Янтарное лето

– Все будет хорошо, Мика, – сказала она. – Температура у тебя обязательно понизится. И лучшее, что мы можем сделать, – это ждать, пока все пройдет естественным образом.

Хитоми-сэнсэй говорила гораздо мягче, чем обычно, когда они были вместе с остальными детьми. Так странно, что учительница, несмотря на свое положение, так ласково обращается с одной только Микой.

– Никто на тебя не сердится, – добавила она.

И тут Мика поняла.

Вот оно что. Она совершила нечто, из-за чего они могли рассердиться.

Не стоило, наверное, убегать на улицу посреди ночи. Девочки из младших классов тоже носились к роднику загадывать желания, но это было рано утром – ночью на такое еще никто не решался.

– Мика.

Это уже был другой голос.

Он принадлежал мужчине – Мидзуно-сэнсэю.

Директору подготовительного отделения.

За окном сгустились сумерки.

Мика едва могла различить синие и красные всполохи пламени, мелькавшие в печи у входа в комнату. Она чувствовала шедшее оттуда тепло. В комнате не было больше ни Хитоми-сэнсэй, ни ее каши. И Мика даже не представляла, сколько прошло времени.

Мидзуно-сэнсэй сидел рядом с ее постелью и смотрел на нее сверху вниз.

– …Сэнсэй.

Она хотела обратиться к нему как обычно, «Мидзуно-сэнсэй», но в горле словно образовался ком, и она смогла пролепетать лишь это.

Глаза Мидзуно-сэнсэя почему-то напомнили ей о слонах, которых она видела в иллюстрированных атласах и на видеозаписях. Они казались добрыми, но уловить, о чем он думал, было абсолютно невозможно.

За спиной Мидзуно-сэнсэя она заметила еще нескольких учителей. Почти все преподавали в младших и средних классах. И ни одного из подготовительного отделения, даже Хитоми-сэнсэй, хотя с ними Мика проводила больше всего времени.

– У тебя что-то болит?

Мика ничего не ответила. В голове так мутно, что она не была до конца уверена, болит ли у нее и в самом деле что-то или нет. Она лишь уставилась на бороду Мидзуно-сэнсэя и заметно выделявшиеся на общем фоне седые волоски в ней.

– Краски в родник ты вылила? – снова спросил он.

И опять она промолчала. Потому что все было не так. Она отдала их роднику в обмен на желание.

Мидзуно-сэнсэй пристально глядел на нее. Мика отчаянно пыталась отыскать в глубине его глаз хоть какие-то эмоции. Но она все не могла понять, о чем он сейчас думает. И чем больше пыталась, тем сильнее разрасталось у нее в груди чувство какой-то неизъяснимой тревоги.

– А сделала ты это потому, что девочки из младших классов рассказали тебе, будто это поможет твоему желанию исполниться? Не было никакой другой причины, так?

Тут Мика, все еще лежа в постели, наконец кивнула, едва опустив подбородок вниз. Слова как будто застряли в горле.

«Никто на тебя не сердится» – так сказала ей Хитоми-сэнсэй, когда принесла кашу. Мидзуно-сэнсэй тоже не выглядел разгневанным. Но ей тем не менее почему-то казалось, что взрослые все же или раздражены, или озадачены.

Она была не одна.

Другие дети тоже бросали в родник свои драгоценности – ленточки и так далее. Митиэ с Ёсиэ, которые и рассказали обо всем Мике, возможно, тоже хотели это сделать.

Но ведь это был их секрет – тогда откуда вдруг взрослые узнали об исполнении желаний?

Мика вдруг осознала, что учителя «не сердятся» лишь потому, что она без спроса вышла на улицу ночью, а теперь слегла с температурой. И вместе с этим почувствовала, как глубоко в груди постепенно расплескивается холод – не озноб от жара, но нечто совершенно иное.

Дальше ее непременно спросят о том, что именно она загадала.

И что же ей сказать? Наверное, стоит ответить честно. Она хотела увидеть папу и маму. Пусть ее за это будут ругать – ей все равно.

Однако ни Мидзуно-сэнсэй, ни другие учителя, стоявшие за его спиной, не стали задавать ей этот вопрос. Они обменялись многозначительными взглядами, но больше никто ничего не сказал. Взрослые просто продолжали переглядываться.

– Спи, – наконец велел ей Мидзуно-сэнсэй. Голос его звучал умиротворяюще. – Тебе надо побольше отдыхать, чтобы вылечиться.

– …Хорошо, – слабо ответила Мика.

Взрослые, переговариваясь на ходу, вышли из комнаты. Из-за закрытой двери Мика услышала, как Мидзуно-сэнсэй говорит что-то другому учителю.

И только оставшись в одиночестве, она вдруг сообразила.

Краски, Микину драгоценность, ей подарили родители. Она бы не удивилась, если бы учителя поинтересовались, откуда у нее взялась такая вещица, но никто так об этом и не упомянул. Может, они уже все узнали у самих папы с мамой? А ну как родители пожалели о своем решении дать ей краски с собой – в груди кольнуло от этой мысли.

Значит, ее желанию не суждено сбыться? Она хотела встретиться с папой и мамой, но их здесь нет. Они не приедут.

Она так старалась, выдавливая краски, но, может, это не считается? Мика ведь не «бросила» их в родник, а «вылила», как выразился учитель.

Она свернулась калачиком на своем футоне. Закрыв лицо ладонями, она ощутила все еще исходивший от пальцев запах краски.

Внутри нее разрасталась глубокая печаль – гораздо хуже той, что может поставить взрослых в тупик – и в уголках глаз проступили слезы. Солоноватые капли покатились вниз по сухим щекам.

Сердце сдавливали тоска и разочарование – ее желание никогда не исполнится, и ко всему прочему она еще и лишилась своих драгоценных красок. Скрючившись в постели, Мика тихо заплакала. Но никто не пришел – ни ее учителя, ни родители. Она плакала и звала их, но никто так и не появился.

* * *

Прошло довольно много времени, прежде чем до нее донесся детский голосок.

– …Мика-тян!

В комнату к ней заглядывали лишь учителя, и она давно уже не слышала никого из ребят своего возраста.

Мика не знала, сколько дней она уже здесь лежит, но в голове заметно прояснилось по сравнению с тем, что было вначале, и она многое смогла обдумать. Ей уже не было холодно, только голова болела сзади, наверное, из-за того, что она слишком долго спала в одном положении.

Она подняла голову и услышала, как кто-то стучится. Приглядевшись, Мика заметила маленькую ладошку, колотившую в окно с улицы.

Мика медленно вылезла из постели. Она словно разучилась стоять прямо – пришлось ползти на коленях, и уже одно это движение заставило все тело задеревенеть от напряжения.

Придвинувшись к окну, она осторожно поднялась. Оказалось, что звала ее Титосэ. Вытянувшись на цыпочках, та замерла за окном.

Их взгляды встретились. Щеки Титосэ раскраснелись. Похоже, на улице было очень холодно. Она пришла в одиночку и стояла, уставившись на Мику. На голове у нее была шапка, на шее – шарф.

Мика попыталась открыть окно, но не смогла достать до защелки. Она встала на носочки, потянулась руками вперед, но ей все еще чуть-чуть до нее не хватало.

– Не открывай, – раздался с улицы голос Титосэ.

И все-таки Мике хотелось это сделать. Из-за стекла она плохо слышала, что говорит Титосэ. Мика потянулась вперед еще сильнее – иначе они и не поговорят нормально, но тут ноги ее с непривычки подкосились, и она чуть не упала.

– Не надо, – снова сказала Титосэ.

– А остальные?.. – спросила Мика.

Она так давно ни с кем не говорила, что даже не смогла как следует произнести слова.

– Играют, – ответила Титосэ. – Сегодня у нас «Игры» вместо занятий, так что все разбрелись по Площади и Полю.

– Понятно.

Мика скучала по всем. Она уже сто лет никого не видела.

За стеклом Титосэ на мгновение потупила взор, но быстро снова перевела взгляд на Мику.

– Ты загадала желание?

Этот неожиданный вопрос застал ее врасплох. Они с Титосэ никогда раньше об этом не говорили. Но ее глаза, неотрывно уставившиеся на Мику, были такими чистыми, прозрачными, и она как будто совсем не думала о ней плохо. Поэтому Мика кивнула:

– …Ага.

Титосэ легонько выдохнула. Глядя на белесые клубы пара вокруг ее рта, Мика поняла, что снаружи куда холоднее, чем в ее комнатке, – температура в этих двух мирах была абсолютно разной.

Титосэ как будто хотела что-то сказать.

Но тут…

Раздался резкий свист. Мика много раз слышала его, пока спала здесь. Свисток, сигнал от учителей, что пора заканчивать игру или другое занятие.

Титосэ молча повернулась на звук, а потом обратно к Мике. Она опять попыталась заговорить, но тут же сжала губы, словно не дав словам вырваться наружу, и выдавила лишь короткое:

– До встречи. Поправляйся!

– Спасибо, – пробормотала Мика.

Она, наверное, даже не услышала.

Титосэ развернулась и побежала прочь. Мика явственно ощущала там присутствие других детей. И только она одна осталась здесь, вдалеке от остальных. Ей стало грустно.

Чтобы избавиться от этого чувства, она снова легла на футон и, свернувшись клубком, попыталась уснуть.

* * *

– Ну вот Мика и выздоровела. Как хорошо, что она к нам вернулась! – объявила Хитоми-сэнсэй, и Мика уселась на свое обычное место.

Все остальные лишь молча глядели на нее.

Первым занятием на сегодня были «Слова». Каждый день они вместе обсуждали, что будут делать сегодня. На улице все еще было холодно, поэтому неудивительно, что большинство проголосовало за «Слова», которыми можно заниматься в помещении.

– Хорошо, тогда сегодня чуть позже устроим викторину по пройденным ранее пословицам. Все запомнили выражения, которые мы выучили в каруте[6]?

«Конечно, а как же! Черт с металлическим прутом![7] Доказательства лучше рассуждений!» – тут же заголосили в классе. Пословицы – это «Слова», сохранившиеся с древних времен. Мика с ребятами с детства выучили множество таких выражений, в которых содержались подсказки и «принципы» для совместного существования людей.

– А давайте-ка каждый из вас обсудит свои любимые пословицы с соседом! – предложила учительница.

И только тогда Мика поняла, что происходит нечто странное. Хиса-тян, сидевшая рядом, не проронила ни слова в ее адрес. Вообще ничего. Она как будто даже пыталась не смотреть на Мику.

«Хиса-тян».

Мика попыталась позвать ее, но у нее ничего не получилось. И она не знала почему.

Лишь когда занятие закончилось, Мика поняла, в чем дело. Просто ей было страшно, что Хиса ничего не ответит, даже если она ее окликнет. На перерыве Хиса все так же молча ушла к другой девочке, и Мике окончательно стало ясно, что та не хочет с ней разговаривать.

Интересно, как долго она провалялась в той комнате, вдали от всех? Она понятия не имела.

Но теперь она осознала, что провела это время совершенно иным образом, нежели остальные.

* * *

На следующий день Мика вернулась к утреннему мытью полов.

Наконец-то она встретится с Ёсиэ-тян и Митиэ-тян – они ее обожают и всегда рассказывают обо всем на свете. Что же они поведают ей в этот раз?

Вот о чем она размышляла.

Когда Мика подошла к ним с тряпкой в руке, девочки повернулись к ней. Выглядели они в это мгновение удивленными, вот только так ничего ей и не сказали.

А потом отвели взгляды и принялись протирать пол, как будто Мики там и не было.

– Мит-тян, отсюда начнем?

– Ага. А ты, Ёт-тян, давай-ка вон туда!

Почувствовав, что они будто делают это нарочно, Мика не выдержала и подала голос:

– Эй!

Митиэ с Ёсиэ, согнувшиеся над полом с тряпками в руках, резко замолчали. Губы их были крепко сжаты, и выглядели они раздраженными. Но девочки по-прежнему ничего не говорили.

– …Вы что все, злитесь?

Мике-то казалось, что теперь все вокруг должны как минимум считать ее храброй.

Совсем как Эрику, пятиклассницу, которая бросила в родник свою ленточку, чтобы загадать желание. Мика ожидала, что остальные будут про нее шептаться, мол, вон она какая, совсем маленькая еще, из подготовительного, а ведь не испугалась.

Ёсиэ с Митиэ обменялись взглядами. Видя недовольные лица, Мика почувствовала, как по спине пробежал холодок. Да, она первая задала этот вопрос. Но в тот миг, когда Мика поняла, что они по-настоящему сердятся, она занервничала. Что же ей делать, что теперь делать?

– …Так ты, Мика, ходила загадывать желание? – наконец заговорила Ёсиэ.

Мика в ужасе молчала.

– А зачем ты отправилась туда ночью? – продолжила Митиэ, будто бы упрекая ее в чем-то.

Мика не могла выдавить из себя ни слова.

Она хотела бы рассказать им, что ночь и утро связаны, что поздняя ночь и раннее утро – примерно одно и то же время, но при этом ощущала, что не сможет все это как следует объяснить.

Эти двое и правда были ужасно на нее злы. Просто вне себя от гнева.

– Взрослые обо всем пронюхали, – сказала Ёсиэ, когда Мика так и не ответила на их вопросы.

– Эм-м-м…

Мика от удивления открыла рот.

– Взрослые узнали про желания. Кучу вопросов нам задали. Выясняли, кто уже успел это сделать, с кого все началось и так далее. А всех ребят, кто ходил загадывать желания, отругали, – продолжила Митиэ.

– Все из-за тебя, Мика.

Слова как будто пронзили ее насквозь.

Все из-за нее.

– Вода в роднике – наша величайшая ценность, и на Совете сказали, что нельзя бросать туда разные искусственные предметы, сделанные человеком. Тех, кто загадывал желания, заставили назваться перед всеми и принести извинения.

– Многие плакали.

Мика попыталась представить.

Совет всегда проводили в большом здании, что располагалось между Училищем и Канцелярией. Когда нужно было обсудить что-то важное, собирали всех – и детей, начиная с самых младших, из подготовительного, и взрослых.

И в этом самом месте перед всеми выстроили детей, загадавших у родника найти любовь, и заставили извиняться.

Даже Мика почему-то догадывалась, что такие желания и само существование у кого-то возлюбленного были тайной, принадлежавшей исключительно этим самым ребятам, и ее нельзя было раскрывать в присутствии взрослых.

Все они плакали. Это значило, что даже «храбрая» Эрика, которой нравился Сигэру, не сдержала слез, ведь так?

Мысль о том, что она должна извиниться перед ними, кольнула Микино сердце, но она не знала, как именно следует это сделать. Митиэ с Ёсиэ продолжали сверлить ее злобными взглядами.

– А тебя почему там не было?

– Думаешь, раз заболела, то удастся вот так просто улизнуть?

Голоса у них были ледяные.

– И с чего ты вообще решила, что можешь загадать желание? Ты еще даже в первый класс не пошла!

– А Сигэру не так уж тебе и нравится, да?

– Если и нравится, все равно у тебя ничего не выйдет. Сигэ-кун уже ведь в шестом классе, а ты всего лишь в подготовительном!

Их обвинения постепенно сливались в единый крик, и становилось уже невозможно различить, кто что сказал. Мику словно все больше и больше парализовало, и она уже не могла произнести ни слова.

Она не могла объяснить им, что желание ее никак не было связано с Сигэру.

И оно не исполнилось, а значит, вся история про родник – сплошная ложь. Но этого она тоже не смогла им сказать.

Зато кое-что заметила.

Они расстроились не потому, что из-за Мики больше не смогут пойти к роднику и загадать желание. Нет, взбесило девочек то, что их тайну раскрыли взрослые. И за это они не могли ее простить…

– Зачем мы тебе только рассказали! – простонала Митиэ. – Не нужно было изливать ей душу, – добавила она тихонько, словно бы обращаясь не к Мике, а исключительно к Ёсиэ.

«Изливать душу». Эти слова добили ее окончательно. Она не до конца понимала, что это значит, но чувствовала, будто потеряла с ними что-то невероятно для себя важное.

– Посмотри на нее – загрязнила родник и ходит как ни в чем не бывало! – все не успокаиваясь, прошептала Ёсиэ.

Услышав это, Мика так и замерла на месте.

Вот оно что. Теперь наконец-то Мика осознала, что это было за странное чувство, не отпускавшее с тех пор, как учителя пришли навестить ее, когда она лежала с температурой.

Она ведь всего лишь бросила в родник драгоценность. Просто утопила краски в воде. А вот взрослые, похоже, считали иначе.

Мика отчетливо помнила, как в ночной темноте краски постепенно расползались по поверхности и как она завороженно следила за этим. Помнила, как холодно было рукам в воде.

А сделала ты это потому, что девочки из младших классов рассказали, будто это поможет твоему желанию исполниться? Не было никакой другой причины, так?

Вот что тогда имел в виду Мидзуно-сэнсэй.

– Тебя точно выгонят, – сказала Митиэ. – Учителя страшно сердятся.

Придя в себя, Мика обнаружила, что уже вернулась в здание подготовительного отделения. Одна.

Теперь, когда она осознала, насколько ужасный поступок совершила, в груди стало так тяжело, что даже невозможно было сделать вдох.

Точно выгонят.

Голова закружилась.

Почему же учителя сами ей все не высказали? Если бы ее поругали, она и сама бы извинилась.

Она бы все им рассказала. Объяснила бы, что ни в коем случае не хотела загрязнять источник.

Папа, папа, папа.

Мама, мама, мама.

Знают ли они, что она натворила?

А если да…

Мика стиснула зубы. Крепко сжатые кулаки налились силой.

Тогда они должны узнать, что именно она попросила. Раз уж ее будут ругать взрослые, пусть даже папа с мамой, ей непременно нужно, чтобы они узнали о ее желании.

И она все еще от него не отказалась.

Мика хотела быть с родителями. Но гораздо отчетливее она сейчас ощущала кое-что другое. И это было мучительно.

Что она будет делать, если ее и правда выгонят?

Мика встретила Титосэ у кабинета Мидзуно-сэнсэя. Сегодня она, как и всегда, была одна.

Титосэ заметила Мику, но ни один мускул на ее лице не дрогнул. Она позвала ее – «Мика-тян!» – с таким же прозрачным, отсутствующим взглядом, как и в тот раз, когда Мика болела и Титосэ пришла ее навестить.

Пока все остальные сторонились Мики, лишь Титосэ-тян вела себя как обычно. Она делала то же, что и всегда – протирала полы, рисовала и гуляла. Теперь только Мика с Титосэ находились вдали от других детей. Но это вовсе не значило, что на этой почве они должны подружиться. Тем не менее присутствие Титосэ, которая была так же одинока, грело Мике сердце.

– У тебя дело к Мидзуно-сэнсэю? – вдруг спросила Титосэ, когда Мика уже собиралась было постучать в дверь кабинета.

– Ага.

– И у меня.

Повисла пауза.

– Он меня вызвал, – наконец сказала Титосэ.

– …Зайдем вместе?

Добрый Мидзуно-сэнсэй всегда угощал Мику сладостями до того, как все это случилось. Ей казалось, что только она удостоилась такого его внимания, но, возможно, он делал это и для Титосэ. Да, Мидзуно-сэнсэй и в самом деле добрый, но сегодня Мике было ужасно одиноко. Титосэ заморгала своими большими круглыми глазами и кивнула.

– Хорошо.

Мика постучалась, и учитель велел заходить. Они молча открыли дверь.

Мидзуно-сэнсэй был один. Он бросил вопросительный взгляд на Титосэ с Микой. Похоже, своим появлением они его удивили.

Кабинет у него был довольно тесный, тут помещался лишь стол Мидзуно-сэнсэя да стул. На печке свистел чайник. Теплый воздух заполнял пространство.

– Что случилось? – спросил Мидзуно-сэнсэй.

Мика легонько прикусила губу. Живот у нее снова сдавило от боли. Титосэ обеспокоенно повернулась к ней.

– Вы меня вызывали. А возле кабинета я встретила Мику, – обернувшись к Мидзуно-сэнсэю, первой заговорила Титосэ.

– Так. Мика, что стряслось?

В голосе его по-прежнему не было злобы. Это полностью шло вразрез со словами Ёсиэ и остальных.

Вот только Мику это заставляло волноваться еще больше.

– Я пришла извиниться.

Когда она наконец произнесла это вслух, в груди стало теплее. Будто прямо у нее в горле образовался эдакий комок тепла, который все норовил прорваться наружу. Она не хотела плакать – глаза оставались сухими, но голос начал дрожать и срываться на рыдания.

Мидзуно-сэнсэй молча смотрел на нее широко распахнутыми глазами.

А Мика уже не могла остановиться.

– Все говорят одно и то же. Что я ужасно поступила, вылив краски в родник. И пока я болела, учителя всех отругали.

– Кто тебе это сказал?

Мика вздрогнула. Назовет имена – и они еще больше ополчатся против нее. Нет, она ни за что не должна их выдавать.

– Все, – лишь повторила она. – Все говорят. А еще спрашивают, почему меня не наказали. Ведь это я во всем виновата.

Мика была благодарна Титосэ за то, что та так и стояла молча. Теперь Мика поняла, зачем позвала ее с собой – эта девчонка уж точно никому ничего не расскажет.

– Простите меня, сэнсэй, – сказала Мика. Слезы уже катились по ее щекам. – Все молчат – и Хитоми-сэнсэй, и вы, но если вы сердитесь, тогда, пожалуйста, не нужно больше это скрывать. Я извинюсь. Мне так жаль. Я как следует извинюсь.

– Ох, Мика! – Мидзуно-сэнсэй вдруг вскочил.

Он приблизился к Мике и заключил ее лицо в свои большие, морщинистые, твердые ладони. Сухой рукой он вытер слезы с кончика ее подбородка.

Что это с ним? Мика изумленно уставилась на Мидзуно-сэнсэя и увидела, что глаза у него полны печали и вместе с этим лучатся добротой.

Он не сердится. Не держит на нее зла.

Все в порядке.

В ту же секунду Мика зарыдала.

– Простите! – сквозь слезы повторила она, еще громче, чем раньше. – Простите, сэнсэй!

– Не бери в голову, Мика, – твердо ответил Мидзуно-сэнсэй. – Не нужно плакать. Это ты меня прости. Учителям нужно было как следует объяснить все детям. Прости, что тебе пришлось через это пройти – все эти разговоры и так далее.

Мика молча покачала головой. И еще раз, и еще.

Мидзуно-сэнсэй привстал. Ладони его все еще лежали на ее щеках, и он заставил ее поднять голову и взглянуть на него. Директор смотрел в упор на Мику. В глазах его стояли слезы.

– Никто не сердится. Мы просто ужасно за тебя переживали, Мика. …И мы не ругали остальных, не обвиняли их ни в чем. Лишь предупредили, чтобы они завязывали с этими играми – иначе нечто подобное может случиться вновь.

– Но я ведь загрязнила родник.

От рыданий она начала икать и все никак не могла остановиться. Говорить было невыносимо трудно, но она все-таки продолжала.

Услышав ее слова, Мидзуно-сэнсэй тяжело вздохнул. А потом снова взглянул на Мику своими добрыми, влажными от слез глазами.

– Так вот что тебя беспокоит, – громко выдохнув, наконец произнес он. – То есть ты считаешь, что поступила плохо, и винишь себя за это?

– Но ведь… Но…

– Ты хорошая девочка. Мика, ты и в самом деле хорошая. Ничего дурного ты не сделала. Просто не знала, что так получится.

И Мидзуно-сэнсэй, будто бы не в силах больше держаться, легонько обнял Мику за плечи. Его борода намокла от ее слез. Влажные волоски коснулись ее щеки.

Впервые она находилась так близко к учителю.

– А за краски не переживай, – продолжил Мидзуно-сэнсэй, все так же держа ее в объятиях. – Мы потом все выяснили. Даже расспросили друга одного из наших учителей, который разбирается в таких вещах. Те краски, что ты использовала, Мика, не могли навредить роднику. Это была акварель. Она отлично растворяется в воде, а затем смывается без следа. С водой в роднике все хорошо. Вот масляные краски из-за своего веса ушли бы на дно, и это было бы уже не очень хорошо, но у нас другой случай. Родник не так-то просто уничтожить.

Мика шмыгнула носом. Мидзуно-сэнсэй все так же спокойно стоял и обнимал ее за плечи, а потом снова взглянул девочке в глаза.

– Вот поэтому никто и не разозлился. Никто, честное слово.

Правда?

Мике все еще было немного не по себе, а Мидзуно-сэнсэй, пытаясь ее переубедить, изо всех сил закивал головой.

– Я впечатлен, – добавил он и посмотрел на Титосэ, стоявшую рядом. – Ты тоже, да, Титосэ? Мику ведь никто не ругал – она дошла до всего сама и явилась ко мне, чтобы извиниться. Не потому, что ей кто-то велел, она приняла это решение сама, где-то глубоко в своем сердце.

Мидзуно-сэнсэй закрывал Мике обзор, и она не смогла разглядеть, кивнула Титосэ или нет.

– Я хочу ответить на твой искренний душевный порыв, – объявил Мидзуно-сэнсэй. Он словно говорил с самим собой. – Давайте-ка мы все поразмыслим над этим на следующих «Вопросах и ответах». В подготовительном отделении и младших классах. В средних и старших. Да что там, пусть даже взрослые поучаствуют.

Директор выпрямился, открыл дверь и, высунув голову в коридор, закричал:

– Хитоми-сэнсэй! Хитоми-сэнсэй! Кто-нибудь! Есть кто из учителей?

– Да-да! – за дверью послышались шаги.

Кажется, кто-то из учителей уже поспешил на зов Мидзуно-сэнсэя. А тот все не замолкал. Он продолжал хвалить Мику, мол, какая она молодец, что не побоялась все рассказать.

Слезы на ее щеках высохли быстрее, чем она успела заметить. Он говорил о ней, но не злобно, а восхищенно, и она застыла от изумления, с головой погрузившись в собственные мысли.

Слышно было, как в коридоре разговаривают учителя. Совет… «Вопросы и ответы»…

В тесном директорском кабинете Мика, все так же стоявшая неподвижно, перевела взгляд на Титосэ. Та выглядела такой же растерянной, как и она сама. Ее ведь почему-то вызвал Мидзуно-сэнсэй – так что же, теперь это дело уже не имело значения? Или это Мика ей помешала?