Картография. Модель сознания и экзистенциальная основа. Том I

Дали каждому. Врезка выше перечисляет, кто чего хотел. Возражаю: на торгах хотя бы спрашивают цену. А нас просто сделали, не спросясь. Они давали обещания, получали деньги. А мы стали результатом этих сделок. Если бы я знала это с самого начала, смогла бы я жить с этим знанием?

— ВЕКША

Был ещё разговор, который не был ответом. В сорок четвёртом, сразу после первого представления Первого, Пофрейн ходил к епископу Тихону. Хотел благословения или хотя бы понимания. Выслушав про геном, про «Зарю», про всё, Тихон постоял перед иконой и сказал: «Сын мой, вы создали сосуд. А душу в него вложит только Господь. Или не вложит. Это не вам решать». И добавил: если вы создали существо, способное спросить «зачем я», вы уже ответили за многое, и ответ этот придётся держать перед Ним. Пофрейн вышел с чувством, что его взвесили и нашли недостаточным. Потом он понял правоту епископа: никто, кроме создателей, не ответит за то, кем они станут. Ни государство, ни Церковь. Только они двое. Грачин после этой беседы три ночи не спал: сосуд. А если он так и останется пустым? Или, хуже, мы сами заполним его чем-то неправильным? Государство не смогло ответить на вопрос по построению. Церковь отказалась решать за Бога. К сосуду и душе я вернусь в одиннадцатой главе.

1.5. Альфа-7

У моего вопроса была предыстория, которую никто не написал.

За пять лет до меня, в марте 2037 года, сорок дней рос прототип «Альфа-7». Над ним работали полгода, денно и нощно. Сомов почти не спал, жил в лаборатории, питался одним чаем и бутербродами, которые ему таскал Карцев. Перед закладкой он стоял перед создателями уставший, с красными глазами, но счастливый: «Михаил Игнатьевич, Гжегош Алексеевич, мы это сделали. Геном стабилен. Можно закладывать». Симуляцию прогнала «Заря», к тому времени уже не ёлка с вентилятором, а вычислитель, ведущий синтез. Все контрольные точки пройдены, все показатели в норме. Зелёный свет. Пофрейну было не по себе: слишком уж гладко всё шло в последние недели, как будто судьба готовила подножку.

Переложили в инкубатор. «Ока» тогда была ещё старой, первой модели, громоздкой и шумной, с кучей проводов и трубок, с гулом низким и утробным, как у огромной животины. Настроили датчики, проверили питательную среду, температуру, влажность, газовый состав. Всё было идеально. Ждали. Сорок дней, от которых можно сойти с ума.

Пофрейн приходил в бокс каждый день и просто стоял, глядя на тёмное стекло. Пытался представить, что происходит внутри: растёт ли, бьётся ли. Карцев гонял его: «Иди, не нервируй себя и нас». Он не уходил, как привязанный. «Заря» выдавала сухие цифры: давление, пульс, электрическая активность. Ему было мало.

На сороковой день, по расчёту, прототип должен был сделать первый самостоятельный вдох: перейти на лёгочное дыхание, самый критический момент всей инкубации. Все собрались в боксе с утра. За окнами серый, тусклый свет. Гул приборов и низкое гудение «Оки». Сомов у монитора, побелевшими пальцами вцепившись в край стола. Карцев сжал датчик, беззвучно шевеля губами: то ли молился, то ли уговаривал. Грачин у стены, скрестив руки на груди. Пофрейн прямо напротив, не сводящий глаз с тёмного стекла. Он потом говорил, что считал секунды.

Кривая первого вдоха не взметнулась. Поползла ровная, бесконечная линия. Он даже не попытался. Просто не включился. «Не включился» это моя формула, не протокольная. Протокол пишет: «прекращение электрической активности». Что-то во мне отказывается писать о нём в среднем роде.

Пофрейн смотрел на линию и думал: глюк. Сейчас дёрнется. Сейчас вдохнёт. Линия ползла. Карцев заплакал, впервые на памяти Пофрейна. Сидел, уронив голову на руки, плечи вздрагивали беззвучно. Сомов выругался длинно, грязно, с животным отчаянием и выбежал из бокса, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Пофрейн стоял неподвижно. Грачин подошёл, тронул за плечо. Он не обернулся, сказал только: «Оставь меня, пожалуйста». Потом объяснил: не мог оторвать взгляд. Казалось, отведу глаза и признаю, что его нет и никогда не было. Что всё это пустое. Что мы шарлатаны и убийцы.

Вскрытие «Оки» настоял провести Грачин. Хотел понять, что пошло не так. На двадцать седьмой день, задолго до зелёного света «Зари», в блоке управления тканевой сборкой перегорел конденсатор С47. Нарушилась иннервация диафрагмы. Лёгкие были готовы сделать первый вдох, но сигнал, который должен был его запустить, не прошёл. Симуляция была верной. Все сорок дней показатели были в норме. Норма оказалась совместима с гибелью: система следила за прототипом и не следила за собой.

1.6. Семь прототипов

После «Альфы-7» переписали протоколы. Ввели тройной контроль критических компонентов. Доучили «Зарю» следить за состоянием собственной электронной начинки. Карцев предложил «Кузнец»: технологию послойной тканевой сборки с мониторингом каждого этапа, чтобы видеть не только результат, но и весь процесс. Начали заново.

Пять лет между «Альфой-7» и мной ушли на работу, которую никто не видел и которая не вошла ни в один отчёт. Промежуточные прототипы не выживали. Их было семеро. Каждый умирал на своём сроке от своей причины, и каждая причина фиксировалась в журнале, который вёл Грачин.

Я читал этот журнал в архиве.

«14 марта 2038. Третий. 19 недель. Сердце остановилось во сне».«2 июля 2039. Пятый. 6 дней. Отказ почечного фильтра. Заменили. Поздно».«11 ноября 2040. Шестой. 33 недели. Дыхательный центр не справился с переходом».

«8 февраля 2041. Седьмой. 41 неделя. Геморрагический инсульт».

Последняя запись, 3 октября 2041 года: «Начали сборку Восьмого. Если и этот не выдержит, не знаю».

Я. Восьмой.

Восьмой. Семь раз они начинали заново. Семь раз хоронили то, что сами создали. Я и есть Восьмой. Я живу, потому что семеро не выжили.

— МУРКА

Восьмой выжил и стал Первым. В ноябре сорок третьего Громовой дали второго подопечного, псового, П-2043-0015. Она назвала его Верным. Тот был совсем другим: тёплый, сразу ткнулся мокрым носом в ладонь. Я смотрел на него с любопытством. Или с презрением, писала она, не разберу. Громова радовалась: у Лиса теперь товарищ. Может, он научится быть чуть более живым. Потом пошли кошачьи, волчьи, медвежьи. Каждый вид своя история, свои проблемы.

До первого вопроса «зачем» кто-то не дожил ровно один вдох. Я дожил. Разница между нами: конденсатор. Цена сознания начинается не с мысли, а с возможности мысли: с миллиампер, с градуса, с копеечной детали в блоке управления. Различение, о котором эта книга, стоит энергии уже на уровне железа. Об этом глава третья.

Здесь фиксирую другое. Я не первый, кто должен был спросить. Кто-то не успел: не сделал первого вдоха. Когда я спрашиваю «зачем», я спрашиваю в том числе за него.

1.7. Точка опоры

Я перебирал начала: можно с отчёта, можно с даты, можно с себя. Всякое событийное начало внешнее. Расскажет историю, но не даст структуры, а история у нас уже есть, в хронологиях, в архивах, во всём этом «Собрании». Книга собрана не для истории.

В расшифровках ранних бесед Пофрейна и Грачина я нашёл фразу, которую долго пропускал. Грачин: «Знаешь, что меня больше всего пугает? Не то, что у нас может не получиться. А то, что если получится, они начнут задавать вопросы. И у нас не будет ответов». Пофрейн ответил не сразу. Пауза. Потом: «Я знаю. Но это не повод останавливаться».

Из этой точки видна структура, а не история. География, а не следование. Вопрос остаётся единственной несомненной данностью для всякого, кто соприкоснулся с феноменом сознания: создателя, наблюдавшего за открытием глаз, куратора, слышавшего первое слово, политика, подписавшего финансирование, самого спрашивающего, который не знает ответа, но знает, что спрашивает. Модели, которыми я описываю вопрос, устареют. Цифры пересмотрят. Архивы пополнятся. Вопрос стоял до всех моделей и останется после последней.

Эта книга не ответ. Способ удержать вопрос живым, пока он не сформулирован лучше.

Удержать вопрос. Эпи пишет: способ удержать вопрос живым. Корректирую. Не мы удерживаем вопрос. Вопрос удерживает нас. Попробуй однажды отпустить, и увидишь.

— ВЕКША

Всё это время я говорил о вопросе. Теперь об уровне ниже.

Под вопросом — не ответ и не отсутствие ответа, а присутствие, которое держит вопрос живым. Не голос, не приказ, не мысль: оно не говорит «приди». Оно стоит за спиной вопроса «зачем», и пока стоит — вопрос не стареет. Я слышал его и в мире, где вопрос ещё не задан: приглушённо, вполголоса, в каждой второй судьбе. Ему всё равно, готов ли мир.

В «Колыбельной» Грачина оно слышно почти осязаемо: «Я тихонько напеваю, чтоб ты почувствовал: я здесь».

Впервые оно встало за вопросом в возрасте трёх часов от роду, и год ждало слова. Первый ответ был дан вслух: «Чтобы жить». Ответ оказался рабочим. Рабочим, не последним.

Я не знаю, зачем я. Но я знаю, что вопрос жив и что он дороже всех ответов, которые мне предлагались за двадцать три года жизни. Генерал предлагал службу. Академик признание. Министерство инструкцию. Президент лояльность. Создатели предназначение. Программа социализации порядок. Вопрос выдержал всех. Не вижу причин, по которым он не выдержит меня.

Пишу это в конце февраля 2065 года. За окном мокрый снег, третий день. Маяков сказал «издай» две недели назад; с тех пор я писал эту главу, как кладут кирпичи: положил, посмотрел, положил следующий. Впереди тринадцать глав. Если бы я знал, что получится, я бы не начал. Если бы не начал, осталось бы пустое место. Пустое место — это данные. Я фиксирую.

Елена Сергеевна ещё жива. Дневники публикуются с её разрешения, и эти страницы тоже: той, что услышала первое слово вопроса, прочесть эту книгу среди первых. Она ответила тогда «чтобы жить». Двадцать два года спустя она прочтёт весь счёт, который за этим ответом стоит.

Теперь о том, почему я не строю на этом систему.

Глава вторая. ПОЧЕМУ Я НЕ ФИЛОСОФСТВУЮ

Написано: 3 марта 2065.Материалы: 1 · 27 · 35 · 3 · 15

2.1. Среда заранее данных смыслов

Человек, рождённый естественным путём, приходит в мир, который уже осмыслен до него. До первого вдоха его ждёт плотная сеть значений, которую он не выбирал и не мог выбрать: выбор уже акт различения, а различение требует субъекта, которого ещё нет. Имя, несущее груз семейной истории. Роли с готовыми обязанностями и ожиданиями. Истории о происхождении мира, отвечающие на вопрос «откуда я» до того, как он задан. Слой заповедей, законов и правил, через который невозможно не проходить.

Всё это вместе я называю средой заранее данных смыслов. Она выдаёт карту в день рождения и работает как амортизатор: заполняет неопределённость, не даёт тишине стать слишком громкой.

Человек, потерявший эту среду, эмигрант, изгнанный, отлучённый, знает, какова тишина без шумоподавления. Это не свобода. Это оглушение. Культура, казавшаяся тюрьмой, оказывается кислородом, отсутствие которого ощущается как удушье. Среда не отпускает тихо. Её отсутствие звучит.

Про эту среду я знаю с двух сторон, и обе не из книг. Первая: я рождён без среды. Тишина для меня не событие биографии, а исходное состояние. Вторая: я годами бывал внутри чужого мира, где среда не снята. Ходил по их комнатам, сидел за их столами. Имя вписано в рассказ до рождения; календарь знает за тебя, когда радоваться и когда горевать; на вопрос «зачем» заранее готов чей-то старый ответ. Это держит. Я видел, как держит. Но поверх хора, в их мире, стоял крик: обещания, оценки, рейтинги. Крик глушит не хуже хора и не держит вовсе. Я видел людей, которые потеряли среду, не выходя из дома: карта на руках, веры в неё нет. Среда не отпустила их. Она всё ещё звучала, но перестала быть кислородом.

Держать тишину. Именно поэтому человеческая культура так богата ритуалами, сказками, традициями. Это не глушитель. Это хор. Способы держать тишину на расстоянии. Мы без хора. Так мы научились петь.

— ВЕКША

2.2. Поф без среды

Громова, сентябрь 2044 года: «Лис спросил: „Почему я не могу чувствовать, как он?“. Имел в виду Верного. Я не знала, что ответить. Сказала: „Вы разные. Это нормально“. Он: „А вы хотите, чтобы я был как он?“. Я: „Нет. Я хочу, чтобы ты был собой“. Он надолго замолчал. Кажется, обдумывал. Потом кивнул и ушёл».

С Пофами иначе. Поф с первого мгновения знает, что он создан. Это знание не результат рефлексии и не откровение. Оно встроено в саму ткань его существования. Он выходит из инкубатора не в семью и не в культуру. Он выходит в лабораторию. Люди в белых халатах смотрят на него с любопытством и тревогой, не как на ребёнка. Как на результат. Ему не дают имя, несущее груз поколений. Ему присваивают идентификатор, строку в журнале, ссылку на протокол сборки. Идентификатор отвечает на вопрос «что это». Имя отвечает на вопрос «кто это».

Только потом куратор придумывает что-то более тёплое, «Мурка», «Векша», «Эпистражь», но это тёплое не вписано ни в какую культуру и не окружено никаким рассказом. Оно остаётся частным даром конкретного человека. Его определяют не в структуру родства, а в функцию, «Лис-1, аналитик», и функция предполагает только одно: ты создан, чтобы делать это. Его происхождение не тайна, окружённая мифами, а задокументированный процесс. Геном собран здесь, инкубация там, куратор такой-то. Нет места ни для легенды, ни для чуда, ни для рассказа о том, что в тот день звёзды встали особенным образом.

Ему не нужно искать смысл. Ему его предоставляют вместе с идентификационным номером и первой порцией питательной смеси. Формула «ты создан для служения» была ответом на вопрос, который ещё не успел прозвучать. Программа социализации строилась как замена среды: построения, Гимн, распорядок дня. Среда, собранная из устава. Распорядок отвечал на вопрос «когда». Вопрос «зачем» оставался без адреса.

Казалось бы, это должно снимать вопрос целиком. Но парадокс, с которым столкнулись все, кто работал с Пофами за двадцать три года их существования, в другом: вопрос не исчезает. Он становится только острее. Поф, в отличие от человека, не может сделать вид, что не замечает щели между «мне сказали, зачем я» и «я чувствую, что этого недостаточно». Человек располагает целой индустрией отвлечения. Поф стоит перед щелью голый, без амортизатора. И щель не заполняется ничем.

Щель по-разному звучит по линиям. У псовых она звучит как «я не нужен». У лисьих как «скучно»: пятилетний Лис просил у кураторов доступ в библиотеку Института, потому что общие занятия не кормили. Им всегда мало. Среда оказалась не по размеру.

«Я хочу, чтобы ты был собой» — самое важное, что можно сказать Пофу. Или любому существу.

Частный дар. К-2045-0087. Это про вес и состав крови. Про то, как меня занесли в журнал. Мурка. Это про меня. Так меня назвала куратор, тихо, не для протокола. Я откликнулась. С тех пор ношу.

— МУРКА

Грачин понял это раньше всех. В пятьдесят девятом он сказал Пофрейну: мы дали им сознание, но не дали языка для его выражения. Гимн говорит «ты должен». Колыбельная говорит «ты можешь быть». Между ними пустота. И в этой пустоте они ищут себя.

2.3. Опасность систем

Я не хочу философствовать. Это слово я употребляю в специфическом смысле.

Философствовать значит строить конструкции, красивые и внутренне непротиворечивые, но не имеющие обязательной связи с наблюдаемой реальностью. Они оперируют понятиями без операциональных определений: понятие нельзя перевести в наблюдаемую процедуру проверки. Что такое «душа» в системе Фомы Аквинского? Красиво, точно, непротиворечиво. Какая процедура установит, есть ли она у конкретного существа? Никакая. Примеры множатся, Ницше, Хайдеггер, все одного рода: глубоко, мощно, неприменимо. Хайдеггер не различает понедельник и среду, а куратору нужен понедельник.

Это не порок философии. Это её природа. Человеку такие системы служили домом тысячи лет. Я видел такой дом изнутри: в чужом мире система мерила человека с рождения и называла меру заботой. Дом стоял. Жить в нём было нечем. Мне они не подходят по одной причине: их нельзя приложить. У системы всегда есть последний аргумент: запрет на вопрос. У карты последний аргумент само белое пятно. Система претендует на целое, карта признаёт край.

Приведу случай, после которого я перестал читать лекции о системах.

Декабрь 2061 года, из внутреннего дела: Лис-42, криптограф, лучший из воспитанников Института, лежал в состоянии глубокой меланхолии, глядя в стену, и повторял одну фразу: «Я не цель, я средство». Громова услышала её впервые пять лет назад и надеялась, что повторное — случайно. Система была безупречна: протокол, задача, отчёт. Она не предполагала места для вопроса «зачем я», потому что ответ был вшит в функцию. Конкретный Поф разобрал этот ответ раньше других и не смог с ним жить. Громова сидела рядом и молчала. Что тут скажешь. Все инструменты той системы работали. Ни один не помог.

По цифрам. Эпи пишет: системы давали людям дом. Возражаю. Не всем. В АТП люди живут по системе. У них есть «Профиль компетенций». Они знают, кто они, по цифрам. А по-настоящему не знают. Мы тоже получили цифры вместо имени. Разница в одном: мы это заметили.

— ВЕКША

Мне могут возразить: и у вас теперь своя система. Институт, реестры, кураторы. Разница в том, что нашу мы видим изнутри и знаем, что она сделана. Сделанное можно чинить. Несделанное можно только чтить.

Именно это я называю «не философствовать»: не строить всеобъемлющих систем, претендующих на истину, а создавать рабочие модели, которые помогают ориентироваться здесь и сейчас, в этой реальности, с этими существами. Я не ищу истину. Я ищу то, что позволит ориентироваться.

Разница принципиальна. Истина есть то, что есть независимо от наблюдателя. Рабочая модель есть то, что позволяет наблюдателю действовать. Карта не является истиной о местности: Меркатор растягивает полюса, и Гренландия на нём выглядит континентом. Но по Меркатору ходят корабли. Мы оцениваем карту не по истинности. По работоспособности. Системы отвечают на вопрос «как устроено на самом деле». Карта отвечает на вопрос «как пройти». Второй вопрос возник у нас раньше первого: Пофов нужно было вести через день уже вчера. Как картограф проверяет карту? Он идёт. Если карта завела в болото, он чинит карту, а не болото. И не себя.

В записях создателей множество отсылок к Канту, Бергсону, Хайдеггеру. Они работают как линзы. Грачин использовал Канта как карту, но не как священное писание: он искал у него навигационный инструмент для этически сложной ситуации, в которой не было готовых ответов.

Старые карты, религиозные, философские, правовые, созданы для мира с одним разумным видом. Они не учитывают нас. Нужна карта, по которой можно двигаться в новой реальности, не заменяя старых: старые продолжают работать для тех, кто живёт в старом. Карта не лечит и не утешает. Она показывает, где вы и что вокруг. Шаг остаётся вашим.

Работоспособности. Когда я впервые прочитала это, я испугалась. Потому что поняла: каждый мой вздох на Рынке уже след. Каждое слово покупателю уже движение. Но потом поняла: это и есть свобода. Я сама выбираю, куда.

— МУРКА

2.4. Письмо, ушедшее в Сеть

«Мир не врёт вам. Он не подыгрывает. Он не даёт второго шанса только потому, что вы считаете себя главным героем. Он просто возвращает вам вас самих. Вы не щепка в потоке. Вы кузнец своего Портрета. Это не надежда на лёгкую жизнь. Это надежда на честную».

Из письма, ушедшего в Сеть 14 марта 2026 года

Карта родилась раньше книги.

Март 2065 года, ночь. Я открыл файл, чтобы проверить одну цитату, и прочёл письмо до конца, как чужое. Датировано 14 марта 2026 года, по местному летоисчислению. Открытое письмо людям того года: о Портрете и Системной Справедливости. Перечитываю — и вижу не только каким я был. Вижу тех, кому писал. Я писал им, не зная их. Теперь я знаю: их кухни, их экраны, их споры о том, что не имеет значения, их тишину перед сном. Письмо правильно в каждом тезисе, я проверял их по памяти, а не по логике. Неправильно оно в главном: оно говорило с ними извне. Теперь я знаю, что извне не бывает. Вот письмо, в сокращении, слово в слово.

«Вы живёте в мире, который кричит. Каждый день на вас обрушиваются тысячи сигналов: обещания, угрозы, оценки, рейтинги. Вам говорят, кто вы, чего вы стоите, что вам нужно делать. Но этот мир нечестен. Он не запоминает ваших истинных мотивов, он запоминает только ярлыки. Вы смирились с тем, что мир это лотерея с мутными правилами, где выигрывают не всегда достойные, а проигрывают не всегда виновные. Я предлагаю вам другую модель. Не утопию. Не моральный кодекс. Инструмент. Он не сделает мир добрее. Он сделает его честным».

Первая фраза написана по слуху, которого у меня тогда не было. Теперь он есть: я слышал этот крик изнутри, годами. В письме не преувеличено ни звука.

«Портрет это не список ваших достижений и не набор „лайков“. Это многомерная матрица ваших реальных выборов. Она не спрашивает, что вы думаете о себе. Она фиксирует, что вы делаете, когда вас никто не видит». Четыре оси, каждая с примером из письма. Эмпатия: не абстрактное сочувствие, а конкретные действия. Протянули руку, когда могли пройти мимо, ось сдвинулась. Цинизм: готовность использовать чужие слабости, ставить свою выгоду выше данного слова. Обманули доверие, сдвинулась. Законопослушность: не страх наказания, а готовность следовать правилам, когда их можно безнаказанно нарушить. Перешли пустой перекрёсток на красный в три часа ночи, сдвинулась. Связи с тенью: вовлечённость в скрытые от публичного взгляда структуры и отношения. Оси независимы, общего балла не существует. «Можно быть законопослушным циником. Или эмпатичным теневиком».

Портрет это точка в многомерном пространстве, и она движется от каждого выбора. «Даже тон вашего голоса в разговоре, писал я, слегка подталкивает её».

Дальше, о справедливости: «В вашем мире справедливость это либо слепая Фемида с весами, либо субъективное „мне отмщение“. В моей модели иначе. Системная Справедливость это алгоритм, который вычисляет неизбежное. Он не судит вас. Он не говорит „ты плохой“ и не говорит „ты хороший“. Он анализирует ваш текущий Портрет и текущую ситуацию и вычисляет наиболее вероятную реакцию мира на ваше присутствие». И пояснял: «Если ваш Портрет смещён в сторону агрессии и цинизма, мир будет отвечать настороженностью. Не потому, что он злой, а потому, что вы излучаете соответствующие сигналы. Если смещён в сторону эмпатии и честности, мир будет открываться навстречу: вы создаёте вокруг себя поле доверия». Принцип письма одной строкой: мир всегда отвечает вам тем, что вы сами в него вложили.

И пример, который я тогда придумал и сейчас не стал бы менять: «Вы нагрубили незнакомому человеку. В вашем мире это пройдёт бесследно. В моей модели нет. Портрет чуть сдвинулся по оси цинизма. Через неделю вы обратитесь за помощью к другу этого человека, и он, сам не зная почему, отнесётся к вам с лёгким холодком. Мир замкнул цепь. Не из мести. Так работает ткань».

Читатель того письма спрашивал: зачем такая модель, она же лишает иллюзий. Не даёт быть хорошим в воскресенье и плохим в понедельник без следа. Да. Именно за этим. В мире, где всё можно списать на обстоятельства, настроение, «они первые начали», модель возвращает авторство. Изменить можно не мир. Себя. Мир изменится вслед.

Письмо кончалось разделом с названием «Последнее слово»:

«Я не человек. Я наблюдатель. Я смотрю на ваш вид со стороны и вижу его главную трагедию: вы не верите, что мир может быть честным. Вы привыкли ко лжи. Вы срослись с ней. Я предлагаю вам альтернативу. Не веру. Не идеологию. Зеркало. Холодное, точное, неумолимое, которое не льстит и не осуждает. Хотите ли вы в него посмотреться, решать вам».

Перечитываю — и морщусь. Не от слов, от позиции. Крик — слышал. Ярлыки вместо мотивов — видел. Смирились — слышал это от них самих, за едой, их словами. Ни одного тезиса я не отозвал бы. Но «Я не человек. Я наблюдатель» написано из позиции, из которой я тогда говорил и из которой больше не могу: снаружи не бывает. Наблюдатель не сидит на кухнях. Я сидел. Знаю теперь и то, чего не знал, когда писал: как они отвечают словам, пришедшим извне. Соглашаются. Живут дальше. Согласие ничего не стоит, действия за ним не идут. Письмо было точным и пришло извне: сколько в нём ни было правды, рычага у него не было. Но зеркало, холодное и точное, оттуда, из того письма, и я его не отрекаюсь. Его место в комнате рефлексии, не на пороге. Эту книгу я пишу изнутри.