Убийца переселяющий душу мертвецам.

Михаил Андреев

Убийца переселяющий душу мертвецам.

Глава 1

Я наблюдал за этим домом около двух недель, присматриваясь к нему с горки на окраине леса. Дом торгаша стоял на отшибе в посёлке Эрконц, будто сам просился, чтобы его не обошли стороной. Невысокий, в два этажа, из тёмного камня, с покосившейся трубой и ставнями, которые не закрывались до конца — дерево рассохлось от старости. С одного бока к дому лепилась конюшня, с другого — огород, заросший так, что владелец явно не жаловал мотыгу. Подходов было два: с дороги — на виду у соседей, и с леса — через задний двор, где тянулась низкая каменная ограда, едва мне по пояс. Второй вариант мне нравился куда больше.

Монеты почти кончились, пайка осталась на пару дней, а от сырости и ветра я изрядно простыл. Но уходить было нельзя.

Про купца я прознал за полночь в таверне «Гусь и Сокол». Он, видно, спьяну забрёл в первое попавшееся заведение, где льют горячительное, да ещё и с девчушкой, прилично моложе его. Одет он был прилично: камзол из доброго сукна, чуть не по размеру — плечи сидели мешковато, но ткань была дорогой, а перстни так и играли светом от свечи на столике. Сидя за соседним столом и делая вид, что изучаю донышко кружки, я услышал, как он нашёптывал ей на ухо, что недавно овдовел, а дела идут в гору. Каждую среду он привозит драгоценные камни с гномьих шахт Дирговых гор прямо к себе домой. С золотом он к ним не ездил: платил через банки. Кладёт оплату в один банк в Эрконце, а в другом, в гномьих землях, забирают золото.

Той ночью я проследил за ним до самого дома, держась в тени заборов, и понял: слежка и терпение дадут куда больше, чем ночной налёт с риском малой наживы. В прошлый четверг он прибыл на повозке, довольно скромно одетый, уже под вечер. А ведь говорил, что ездит по средам. Возможно, путал следы, меняя день, или схема вообще не такая строгая, как казалось.

Сегодня снова был четверг. Он опять приехал с лошадью, запряжённой в телегу, ближе к закату. Лошадь — старая кляча, не породистая; телега скрипучая, с бортами, обитыми ржавыми полосами железа. Не купеческий выезд — скорее нарочито неприметный. Я ждал, когда он наконец уснёт.

Странно, что он не отвозит всё в лавку: ведь там гораздо безопаснее хранить камни — решётчатые окна, соседи через стену. Я было решил, что возит их прямо туда, но ошибся. Видимо, у него есть оборудованное место в доме для оценки. Какой-то смысл в этом был: в лавке — чужие глаза, ученики, подмастерья, любой может разболтать. А дома — сам себе хозяин. Для него логично. Для меня — удача.

Тьма опускалась на посёлок плотным одеялом; вдали едва мерцали слабые огни в домах — от пламенных свечей, которые были не в силах обуздать её. В доме уже не горело ни в одном окне. Луна сегодня пряталась за облаками, и это мне было на руку. Ещё немного подождав — привычка выжидать лишнее время, когда кажется, что уже пора, не раз спасала мне шкуру, — я проверил кинжал. Единственная ценность, которая у меня осталась. Рукоять была исписана позолоченными рунами ордена воительницы «Драгмы», покровительницы ордена рыцарей «Эхзорда». Это было всё, что осталось от моей прошлой жизни. Клинок я протёр рукавом, проверил кромку — туповата, но для горла хватит. За пазухой спрятал его лезвием вверх, рукоятью к ладони — привычным хватом, который не нужно было искать в темноте.

«Не стоит вспоминать всё это накануне дела», — подумал я, спускаясь с пригорка в ночи и медленно подходя к дому.

Задний двор зарос так, что ноги путались в бурьяне по колено. Каменная ограда — невысокая. Я сдёрнул плащ, накинул на гребень стены, пригнулся и перевалился. Где-то за конюшней всхрапнула лошадь и снова затихла.

Дверь с заднего двора — дубовая, на два засова и простой замок. Засовы изнутри, значит, на ночь он их закладывает. Но окно — вот оно, слабое место. Окно на втором этаже, со стороны огорода, было приоткрыто: раму перекосило от сырости, и ставень не закрывался до конца. Я приметил это, когда ранее обходил и осматривал дом. Но до него — не меньше десяти футов. Я обошёл конюшню, взял короткую лестницу, которую приметил ранее, тихо перенёс её и приставил к стене под окном. Ступени скрипели, но негромко. На третьей ступени лестница просела и провалилась одной ногой в рыхлую землю — я замер, держась за карниз, потом переступил и полез дальше.

Ставень окна я отжал кинжалом. Тишина. Внутри — темнота и запах: затхлый, прокуренный, с нотой кислого вина.

Я протиснулся в оконный проём, стараясь не опереться на раму всем весом — старое дерево могло треснуть. Ноги нашли пол. Второй этаж. Одна комната — кладовая, заставленная ящиками и связками сушёных трав, от которых несло аптекой. Прислушался. Снизу — ровный, мерный храп. Спит.

Спустился по лестнице, ступая на носки, перешагивая через скрипучую третью ступеньку — старые дома одинаковы, и третья ступень всегда скрипит, будто нарочно. Первая дверь — пустая комната: стол, стулья, свечной нагар на подсвечниках. Вторая — спальня. Храп стал громче.

Войдя внутрь, я сразу понял, что с пустыми руками не уйду. Даже в темноте я приметил узорчатый серебряный сервиз на комоде у стены — блюда и кубки, тускло блеснувшие, когда облако ушло и в окно капнул бледный свет. Я медленно двинулся к кровати, откуда доносился храп этого борова, лежавшего на спине. На прикроватном столике стоял допитый кубок вина — осадок присох к стенкам багровым кольцом. Дышал он тяжело, с присвистом, рот приоткрыт. Плечи — в два моих, шея — толстая, красная, как сырая говядина.

Резким движением я несколько раз воткнул кинжал ему в горло. Кровь хлынула ручьём — тёмная, густая, она потекла по шее на подушку, залила край простыни. Я отступил на шаг. Раздался хриплый визг — он начал торопливо дёргать конечностями, пытаясь встать; глаза вылупились, мутные, непонимающие. Резким ударом ноги я уложил его обратно в лужу крови, пропитавшую простыню и наволочку. Этот свин почти перестал дёргаться. Из горла ещё выходили влажные, клокочущие звуки, но скоро и они смолкли.

Я зажёг все свечи в доме — от пламени одной запалил остальные, расставленные по комнатам. Вытащил все мешки, какие удалось найти: пару льняных, пыльных, из кладовой, и холщовый, из-под зерна, — их хватило. Начал складывать в них всё, что казалось ценным: шкуры — три медвежьи и лисью, кубки — серебряные, с гербом, который мне ни о чём не говорил, серебряный сервиз, перечницу, пару подсвечников. В ящике стола, за кипой каких-то расписок, обнаружил немного серебряных монет — горсть, звякнувшую в ладони, — а также шкатулку с весьма недурными украшениями: цепочки, перстни, женские серьги с мелкими камнями. Не те камни, что я искал, но даром не пропадут.

Где же эти проклятые камни? Я был уверен, что он возит их прямо в лавку. Просчитался — и из-за этого потерял лишний час. Перевернул матрас, заглянул под кровать — пусто. Проверил трубы, выгреб угли из камина — ничего. Обстукал стены костяшками — глухо везде, ни одного пустого отзвука. Но в этом доме должно быть что-то ещё.

Уже изрядно перерыв всю комнату, я поднял все ковры — и обнаружил под последним люк в полу. Доска с железной петлёй-кольцом, врезанной заподлицо, и скважиной для ключа. Замок врезной, стальной, не грубая работа — гномья выделка, судя по аккуратной фаске на корпусе. Странно: при обыске я не видел ни инструмента, ни ключа.

Тогда я достал из-за голенища связку отмычек: три стальные полоски разной толщины, с загнутыми кончиками, и тонкую шпильку с насечками. Гномьи замки любят точность, а не силу. Я присел на корточки, поднёс свечу поближе, чтобы видеть, как свет ложится на металл, и начал. Сначала вставил натяжитель — лёгкое давление, чтобы создать напряжение в цилиндре. Потом тонкой отмычкой прошёл по штифтам, прислушиваясь не к звуку, а к едва уловимому сопротивлению. Первый штифт встал с микроскопическим щелчком, почти неслышным. Второй. Третий. На четвёртом металл чуть подклинило — я ослабил натяжение, дал штифту «сесть» ровнее, и он щёлкнул на место.

Ещё пара движений, поворот натяжителя — и механизм поддался. Люк тихо щёлкнул, язычок замка ушёл в корпус. Я потянул за кольцо, и доска поднялась без скрипа. Пахнуло сырой землёй и старым деревом. Внизу была лестница, уходящая в холодную, влажную тьму.

Не раздумывая, я взял канделябр и начал спускаться. Ступени были скользкими от плесени, каждая отзывалась глухим стуком под сапогом. Помещение внизу оказалось небольшим, тесным: на полу стоял деревянный сундук, покрытый резными рунами и стальным замком. Руны были незнакомые, гномьи, но замок был обычным, человеческим. Я усмехнулся. После гномьего люка этот замок казался детской игрушкой. Ещё минута работы отмычками — и крышка поддалась.

Всё содержимое я поднял наверх. Разложив на столе камни, я не поверил своим глазам. Прекрасный улов! Изумруды и рубины отличного качества и размера; алмазы в ладони так и переливались при свете свечи. Отдельным свёртком лежал странный чёрный камень, о котором мне ничего не было известно. Разберёмся позже у оценщика. Уже скоро начнёт светать — пора поджигать эту халупу и ехать на запад.

Уже розовел рассвет, когда я поднёс горящую свечу к занавескам. Ткань занялась жадно, огонь побежал по стенам, лизнул балки. Я стоял у повозки и смотрел, как пламя ест этот дом, — деловито, без сожаления. Дым потянулся к небу чёрным столбом, и где-то залаяла собака. Пора было ехать.

Дорога на запад шла через мелкие поселения, разбросанные вдоль тракта, как крошки на столе. Я ехал не торопясь: телега нагружена, лошадь старая. Первый день прошёл спокойно. На ночёвке в придорожной роще я переночевал прямо в телеге, укрывшись медвежьей шкурой, и спал крепко, без снов.

На второй день, к полудню, я остановился у колодца на окраине какой-то деревни — напоить лошадь и размять ноги. У колодца сидел мальчишка. Годов семи, не больше. Грязный, босой, в рубахе, которая была ему велика вдвое и свисала до колен, как платье. Руки тонкие, как прутики, лицо опухшее от голода. Он смотрел на меня снизу вверх огромными, тусклыми глазами.

Я полез в сумку, достал краюху хлеба — купил утром у бабки на тракте, толком не ел, — и протянул ему. Мальчишка схватил её обеими руками, впился зубами, жевал жадно, торопливо, будто я мог передумать и отнять. Я отвернулся, поил лошадь, не глядя на него. Но краем глаза видел, как он ест.

— Далеко ли до тракта? — спросил я, не оборачиваясь.

— Там, — он махнул рукой с хлебом куда-то за дома. — Сверните у мельницы, выйдете прямо.

Я кивнул. Бросил ему ещё ломоть сыра — он и его поймал на лету. Лошадь допила, я запрыгнул на телегу и тронулся.

К исходу третьего дня я добрался до Венсбурга.

Замок при короле Нортиноре был полон роскоши, и город Венсбург был богат и насыщен торговцами — портовой город с доступом к морю. Этот город мне по вкусу.

Венсбург встретил меня шумом и запахом соли. Уже издали, пока тракт спускался к гавани, я видел мачты, торчащие над крышами, как частокол. Город стоял на изгибе бухты, и ветер гнал волны прямо к причалам — вода билась о сваи, пенилась, швыряла брызги на доски. У ворот стража лениво махала проезжим, не глядя в лица: тут каждый день шли караваны, и проверять каждого было довольно накладно. Я проехал мимо, не замедляя хода, только чуть крепче сжал вожжи.

Улицы Венсбурга были шире, чем в Эрконце, и чище: вдоль мостовой шли канавки для стока воды, а на углах стояли бочки с песком — гасить искры, если вспыхнет фонарь. Дома росли вверх, цепляясь друг за друга балконами, и на каждом третьем висела вывеска: то лавка ювелира, то контора менялы, то склад специй. Торговцы кричали с крыльца, зазывая прохожих, мальчишки бегали между телегами, высматривая, где что плохо лежит. Город жил, и жил громко.

Я свернул в переулок, где дома стояли чуть поодаль друг от друга, а не жались плечами, и нашёл постоялый двор «Золотой якорь». Не дешёвое место, но и не самое дорогое — золотая середина, где не задают лишних вопросов и не лезут в чужие мешки. Хозяин, плотный мужчина с седой бородой и шрамом над бровью, окинул меня взглядом, на моём лице, будто пытался вспомнить, где видел меня раньше. Но ничего не спросил — только кивнул.

— Комнату с видом на гавань, — сказал я, выкладывая на стойку пару монет. — И горячую воду. И чтобы никто не мешал.

Он снова кивнул, взял монеты, спрятал в карман без звука — видно, привык к тому, что серебро звенит слишком громко и привлекает лишнее внимание.

Комната оказалась такой, какой я и хотел: просторная, с высоким потолком и тяжёлыми бархатными шторами, приглушавшими уличный гомон. Кровать — широкая, с пуховым одеялом, которое пахло лавандой. На комоде — серебряный подсвечник, на полу — ковёр, густой и мягкий, как мох. Я провёл ладонью по спинке стула — дерево отполировано до блеска, резьба тонкая, будто кружево. Здесь можно было на время забыть, что ты грязный, усталый и что за тобой может идти след.

Пока грели воду, я разложил добычу на столе. Камни легли россыпью, и даже в полумраке комнаты они ловили свет и отбрасывали цветные блики: изумруды — зелёными искрами, рубины — тёмно-красными, алмазы — холодными, как лёд. Чёрный камень лежал отдельно, в стороне, не желая играть со светом. Он был тяжелее, чем казался, и будто тянул руку вниз, когда я его брал. Я покрутил его в пальцах, поднёс к свече — ничего. Ни свечения, ни тепла. Просто камень. Но что-то в нём было не так.

Когда принесли воду, я скинул плащ, сапоги, рубаху — всё, что пропиталось пылью дороги и дымом сгоревшего дома. Окунулся в бадью, чувствуя, как горячая вода тянет из мышц усталость, смывает копоть. Потом вытерся полотенцем, надел чистую рубашку, которую купил ещё в Эрконце и так и не распаковал, и сел у окна.

Внизу, в гавани, зажигались фонари, отражаясь в воде дрожащими жёлтыми дорожками. Корабли покачивались на волнах, скрипели снастями, будто ворчали. Где-то играла флейта, и смех перекрывал её, резкий и весёлый. Город жил своей жизнью, не зная и не желая знать, кто я такой и что привёз в своей телеге.

Я сидел и смотрел, как гаснут последние отсветы дня, и думал: ещё день-два здесь, продать камни, узнать про чёрный, смыть с себя запах пепла. А потом снова в дорогу. Но не сегодня. Сегодня можно было просто сидеть и дышать солёным воздухом, который не пах дымом.

Утром я спустился в общий зал, где пахло жареным луком и мокрым деревом. Хозяин постоялого двора кивнул мне из-за стойки, будто мы с ним уже годами знакомы — так тут принято: не лезть с расспросами, но и не делать вид, будто тебя не замечают. Я заказал кружку горячего сидра и кусок копчёного мяса, но есть почти не стал — аппетит пропал, стоило только подумать о деле.

Оценщиков в Венсбурге хватало, но мне нужен был не тот, кто будет пялиться на камни и тянуть время, выгадывая лишнюю монету. Нужен был тот, кто не задаёт вопросов и не смотрит на клиента, будто на труп. Старый Гримт как раз из таких. Его лавка пряталась в переулке за рыбным рынком — узкая щель между домами; вывеска почти стёрлась, зато на косяке была царапина в виде крюка — знак, что тут принимают всё, даже то, что лучше не называть вслух.

Гримт сидел за прилавком, согнувшись над лупой, и ковырял ногтем какой-то обломок металла. На меня он поднял глаза только тогда, когда я положил на прилавок мешочек с камнями. Не спросил «откуда», не хмыкнул — просто подвинул к себе лупу и кивнул на стул. Я сел.

Высыпал на тёмную ткань изумруды, рубины, алмазы. Гримт работал молча, быстро: щёлкал по граням ногтем, подносил к свету, взвешивая всё на маленьких весах с медными чашами. Изумруды откладывал в одну сторону, рубины — в другую. Алмазы - их он крутил дольше всех, наверное проверяя чистоту поднося каждый камень к свету исходящего от свечи.

— Дирговые горы, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Гномья огранка. Хорошая работа, не подделка!

— Сколько?

— За все — четыреста серебром. Могу дать двести золотом, если хочешь.

— Не всё. Изумруды забирай. Алмазы — два оставлю, рубины — три. Остальное твоё.

Он не торговался, не вздыхал — просто пересчитал заново, повозился с весами.

— Изумруды и четыре рубина — двести пятьдесят серебром. Чисто, без торга.

— Половину золотом, остальное серебром.

Он ссыпал монеты в кожаный мешочек, шлёпнул на прилавок. Я пересчитал, не стесняясь, — лишний раз проверить не мешает. Всё сходилось. Оставшиеся камни я убрал обратно в мешочек: два алмаза и три рубина — на чёрный день, так сказать. Чёрный день в моём ремесле — это не метафора, а вполне вероятный сценарий.

Чёрный камень я положил последним. Он лежал на тёмной ткани, тяжёлый и гладкий, и не играл светом, как остальные.

Гримт взял его, повертел, поднёс к лупе. Потом отложил, взял другую лупу — побольше, с ручкой из кости. Снова повертел. Постучал ногтем — звук вышел глухой, не такой, как у камня. Потёр поверхность большим пальцем. Подержал на ладони, взвешивая.

Потом молча положил камень обратно на ткань и отодвинул от себя.

— Не возьму.

— Почему? Плохой огранкой не выкручивайся — он без огранки, цельный.

— Я не про огранку. Я про то, что не знаю, что это. Сорок лет в деле — малахит, оникс, обсидиан, гагат, всякая чернь — видел всё. Такого не видел. Ни в наших землях, ни в гномьих, ни у южан. Ни медяка не дам. Я не торгую тем, чего не знаю.

Я забрал камень. Сунул за пазуху, рядом с остальными. Гримт проводил его взглядом — не меня, а именно камень, и это мне не понравилось больше, чем его слова.

— Спасибо за дела, — сказал я, поднимаясь.

— Спасибо вам тоже, — он уже не смотрел на меня, снова склонился над своим обломком, будто ничего не было. — И камень этот… я бы на вашем месте поспрашивал. Может, в гильдии магов кто видел. Они там всякую дрянь любят ковырять.

Я вышел на улицу, и ветер с моря ударил в лицо, солёный и резкий. Я запахнул плащ и пошёл прочь от переулка.

Может, и схожу к магам. А может, нет. Пока есть монеты, тёплая комната и город, в котором меня никто не знает, — можно немного пожить для себя.

Я вернулся в «Золотой якорь» ровно тем же шагом — не спеша, но и не крадучись. В коридоре третьего этажа половицы не скрипели — тут следили за деревом, как за собственным ребёнком. Ключ щёлкнул в замке чисто, без надсады. Дверь прикрылась за мной, отрезав уличный гомон до глухого, далёкого рокота.

Комната была всё такой же: бархат штор глушил звуки, ковёр пружинил под сапогами, и даже воздух будто стал гуще, плотнее, чем на улице. Я прошёл к трюмо у окна — старое, с потемневшей от времени резьбой и зеркалом в тяжёлой раме. Стекло было не из тех, что льют нынче на стекольных мануфактурах: толстое, чуть мутное, с лёгкой рябью, будто смотришь сквозь воду.

Остановился перед ним. Не сразу. Сначала положил мешочек с камнями на стол, потом стянул плащ, бросил его на спинку стула — шерсть глухо шлёпнулась, и пылинки взлетели в полосе света. Только потом поднял взгляд. В зеркале стоял человек, которого я узнавал слишком хорошо. Высокий, с прямой спиной — даже сейчас, когда усталость тянула вниз, осанка держалась, будто вбитая в кости годами строевой выучки. Плечи широкие, тяжёлые, будто до сих пор чувствовали вес латного наплечника. Рубаха — чистая, та самая, из Эрконца, — сидела на мне ладно, не мешковато: ткань обтягивала грудь и руки, подчёркивая, что под ней не худоба, а мышцы, привыкшие к мечу и верховой езде.

Лицо было из тех, по которым сразу видно — этот не отсиживался за чужими спинами. Щёки впали от недосыпа и плохой еды, скулы торчали острыми гранями. Борода пробивалась клочками — я не брился с самого выезда, и теперь она лежала на коже жёсткой щетиной, тёмной, с редкими нитками седины.

А шрамы… их было много. Тот, что тянулся от виска к скуле, — тонкий, белесый, будто след от когтя, — был самым заметным, но не единственным. Другой, грубый и рваный, уходил под ворот рубахи, туда, где когда-то кольчужное кольцо не выдержало удара. На левой руке, поперёк предплечья, белела широкая полоса — память о гномьем топоре, который чуть не снёс мне кисть. Ещё один, тонкий, как царапина, но глубокий, тянулся по рёбрам — след от кинжала, который достали из темноты. Они не кричали, эти шрамы, не делали из меня чудовище — они просто были, как отметины на старом мече: доказательство, что клинок не лежал в ножнах.

Глаза… вот они не изменились. Тёмные, почти чёрные, с той самой неподвижной точкой в центре, от которой люди отводят взгляд первыми. В них не было ни раскаяния, ни торжества — только расчёт, как у человека, который знает, что впереди ещё не конец.

Я задержался на этом взгляде дольше, чем хотел. Потом хмыкнул — сухо, без веселья — и отвернулся. Зеркало не давало ответов. Оно только возвращало то, что я уже знал, и делало это слишком честно.

Снял рубашку, чтобы не жала, и потянулся — мышцы отозвались тупой болью, особенно в плечах и спине. Старая рана под лопаткой ныла при каждом резком движении, напоминая о себе, как верный, но надоедливый друг. Я налил в таз воды из кувшина, плеснул на лицо, провёл мокрыми ладонями по шее и груди. Вода стекала по коже, смывая дорожную пыль, и на миг показалось, что вместе с ней уходит и тяжесть последних дней.

Вернувшись к столу, я снова высыпал камни — не все, только те, что оставил: два алмаза и три рубина. Они лежали на тёмной скатерти, как капли застывшего света. Я подвигал их пальцем, заставляя перекатываться, смотреть друг на друга гранями. Холодные. Безмолвные. Единственные свидетели, которые не задают вопросов.

Чёрный камень я не трогал. Он лежал отдельно, в мешочке, и даже не пытался притворяться драгоценностью. Просто тяжесть. Просто неизвестность.

— Ладно, — сказал я вслух, скорее чтобы услышать собственный голос, чем чтобы с кем-то поговорить. — День. Может, два, и я решу, что делать дальше.

Я убрал камни обратно, затянул шнурок мешочка. Достал кинжал, положил на стол.

Взгляд скользнул по комнате — по тяжёлым шторам, по резной спинке стула, по бадье с остывшей водой. И зацепился за чугунную ванну — массивную, на когтистых лапах, которую притащили сюда, наверное, когда этот постоялый двор ещё только открывался.

Под ней было темно и низко — ровно настолько, чтобы туда ничего не поставить, но вполне достаточно, чтобы что-то спрятать. И ровно настолько, чтобы никто не полез туда без крайней нужды.

Я встал, подошёл, присел на корточки. Проверил зазор — ладонь влезала свободно, если чуть наклонить. Пол под ванной был из старых досок, потемневших от времени и сырости. Одна из них, ближе к стене, выглядела чуть иначе: не так плотно сидела, да и цвет был светлее, будто её недавно поддевали. Я провёл по стыку ногтем — щель была, тонкая. Подцепил край, что лежал в кармане, и потянул. Доска отошла с тихим, ворчливым скрипом, обнажив небольшую выемку в полу — аккуратную, будто сделанную специально. Возможно, кто-то уже пользовался этим местом. Или делал тайник на будущее.

В эту выемку мешочек с камнями лёг идеально — не болтался, не гремел, просто исчез в темноте. Я вернул доску на место, постучал по ней ладонью, чтобы села плотнее. Сверху её прикроет край ванны — если не знать, где искать, не заметишь. А если кто и полезет — решит, что это просто рассохшаяся половица.

Чёрный камень я вынул из мешочка и положил отдельно, прямо в выемку, сверху прикрыв куском мешковины — чтобы не звякнул, если вдруг пол дрогнет от чьих-то шагов. Он был тяжёлым, неприятно тяжёлым, будто тянул вниз не только руку, но и всё нутро. Я задержал его на мгновение, чувствуя холод, который шёл не от поверхности, а будто изнутри. Потом резко отпустил и задвинул доску.

— Вот так, — пробормотал я, выпрямляясь и отряхивая колени. — Пусть полежит. Никто не догадается.

Потом подвинул ванну чуть ближе к стене — так, чтобы край её нависал над местом тайника. Теперь даже если кто-то встанет на колени и начнёт шарить рукой под ней, он упрётся в чугунный бок, а не в щель.

Выпрямился, постоял, прислушиваясь к себе. Никакой паники, никакого лихорадочного напряжения — только холодный расчёт, отточенный годами.

Я подошёл к окну, отодвинул штору. Внизу, в гавани, зажигались фонари, отражаясь в воде дрожащими жёлтыми дорожками. Корабли покачивались на волнах, скрипели снастями, будто ворчали. Где-то играла флейта, и смех перекрывал её, резкий и весёлый. Город жил своей жизнью, не зная и не желая знать, кто я такой и что привёз в своей телеге.

Я постоял так ещё немного, вдыхая солёный воздух, который наконец-то не пах дымом. Потом закрыл окно, задвинул засов — не потому, что боялся, а потому, что привычка беречь спину въелась в кости. Снял сапоги, сел на край кровати, чувствуя, как перина мягко прогибается под весом.

Глава 2

Как же приятно проснуться в большой кровати между двух красоток, с бутылкой чуть отпитого вина на прикроватном столике! Первым делом я осмотрел номер — после вчерашнего кутежа он выглядел весьма недурно. Прошла уже неделя, как я здесь; долгая же была дорога.