Янтарное лето

– Дорога плохая, так что не балуйтесь и смотрите вперед, когда идете! Если поскользнетесь и упадете, то можете серьезно пораниться.

– …Эй, – вдруг послышалось рядом.

Возле Мики шла Титосэ. Мика молча повернулась, и Титосэ спросила:

– А что значит «плохая дорога»?

Мика на мгновение задумалась.

– Ну, значит, она вот такая, – ответила она, посмотрев себе под ноги. – Мокрая.

– А-а-а, понятно. – Титосэ кивнула.

Дети с самого раннего возраста каждый день ходили к роднику по тропинке. В солнечные дни они частенько играли возле него, а в дождливые или снежные просто стояли перед ним и смотрели на воду.

У родника в лесу было очень тихо.

К нему со всех сторон подступали высокие деревья. Они просто стояли вокруг, но казалось, словно они заглядывают прямо в воду – так лес пытался объять собой, защитить это место.

Маршрут их проходил по холму вдоль реки, которая вела к роднику. По пути располагалась фабрика – тут родниковую воду выкачивали и разливали по бутылкам. Когда впереди показывалась синяя крыша фабрики, становилось понятно, что и до родника уже недалеко.

Но вот они на месте. Ровные шеренги развалились, и дети выстроились вокруг родника и уставились на воду, хотя никто и не говорил им этого делать.

– Родники бывают и такими. В природе, – сказал Мидзуно-сэнсэй.

Мидзуно заведует подготовительным отделением. Он уже в возрасте, у него белые волосы и борода. А еще он, по слухам, известный преподаватель живописи.

Мидзуно-сэнсэй Мике нравился.

Однажды она проходила мимо его кабинета и через открытую дверь увидела, как Мидзуно-сэнсэй жует печенье.

Мика уставилась на него, и он, заметив девочку, произнес: «Эх, подловила ты меня!» и поделился с ней кусочком рисового крекера, который он ел, добавив: «Только никому не говори». Мику впервые угостили вне приемов пищи и перекусов, и сладковатые крекеры, присыпанные солью, показались ей фантастически вкусными. С тех пор она иногда тайком пробиралась к нему в кабинет. И каждый раз Мидзуно-сэнсэй, смущенно улыбаясь, приглашал ее зайти, сажал к себе на колени и угощал сладостями. Больше всего ей нравилось воздушное печенье с бело-розовыми вкраплениями.

…Давным-давно, когда она только сюда приехала, именно Мидзуно-сэнсэй, погладив ее по голове, сказал: «Будущее существует лишь здесь…» Каждый раз, когда он ласково опускал руку ей на затылок, она отчетливо об этом вспоминала.

Капли дождя ударялись о поверхность воды – как будто кто-то одновременно стучал во множество маленьких барабанов.

– Что вы чувствуете, когда вот так, под дождем, глядите на родник? – обратился к ним Мидзуно-сэнсэй.

Как обычно, начались «Вопросы и ответы». Первым он вызвал Ясу. Лица его не было видно, Мика заметила лишь, как его голубой зонтик склонился где-то впереди, рядом с учителем.

– Холод.

– Холод. А как ты думаешь, почему?

– Э-э-э, ну…

Голоса Ясу, невнятно бубнившего что-то, почти не было слышно за шумом дождя. Мика задумалась, а как бы она ответила, если бы учитель обратился к ней. Что, если рассказать о маленьких барабанчиках, что недавно пришли ей на ум? Ей вдруг показалось, что Мидзуно-сэнсэй обязательно похвалил бы ее. У нее зоркий «взгляд». А еще учитель наверняка сказал бы остальным, что им стоит поучиться этому у Мики.

– Эй, эй! – вдруг позвала ее Хиса.

Под стук дождевых капель она приблизила свой зонтик вплотную к Микиному.

«Вопросы и ответы» продолжались, правда, Ясу так и запинался на каждом слове, поэтому учителям приходилось говорить все медленнее, словно подсказывая разгадки. Каждому ребенку задавали как минимум по три вопроса, так что очередь до Мики и ее подружек должна была дойти еще нескоро.

– Если Титосэ попытается бросить что-нибудь в родник, мы обязаны ее остановить, – неожиданно заявила Хиса.

Ее глаза блеснули из-под зонта. Взгляд Хисы метнулся к Титосэ. Та, будто не замечая ничего вокруг, стояла, уставившись на родник и падавшие на его поверхность капли дождя.

Хиса-тян, наверное, боится, что Титосэ попросит у родника Ютаку, который ей самой нравится. Мика промолчала, но Хиса не унималась:

– Пообещай!

– Она же вроде хочет с нами подружиться? Что плохого, если она это и загадает?

– Подружиться, значит? – раздраженно переспросила Хиса. – Ну, да. Кстати, насколько я знаю, она на Сигэ засматривалась.

Мика изумленно взглянула на Хису. Так это все не из-за Ютаки?

– Почему? – вырвалось у нее, и Хиса засмеялась.

– Так ведь они же на днях разговаривали – я вообще не удивлюсь, если она в него влюблена.

Это был странный ответ. Мика одновременно и поняла, и не поняла. Может, Хиса-тян упомянула Сигэру только потому, что Мика сразу не среагировала на ее предложение. Кажется, ей вообще неважно, что именно загадает Титосэ, главное, просто не дать ей этого сделать.

Интересно, а Титосэ-то вообще знает, как это делается? Когда девочки из четвертого класса рассказывали об этом Мике, она полоскала свою тряпку недалеко от них, так что могла и услышать.

– …Я ведь как думал – раз земля настолько промерзла, то и родник должен был изрядно обледенеть, – выдавил Ясу.

– Верно! – воскликнул Мидзуно-сэнсэй. – А как ты считаешь, почему?

– Потому что зима…

Мидзуно-сэнсэй глубоко вздохнул. А потом сказал, обращаясь ко всем:

– Прекрасно! Ясуаки – просто молодец! Да, тот же самый дождь ощущается родником по-своему в зависимости от того, зима на улице или лето. Помните, как это было летом? А, Такаси?

Он назвал имя следующего мальчика, и Мика почувствовала разочарование. Сегодня, похоже, очередь до нее не дойдет, а ей так хотелось рассказать про барабанчики!

Сегодня особенно сильно пахло грязью и влагой. Носы сапог уже перепачкались, а кончики пальцев замерзли. Услышав, как учитель начал задавать новую порцию вопросов Такаси, она подумала, что хотела бы вернуться домой, да поскорее.

Впереди нее Титосэ все еще молча вглядывалась в родник. Взгляд ее блуждал – девочка словно и не заметила, что они говорили о ней, на самом деле, она могла и услышать, и именно поэтому вот так отвести глаза.

Каждый день мы слышим чьи-то секреты. Они льются на нас непрерывным потоком.

Мика с Хисой знали, что им ни за что не загадать желание у родника. У старших ребят еще могло получиться, но им двоим точно не светит оказаться здесь с утра пораньше. Даже у младшеклассников вряд ли что-то выйдет.

И все же…

Чуть позже Мике тихонько рассказали, что Эрика из пятого класса загадала желание, бросив в воду свою любимую ленточку.

А попросила она, по слухам, чтобы Сигэру-кун «обратил на нее внимание».

– Что будешь делать, Мика? Позволишь ей вот так забрать его?

Ёсиэ с Митиэ поведали ей об этом во время утреннего мытья полов. «Обратил внимание» – Мика каким-то образом сразу же поняла, о чем идет речь.

Этим двоим было как будто одновременно и тревожно, и весело. Девочки называли Эрику «смелой», и это слово накрепко отпечаталось в памяти Мики.

* * *

Мика решила, что если однажды ночью ей приспичит встать в туалет, то она непременно отправится к роднику.

С ней такое бывало и до этого – она внезапно просыпалась и в одиночку шла в уборную, при этом все это происходило естественно, как бы само собой. Поэтому она решила, что если будет готова, то в одно из таких пробуждений сходит в лес.

Когда она открыла глаза, все вокруг спали – слышно было лишь, как они посапывают.

Сквозь окно в холле виднелась большая круглая луна.

Лунный свет падал прямо на Микин футон – она потянулась к нему рукой, и глаза ее заблестели.

…Мика знала, что ночь и утро незримо связаны.

Проснувшись утром, она спрашивала у учителей, когда те встали, и они отвечали: «Затемно еще». «Тяжело же вам приходится!» – смеялась она в ответ.

Темнота ночи перетекает в утро.

Поэтому если выйти ночью, окажешься у родника утром, раньше всех.

Футоны учителей, лежавшие с краю, пустовали. То ли они уже встали, то ли еще не ложились, она точно не знала.

Она тихонько выскользнула из холла, где мирно спали остальные, и первым делом направилась в туалет. Мика включила свет, и лампочка засияла так ярко, что глазам стало больно.

Она не боялась, что ее найдут. Особо не прячась, она молча пробралась наружу. Теперь она держала путь в комнату, где они переодевались, – там лежали ее вещи.

Мика открыла крышку коробки с ее принадлежностями, одной из множества, что стояли в выдвижных ящичках на полках, достала оттуда «драгоценность» в прямоугольном свертке, накинула куртку и вышла из комнаты.

Дверь в подготовительной группе не запирали на ключ.

Оказавшись на улице, Мика почувствовала, как лунный свет, покалывая, пробегает по коже. Дыхание ее превращалось в белые облачка. Снаружи оказалось гораздо холоднее, чем она ожидала.

В окнах Училища горело несколько ламп. Ясно, взрослые не спят. Мика понятия не имела, сколько сейчас времени, движется ли дело к утру, или все еще продолжается ночь.

Она двинулась вперед по тропинке – именно этим путем они обыкновенно шли к роднику – и в одиночку углубилась в лесную чащу.

Ночной лес – это абсолютно незнакомый для нее мир.

Лунный свет, такой ослепительный, словно пронзающий насквозь, будто бы поменял цвет, стоило ей только шагнуть под кроны деревьев. Он тянулся вперед, точно нитка, вьющаяся вокруг стволов, освещая ей дорогу, однако в некоторых местах неожиданно исчезал.

Леса бывают и такими.

Так Мика подумала про себя, вспомнив, как Мидзуно-сэнсэй говорил про родник. А потом повторила уже вслух, и почему-то вдруг почувствовала себя более взрослой.

Остаться одной – одновременно и уныло, и здорово. Она все шла вперед по тропинке, по которой ступала уже множество раз с самых юных лет. Путь ее лежал к роднику.

Она не боялась. Может, это потому, что Мику учили – лесные животные и насекомые – ее друзья. А еще учителя рассказывали, будто лес этот – особенный и добрый, да к тому же охраняет их родник.

Даже когда она слышала хруст веток и уханье совы или видела неясные тени на деревьях, ей и в голову не приходило остановиться. Мике не было страшно. Наоборот, так даже интереснее – лес открылся ей с новой стороны, отличной от той единственной, что она наблюдала каждый день.

Бояться она начала, лишь осознав, что заблудилась.

«Это еще что такое?» – подумала она сначала, выйдя на незнакомое место. «Может, где-то свернула не туда?» Но этого быть не могло. Разве возможно потеряться на маршруте, по которому ходишь изо дня в день?

О нет! Только не это…

Может, ей просто показалось? Ночь, темно вокруг. Это место должно быть ей хорошо известно.

Вот только она не помнила, чтобы во время их обычной прогулки ей попадался на глаза этот огромный валун. И она уж точно бы заприметила дерево с большим дуплом. Да, вообще-то Мика его и правда знала, но видела она его, когда они с учителями бродили по лесу, и располагалось оно точно не по дороге к роднику.

Наверное, все-таки заблудилась. И от этой мысли ей впервые стало по-настоящему страшно.

– Э-эй! – тихонько позвала она. Но никто не ответил.

Здесь никого.

– Где?.. – снова начала она. Опять молчание.

Она хотела поскорее бросить «драгоценность» в воду и вернуться. Ноги у нее уже замерзли, и гораздо сильнее, чем во время той прогулки в дождь. Опять послышалось уханье совы.

И Мика побежала.

Лес, который она знала, лес, в котором она должна была чувствовать себя в безопасности даже ночью, вдруг превратился во враждебное место. Сплетавшиеся над головой деревья стали напоминать ей чье-то огромное лицо. И это лицо как будто гналось за ней.

Дыхание сбилось и стало тяжелым. Сердце бешено колотилось.

Мика неслась вперед, прижимая к груди прямоугольный сверток, чтобы только не уронить.

Она не помнила, куда и как бежала.

Больше всего ей хотелось выбраться из лесной чащи, но вдруг что-то засияло впереди. В глубине леса, за деревьями, нечто испускало искристый, манящий к себе Мику свет.

Родник.

Воды его сверкали, отражая лунный свет.

Мика все-таки оказалась, где нужно, хоть и пошла не той дорогой, да еще и заблудилась по пути. Выйдя к знакомому, открытому месту, она вздохнула с облегчением. Правда, она ужасно замерзла.

Вот он, ночной родник. И никого вокруг.

Единственным звуком, нарушавшим тишину, было журчание воды в реке неподалеку. Облачка пара от дыхания Мики становились все белее, а сама она дрожала от холода. В поверхности родника, точно в зеркале, отражалась полная луна, делая его похожим на гигантскую драгоценность с заключенным внутри лунным диском. Это было очень красиво.

Мика аккуратно достала из-за пазухи прямоугольный сверток и посмотрела вниз.

Ее драгоценность. Краски, подаренные мамой и папой.

И тут вдруг Мика кое-что поняла.

Брось драгоценность и загадай желание.

Но как именно ее следует бросать? В какой момент загадывать желание? Произносить его про себя? Или вслух? А если написать на чем-нибудь и положить в воду? Мика довольно неплохо знала азбуку, но писать сейчас было решительно нечем. Разве что этими самыми красками.

Открыв коробку с надписью «Акварель. Шестнадцать цветов», она обнаружила там лежавшие в ряд разноцветные тюбики – синий, красный и остальные.

Мика хорошо рисовала.

Родители подарили ей набор в последнюю встречу. «Вообще-то, тебе нельзя иметь нечто такое, чего нет у остальных, но раз уж ваш директор, Мидзуно-сэнсэй, преподает рисование, он, возможно, и разрешит», – с улыбкой сказал тогда отец. Он велел ей передать краски учителю и добавил, что пользоваться ими должна не только Мика, но и другие дети.

Но она… не передала.

Подарок от папы и мамы. Как только Мика вернулась от них, сразу же спрятала краски в свою коробку. А сверху, чтобы никто не нашел, прикрыла альбомом для рисования.

Какое-то время она переживала, что кто-нибудь может их найти, но никто так ничего и не сказал, и она расслабилась.

Руки и пальцы ее занемели от холода.

Мика выбрала синий цвет и, отвернув крышку тюбика, почувствовала сильный запах краски. Они и до этого развлекались с красками в Училище – делали отпечатки ладоней на бумаге и разводили цветную воду в стаканчиках. Но теперь она впервые оказалась с тюбиками один на один.

Краски, подаренные родителями. Единственная Микина «драгоценность».

Она наклонилась к роднику и опустила руку в воду. Холодная. Но терпимо. Мика погрузила тюбик в воду и, что есть силы, сдавила.

Синева расплылась по поверхности, рассеивая лунный свет на воде.

Все это оказалось интересно, ярко и весело. Мика сжала тюбик еще сильнее, выдавливая всю краску без остатка. Она скрутила его прямо в воде, чтобы вышло все, до последней капли, а когда тюбик наконец опустел, загадала желание.

Она произнесла его вслух.

– Хочу увидеться с папой и мамой!

Но ей показалось, что этого недостаточно. Может, нужно повторить, а потом опять и опять? Следующей в ход пошла красная краска, а за ней – белая. Одна за другой они растворились в родниковой воде. Изначально красивые цвета, соединившись, превратились в грязную мешанину. Рукам в воде становилось все холоднее и холоднее. Мика обошла родник и, встав с противоположной стороны, принялась выдавливать следующий тюбик в еще чистую, нетронутую воду.

– Хочу навсегда остаться вместе с папой и мамой! – сказала она, и голос ее зазвучал громче. – Хочу увидеться с папой и мамой! – повторила Мика.

Вот бы все получилось, и они и в самом деле встретились и больше уже никогда не разлучались.

Она повторила это еще и еще, и каждый раз изо рта у нее вырывались белые клубы дыхания.

Навсегда… Они, разумеется, могли встретиться – в конце года и на новогодних праздниках. Но это ведь было совсем недавно. И теперь только оставалось ждать следующего раза. Придет весна, за ней лето, осень и зима – вот сколько еще должно было пройти времени. Ужасно много.

Когда новогодние каникулы закончились и нужно было возвращаться, Мика плакала и отказывалась. Родители говорили, что потом они смогут увидеться с ней снова, но она решила, что если уедет сейчас, то всему конец. Она хваталась за стены, цеплялась за столбы – глядя на сопротивляющуюся Мику, ее отец с улыбкой заметил: «Ну надо же, я думал, так только в комиксах дети капризничают!» – «Если будешь продолжать в том же духе, тогда и я не выдержу и заплачу», – добавила ее мать, прижав ладони к глазам.

– Хочу спать с мамой! – чем больше Мика повторяла это, тем сильнее дрожал ее голос.

Ей казалось, что если она будет долго вот так снова и снова говорить, то у нее будет больше шансов. Подсознательно она понимала, что взрослые не должны узнать о ее желании. Поэтому она никому и не сказала – ни Мидзуно-сэнсэю, ни Хитоми-сэнсэй, ни даже своим друзьям.

«Мика, идем!»

Футон, на котором они спали с мамой, пах приятно, в отличие от тех, на которых Мика лежала в ряд с другими детьми. Мика с мамой переплетали ноги, а потом мама широко распахивала руки и Мика заползала в ее объятия – так постель нагревалась гораздо быстрее, чем если лежать в одиночку. Тогда ей хотелось, чтобы время остановилось в том моменте.

– Хочу спать с мамой… Хочу поесть ее каши!

Это было давным-давно, когда она приехала к ним… У Мики поднялась температура. И ее накормили чем-то вкусным – какой-то густой кашей из белого риса. Приготовила ее мама. Потом они еще ели порезанный на небольшие кусочки сладкий омлет, который сверху посыпали стружкой сушеного тунца и поливали соевым соусом.

Ничего вкуснее в своей жизни Мика не пробовала.

Когда она позже заболела в «Школе», Мика рассказала об этом Хитоми-сэнсэй, и та понимающе кивнула. «А, ты про окаю – это жидкая рисовая каша. Прости, у нас тут такую не готовят», – сказала она и подала Мике мисо-суп с рисом. Хотя Мике, конечно, в тот момент ужасно хотелось маминой каши.

– Хочу есть кашу с папой и мамой! – неистово взмолилась Мика, переходя на новое место, чтобы продолжить выдавливать краску из тюбиков там.

Она вся заледенела – руки, ноги, лицо, щеки – и уже не вполне осознавала, что происходит.

– С папой и мамой… – задыхаясь, произнесла она.

Она вдруг почувствовала какой-то ком в груди – громадный сгусток запредельной грусти и горечи, каких даже не выразишь словами, и зарыдала.

– Папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, па-па, ма-а…

Она не понимала, почему плачет и зачем зовет их. Изо рта у нее теперь вырывались лишь нечленораздельные завывания. А потом голос ее оборвался, и она не могла выдавить больше ни звука, лишь слезы продолжали течь из глаз.

Обними меня.

Забери отсюда.

Позови по имени и возьми за руку.

Хочу дотронуться до мамы.

Хочу быть рядом с ней.

Мика завопила что было мочи. Ей вдруг стало ужасно жаль тех красок, которые она выдавила в воды родника. Ведь эту драгоценность подарили ей родители. Она так старательно прятала ее от чужих глаз, а теперь просто взяла и вылила впустую.

Но без этого желание не исполнится.

Она не встретится с родителями.

Если она будет и дальше так громко рыдать, может, ее услышит не родник, а папа с мамой? Услышат и все поймут – наверное, их это огорчит…

Ее ладони были уже все в разводах от красок. Мике хотелось их помыть, но она так замерзла, что просто не могла заставить себя снова опустить руки в воду. Ладони закоченели, казалось, они были сделаны из пластика, стоит надавить – и прогнутся внутрь. Теперь она заметила, что и пижама с курткой тоже перепачкались в красках.

А еще краска повсюду отпечаталась на траве вблизи родника. Тюбики валялись тут же, все до единого выдавленные без остатка.

Мика вдруг ощутила тревогу. Папа с мамой, возможно, расстроятся, узнав, что она сделала с красками. Может, даже разозлятся.

И разлюбят ее…

В этот самый миг, когда ей в голову пришла эта мысль, Мику вдруг накрыло волной дремоты. Ей было так тяжело, так грустно – все ее существо словно искромсали на куски, но настигший ее сон оказался неожиданно теплым и ласковым.

Вроде того сладкого, теплого сна, когда они с мамой лежали вдвоем на одном футоне.

* * *

Она проснулась из-за того, что кто-то позвал ее по имени. Веки казались невыносимо тяжелыми.

И не только веки, все тело налилось свинцовой тяжестью – она осознала это лишь спустя какое-то время.

– Мика! – перед глазами у нее замаячила обритая голова Сигэру. Он встревоженно уставился на девочку.

– Сигэ-кун…

Мика чувствовала, что у нее жар. И несмотря на это, по спине пробежала дрожь.

Она распахнула глаза пошире, но в этот самый миг все перед ней как будто поплыло, закружилось в вихре, словно кто-то схватил ее сзади за шею и потянул. Голова раскалывалась от боли.

Влажная трава склонилась к ее щеке. Мика ощущала запах грязи и мокрой земли.

Рядом стояли три светло-голубых ведра.

А за ними – Ёити, боязливо глядевший на нее. Мика вдруг поняла, что уже наступило утро, и мальчики пришли за водой.

Вот и лучи солнца.

Да, точно, утро.

– С тобой все в порядке? – спросил Сигэру.

Мика рефлекторно кивнула. Она попыталась было заговорить, но смогла выдавить из себя лишь едва слышное «угу».

Сигэ с Ёити переглянулись.

А потом Сигэ взгромоздил Мику себе на спину и вынес из леса.

Так же, как и тогда, на летнем фестивале, Мика за спиной у Сигэ легонько дотронулась до его бритого затылка. И, как и в прошлый раз, прикосновение оказалось приятным. Правда, щетина стала еще более короткой и колючей.

– Сигэ-кун.

– Чего?

Ёити с ведром шагал позади. Микино горячее дыхание обжигало шею Сигэру – она и сама это понимала.

– А у тебя что, волосы совсем не растут?

И почему ей только пришло в голову об этом спросить? Ему это, наверное, тоже показалось странным. Но, помолчав немного, Сигэру ответил:

– Меня так мама постригла. Недавно, когда мы виделись. Поэтому они такие короткие.

– Ясно, – кивнула Мика.

Ей снова захотелось плакать, и она крепко зажмурилась. Она отчаянно пыталась покрепче вцепиться в спину Сигэру, но тело ее ослабло, и она несколько раз чуть не соскользнула наземь.

И все это время в ушах ее стояло журчание реки, что текла из родника.

* * *

Ей казалось, будто она тонет в снегу.

В голове было ослепительно пусто. Даже с закрытыми глазами Мика чувствовала, будто стоит посреди неясной белой дымки. Прижавшаяся к подушке голова утопала все глубже и глубже в футоне вместе с этой самой подушкой, и Мика словно падала куда-то, все ее тело затягивало туда неведомой силой.

Взрослые суетились вокруг.

Спала она в какой-то неизвестной для себя комнатушке – не в холле вместе с остальными и не в медицинском кабинете в Училище.

Мика помнила, как Сигэру тащил ее на спине. Но самого его здесь не было.

Когда взрослые забрали у него девочку, Сигэру обеспокоенно посмотрел ей вслед. Мике не хотелось, чтобы он уходил, но учителя-мужчины из начальной и средней школы, имен которых она пока не знала, сняли ее с его спины и унесли.

Дремота, головная боль и мутные отрезки бодрствования как будто сливались в один долгий сон.

– Плохо дело, – кажется, это сказала Хитоми-сэнсэй.

Футон, на котором лежала Мика, был приятно прохладным на ощупь. Но в следующую же секунду она поняла, что под одеялом стало жарко от температуры ее тела, а матрас насквозь вымок. Само же одеяло сбилось в комок.

Подушка, в которой утопала голова Мики и которая как будто затягивала ее в себя, теперь вдруг превратилась в пузырь с холодной водой. Каждый раз, когда Мика поворачивалась, льдинки внутри постукивали друг о друга. Неровные кусочки приятно холодили, но вертеться на них было больно.

Мика не знала, день на дворе или ночь – она лишь увидела, как освещение за окном начало меняться. Непонятно было даже, какая там погода. Как будто бы шел снег, но, может, ей так казалось потому, что в своей голове она все еще тонула в белоснежной пелене. Она чувствовала жар от печки и теплый воздух, из-за которых запотели стекла в окнах, но внутри ей по-прежнему было холодно и одновременно жарко.

– Мика, – позвала ее Хитоми-сэнсэй. – Есть будешь? – спросила она, указав девочке на миску.

Белый-белый рис. Но с какой-то жидкостью.

Когда Мика догадалась, что перед ней – та самая каша, она закивала. Пахла она в точности как нагретые водоросли нори, которые они использовали в поделках.

Мика не смогла приподняться с постели самостоятельно, поэтому Хитоми-сэнсэй пришлось поддержать ее и поднести полную ложку прямо к ее рту. Губы у Мики пересохли, и когда каша коснулась их, это было все равно что наконец-то глотнуть воды после долгой жажды.

Блюдо, о котором она мечтала столько времени, оказалось безвкусным.

И никакого тебе сладкого омлета, соевого соуса и сушеного тунца. Наверное, в этом и причина. Но Мика не была уверена, стоит ли об этом говорить. Теперь Хитоми-сэнсэй приблизила к ее губам вытянутый сосуд с водой, напоминавший то ли флейту, то ли фигурку маленькой птички, и дала девочке попить.