — и я бы вышел достойно, без верёвок и допросов, без петли и без Ордена. Но руки были за спиной, и оставалось только лежать и слушать скрип колёс.

Даже проклясть их не было сил — только холодная, горькая усмешка дёрнула угол рта. Сто пятьдесят золотых. Орден получит свою игрушку. А я… я получу камеру, допрос и петлю. Или что похуже.

Запах гниения сопровождал дорогу. Мёртвые, наполовину разложенные воины лежали неубранные вдоль перекрёстка — то ли стычка местных баронов, то ли налёт разбойников, то ли просто чья-то война, о которой никто не сочтёт нужным написать. Трупы лежали там, где упали, раскинув руки и оружье, и никто их не хоронил. Я смотрел на это из щели между досок повозки. Плечо ныло от тряски, но я не подавал вида. Руки и ноги были надёжно связаны, головорезы, которые меня вязали, были опытными убийцами и довольно осторожными.

В желудке нарастало сжатие, и вдруг я почувствовал рвотный позыв, который не сумел сдержать. Вырвало меня какой-то чёрной жижей прямо на пол повозки.

— Эй, ты что творишь, скотина? — заорал шкаф с ожогами на лице.

— Останови, иначе он всё тут забрызгает, — спокойно сказал лучник, поспешно развязывая верёвку на ногах.

— Да ты глянь на его вены! Кажись, заразу какую-то подхватил.

По венам пошёл зелёный оттенок, и в них началось свечение — слабое, мерцающее, будто под кожей кто-то провёл светляком. Я почувствовал, как тело отторгает стрелу и буквально выталкивает её прочь — медленно, с противным влажным хрустом, будто из мякоти вытаскивают щепку. Что это за чертовщина?

И тогда я услышал их.

Не ушами — чем-то другим, чем-то, чего у меня не было раньше. Они звали. Не голосами — они были давно мертвы и не имели голосов. Но они тянулись ко мне, как мотыльки тянутся к огню, — те трупы на перекрёстке, в ста шагах от повозки. Я чувствовал каждого: их остывшие мышцы, их пустые, разрубленные тела, их руки, которые уже не могли сжаться в кулак. И один из них — ближе остальных, почти у самой обочины — был ещё цел. Лежал на спине, лицо обращено к небу, руки раскинуты. Мухи облепили его веки и губы, а там, где кожа треснула от гниения, виднелись белые кости. Но тело было целое. Не разрубленное, не разорванное — просто мёртвое.

И я закрыл глаза.

Темнота. Не та, что за закрытыми веками, — другая. Глубокая, вязкая, как болотная вода, в которой тонешь и не чувствуешь дна. Я не чувствовал тела. Не чувствовал рук, ног, верёвки, боли в плече. Только холод — ровный, сырой, пронизывающий, как если бы меня положили в сырую землю и засыпали комьями. И запах. Сладковатый, тяжёлый, тошнотворный — запах распада, запах, который стоит над телом, пролежавшим в поле три дня под солнцем и под дождём.

Мои глаза открылись.

Нет — не мои. Чужие. Веки были тяжёлыми, набухшими, и склеились по краям засохшей влагой. Я с трудом разлепил их — и мир хлынул внутрь размытым, мутным потоком. Серое небо, бурые комья земли, силуэты повозки и деревьев, дрожащие, как в горячем воздухе. Я попробовал моргнуть — веки поднимались медленно, неохотно, будто кто-то насыпал под них песку. Мухи. Десятки мух копошились на лице, ползали по щекам, забирались в уголки губ. Я хотел смахнуть их — и рука не двинулась. Не сразу. Пальцы лежали в грязи, безвольные, холодные, согнутые под немыслимым углом. Чужая рука. Моя рука — и не моя.

Я начал вспоминать, как двигаться. Сначала пальцы — по одному, с хрустом, будто суставы заржавели. Потом кисть. Потом — локоть, и тут боль пронзила всё предплечье: мышцы были разорваны, часть кости на ноге раздроблена, будто по ней прошёлся молот. Нога не держала. Я перекатился на живот — тело отозвалось глухим, влажным хлюпаньем, как будто внутри всё отслоилось от костей и плавало в собственном соку. Лицо ткнулось в землю. Земля была холодная, мокрая, и пахла гнилью и железом.

Где-то совсем рядом — крик. Голос здоровяка, того, с обожжённым лицом.

— Эй! Приди в себя!

Голос был далёкий, искажённый, как сквозь толщу воды. Я слышал его, но он не имел значения. Единственное, что имело значение, — меч. Он лежал рядом, присыпанный землёй и пожухлой травой. Я видел его краем глаза — тусклый блеск стали, рукоять, обмотанная потрескавшейся кожей. Рукоять, которую эти руки уже не могли сжать по-настоящему. Но я сжал. Пальцы сомкнулись — слабо, едва-едва, но сомкнулись.

Я начал подбредать к телеге. Нога волочилась — мёртвый вес, бесполезный кусок мяса и раздробленной кости. Опирался на меч, как на костыль. Каждый шаг — мучение, каждый вдох — затхлый воздух из чужой, гниющей груди. Руки слушались, но плохо — пальцы непроизвольно разжимались, и я стискивал меч снова и снова, стискивал до хруста чужих костяшек.

Амбал согнутый в телеги, спиной ко мне. Он не сразу понял, что происходит. Я залез в телегу со стороны лошадей — лошади шарахнулись, почуяв запах мертвечины, — и всем телом воткнул меч ему в спину. Лезвие прошло сквозь стёганую куртку, меж рёбер, глубоко, до рукояти. Он заорал — коротко, сдавленно. Руки начали беспорядочно махать, но это был только рефлекс, безумная, последняя попытка тела, которое уже не слушалось хозяина. Кровь хлынула тёмной волной, залила рукоять и мои — чужие — пальцы. Он рухнул на колени, потом на бок. Меч остался в нём. Я отпустил.

И увидел лицо лучника. Искажённое от ужаса. Глаза белые, рот открыт. Он смотрел на меня — не на меня, а на это: на ходячий труп, облепленный мухами, с обглоданными птицами руками.

— Какого дьявола! — крикнул он голосом, который дрожал и срывался, как у мальчишки.

Он резко спрыгнул с повозки сзади и принялся бежать — не оглядываясь, спотыкаясь, ломясь через кусты, как вспугнутый зверь. Я не стал его преследовать. Нога не позволяла. Да и незачем.

Я опустился на колени рядом со своим телом. Оно лежало на дне повозки, лицо — в доски, руки всё ещё стянуты за спиной. Я смотрел на него со стороны — на собственную спину, на свои лопатки, на тёмные волосы, спутанные и грязные. Со стороны это было странно. Словно кто-то показал мне мой собственный портрет — не лестный, но точный.

Я развязал руки своему телу. Пальцы чужака не слушались, и узел пришлось рвать долго, неловко, цепляя верёвку кончиками ногтей. Наконец верёвка упала.

Я закрыл глаза.

И снова — темнота, вязкая, как глина. Холод, от которого нет спасения, будто ты утонул в глубоком колодце и воды сомкнулись над головой. Ни рук, ни ног, ни тела. Только тянущее, засасывающее чувство — и где-то далеко, на самом краю, тепло. Маленькое, тусклое, как уголька под пеплом.

Я открыл глаза. Доски повозки под лицом. Запах крови, лошадиного навоза, и ещё — вонь трупа, рядом. Голова раскалывалась. Руки — мои руки, живые, тёплые, с нормальным цветом кожи — сжались в кулаки. Я разлепил пальцы, пошевелил ими. Работают. Плечо, куда вошла стрела, болело, но уже не так — стрела выпала, рана затянулась коркой запёкшейся крови. Я сел. Мир качнулся, поплыл, потом устоялся.

Рядом — свежий труп здоровяка, с мечом в спине. По другую сторону — пустая обочина, мятая трава и обрывки кустов, куда нырнул лучник. Далеко, не видно. И не слышно. Ушёл.

Я посидел, опираясь руками о дно повозки, и дышал. Воздух был сырой, холодный, и пах он гнилью с перекрёстка — вонью, которую я теперь узнавал не только носом, но и чем-то другим, каким-то новым чувством, которому у меня не было названия.

Сложить все факты было несложно: чёрный камень. Тот самый, от которого отказывались все оценщики. Тот, которого не знал ни один ювелир в Венсбурге. Тот, который я проглотил вместе с остальными камнями. Он сделал это. Он позволил мне оставить своё тело, вселиться в чужое — мёртвое, гниющее, облепленное мухами — и вернуться обратно. Как будто я переоделся в чужой костюм, сделал дело и снял. Избавившись от тел я двинулся в путь.

Мне нужна была информация. Нужен был тот, кто обладал знаниями, или хотя бы библиотека. Одно я знаю точно: это отличная возможность избавиться от Ордена.