Мельмот Скиталец

– Это голос Джона, – сказал старик; та малая толика приязни, которую он все-таки питал к униженному племяннику, вдруг согрела его холодное сердце. Ведь он понимал, что его окружают бессердечные и алчные холопы, и, как ни мало зависел он от младшего родственника, которого всегда третировал как чужого, сейчас его поддержка стала для него спасительной соломинкой. – Джон, мой славный мальчик, ты здесь! Я держал тебя в отдалении, пока жил, а теперь я умираю, и нет у меня никого ближе тебя… Читай дальше, Джон!

Глубоко тронутый положением этого человека, бедного, несмотря на все свои богатства, Джон искренне захотел оказать ему последнюю услугу; но вскоре его голос перешел в неразборчивое бормотание: страшно было слушать усиливающуюся икоту больного. Правда, в промежутках между приступами он ухитрялся допрашивать экономку, закрыты ли створки.

Джон, будучи от природы чувствительным, разволновался и вскочил.

– Как, и ты меня покидаешь? – сказал Мельмот, пытаясь приподняться на постели.

– Нет, сэр, – ответил Джон, видя, как изменилось лицо больного, – я думаю, вам нужно освежиться, поддержать силы.

– Да-да, нужно, но кому я могу довериться? Эти (его запавшие глаза уставились на служанок), эти отравят меня.

– Доверьтесь мне, – сказал Джон, – я схожу к аптекарю или куда скажете.

Старик схватил его за руку, притянул поближе к кровати, обвел грозным и одновременно боязливым взглядом всех присутствующих и прошептал с мукой в голосе:

– Я хочу стакан вина, оно продлит мою жизнь на несколько часов, но из этих я никого не могу послать за ним: они украдут целую бутылку и разорят меня.

Джона эти слова потрясли.

– Бога ради, сэр, позвольте мне принести вам стакан вина!

– Ты знаешь, где оно? – спросил дядюшка с выражением лица, которого Джон не понял.

– Нет, сэр; вы же знаете, что я не был завсегдатаем в вашем доме.

– Возьми ключ, – сказал Мельмот-старший, переждав жестокий спазм, – возьми этот ключ, там, в чулане, есть вино, мадера. Я всем говорил, что там ничего нет, но они не верили, судя по тому, как меня обокрали. Одно время я говорил, что там виски, но вышло еще хуже, они выдули вдвое больше.

Джон взял ключ из руки дяди; тот ответил рукопожатием, и Джон расценил это как знак доброты, но следующие слова показали ему, что он ошибся.

– Джон, мальчик мой, – прошептал умирающий, – не пей там этого вина!

– Боже милостивый! – возмутился Джон, бросив ключ на постель; однако, вспомнив, что на это жалкое существо нельзя обижаться, он пообещал не пить и вошел в помещение, куда, кроме самого Мельмота, ничья нога не ступала около шестидесяти лет.

Вино нашлось не сразу, и Джон пробыл в чулане довольно долго, что могло оправдать дядюшкины подозрения; но юношу охватило беспокойство, и руки у него дрожали. Странное выражение лица дяди, когда тот позволил ему войти в чулан, не шло у него из головы. На этом лице, кроме страха смерти, читался еще ужас, порожденный иной причиной. От Джона не укрылось также то, что женщины испуганно переглянулись, когда он приблизился к двери. И уже войдя, он наконец припомнил слабые, обрывочные образы какой-то истории, связанной с этим чуланом, слишком страшной, чтобы память о ней отчетливо сохранилась. Именно из-за нее никто, кроме дядюшки, не входил сюда столько лет.

Подняв повыше свечу, Джон огляделся со смешанным чувством любопытства и ужаса. Тусклый свет упал на груды изломанного, бесполезного хлама, какой обычно копится и истлевает в кладовых у скряги; но внезапно, будто под действием чар, взгляд Джона притянул к себе портрет, висящий на стене. Не будучи знатоком живописи, студент все же понял, что качество этой картины намного превосходит обычные фамильные портреты, плесневеющие в галереях родовых поместий.

На портрете был изображен мужчина средних лет. Ни в костюме, ни в облике его не было ничего примечательного, но глаза… Джон сразу пожалел, что увидел их, и ощутил, что никогда их не забудет.

Повинуясь непреодолимой и болезненной тяге, он подошел к портрету, поднес к нему свечу и различил надпись на раме: «Дж. Мельмот, 1646». Джон не был ни робким, ни слабонервным по натуре, ни суеверным по привычке, но продолжал в тупом оцепенении глядеть на эту странную картину, пока звук дядюшкиного кашля не напомнил ему, что пора возвращаться. Старик выпил вино залпом и слегка приободрился; много лет уж он не пробовал такого напитка, и ненадолго его потянуло на откровенность.

– Джон, что ты видел в той комнате?

– Ничего, сэр.

– Лжешь! Все хотят обмануть или ограбить меня.

– Сэр, в мои намерения не входит ни то, ни другое.

– Ладно, что из увиденного привлекло твое внимание?

– Только картина, сэр.

– Картина, ишь ты! А ведь оригинал ее доныне жив.

Несмотря на только что испытанные чувства, Джон не смог скрыть недоверия.

– Джон, – прошептал дядюшка, – Джон, говорят, что я умираю; одни считают, будто от недоедания, другие – из-за отсутствия врачебной помощи, но я, Джон… – Тут лицо его ужасно исказилось. – Я умираю от страха. Тот человек, – он указал исхудалой рукой на дверь чулана, словно там кто-то стоял, – тот человек жив, и я это точно знаю!

– Но как же это возможно, сэр? – вырвалось у Джона. – На картине указан год тысяча шестьсот сорок шесть!

– Ты видел ее, ты ее заметил, – сказал дядюшка и заметался по постели. Потом с неописуемой гримасой схватил Джона за руку и воскликнул:

– Ну что же! Ты увидишь его снова, он жив!

Снова рухнув на постель, он впал то ли в сон, то ли в ступор, но не смыкая глаз и не отводя их от Джона.

В доме установилась теперь полная тишина, и у Джона появилось время поразмыслить. Целая стая мыслей налетела на него, но он не стал отгонять ни одну из них. Припоминая привычки и характер дяди снова и снова, он сказал себе: «Суеверия – это не для него. Он никогда не думал ни о чем, кроме стоимости акций, курса обмена и расходов на мое обучение в колледже, и последние особенно тяготили его. И такой человек умирает от страха, от нелепой боязни, что человек, живший сто пятьдесят лет назад, еще живет! Однако факт – он умирает… – Тут Джон остановился, ибо факты были способны сбить с толку самого упорного логика. – Железный рассудок, черствое сердце, и при всем этом он умирает от страха. Об этом судачили на кухне, он сам говорил мне об этом, вряд ли он может заблуждаться на свой счет. В любом случае он точно умирает!»

На больного было жутко смотреть; стянутые ноздри, остекленевшие глаза, отвисшая челюсть – все ужасные приметы facies Hippocratica[8], той маски, что является ненадолго и вскоре исчезает, были в наличии.

Мельмот-старший был в глубоком забытьи; лицо утратило всякое выражение, руки, прежде судорожно сжимавшие простыни, расслабились и вытянулись, словно лапы хищной птицы, погибшей от голода, – тощие, желтые, растопыренные. Джон, непривычный к зрелищу смерти, решил, что старик засыпает; и, побуждаемый безотчетной тягой, снова взял еле теплившуюся свечу и отважился войти в запретную комнату. Его движение пробудило умирающего, он резко поднялся с постели, и Джон из чулана услышал стон – или скорее хрипы и клокотание, звуки борьбы мышечной слабости с умственным усилием. Юноша поспешил вернуться к изголовью дядюшки; но, уходя, Джон заметил – или ему показалось, – что глаза мужчины с портрета, на который он уставился, двигаются.

Той же ночью старый Мельмот скончался; умер он, как и жил, одержимым скупостью. Джон и вообразить раньше не мог таких отвратительных сцен, как эти последние часы. Дядюшка ругался и кощунствовал из-за трех полпенни[9], не отданных, как он думал, несколько недель назад конюхом при расчете за сено, купленное для изголодавшейся клячи. Потом, схватив Джона за руку, он попросил его совершить причастие и соборование.

– Если я пошлю за священником, ему придется что-то заплатить, а я не могу… не могу! Болтают, будто бы я богат… да ты погляди на мое одеяло… но вообще-то я не прочь спасти свою душу… – Уже в бреду он добавил: – На самом деле, ваше преподобие, я очень беден. Я никогда не обращался к священникам, а теперь прошу лишь оказать мне две пустяковых услуги… ну, спасти мою душу и (шепотом) предоставить мне гроб за счет прихода, ведь у меня и на погребение средств не найдется. Я всегда говорил людям, что беден, но чем больше я твердил, тем менее они мне верили…

Джон, сильно шокированный, отошел от кровати и присел в дальнем углу спальни. Полутемную комнату снова заполнили женщины. Мельмот изнемог и сидел молча, ему казалось, что смерть уже пришла. Вдруг дверь открылась, и Джон увидел на пороге человека, который осмотрел комнату, а потом неторопливо и бесшумно удалился; однако Джон успел разглядеть его лицо и распознал живой оригинал портрета. Вопль ужаса застрял у него в горле: дыхание перехватило. Он было привстал, чтобы последовать за незнакомцем, но, немного подумав, остановился. Что может быть глупее, чем пугаться или удивляться сходству между живым человеком и портретом умершего! Сходство было, несомненно, отчетливым, заметным даже в затемненной комнате, но – всего лишь сходство! Это вполне могло испугать старого человека угрюмого нрава, нелюдимого, к тому же нездорового, но Джон решил, что не позволит себе поддаться подобному впечатлению.

Но не успел он похвалить себя за такую решимость, как дверь снова отворилась, незнакомец появился и стал подзывать его, будто давнего знакомого, взмахом руки и кивком; в его фамильярности было нечто жутковатое. Джон вскочил, готовый откликнуться на зов; но в этот момент дядюшка слабо, но пронзительно завопил, борясь и с предсмертной агонией, и с экономкой. Несчастная женщина, тревожась о репутации хозяина и своей собственной, пыталась надеть на него чистую рубашку и новый ночной колпак, но Мельмот почувствовал только, что у него что-то отбирают, и беспрестанно твердил:

– Меня грабят… грабят в последние мои минуты… умирающего грабят! Джон, помоги мне, не то я умру нищим; последнюю рубашку отбирают… умру нищим…

И с этими словами несчастный умер.

Глава II

Ты, что стонешь, бродишь теньюВкруг былых своих владений…Николас Роу, английский поэт XVII века. Прекрасная грешница

Через несколько дней после похорон завещание было открыто, как положено, при свидетелях, и Джон был объявлен единственным наследником дядюшкиного состояния, которое изначально было скромным, но благодаря его стяжательству и скаредности стало весьма значительным.

Зачитав весь текст документа, нотариус добавил:

– Здесь, в уголке листа, есть несколько слов, каковые формально не являются частью завещания, поскольку не представляют собой дополнительный параграф и не скреплены подписью завещателя; однако, по моему суждению, начертаны покойным собственноручно.

Он показал эти строки Мельмоту, и тот сразу же признал почерк дядюшки (прямые, узкие буквы, все слова сокращены, пробелов и полей нет – все ради экономии бумаги) и прочел, не без скрытого волнения, следующее распоряжение:

«Я поручаю моему племяннику и наследнику Джону Мельмоту снять и уничтожить – или велеть уничтожить – портрет с надписью “Дж. Мельмот, 1646”, висящий в моем чулане. Также я предписываю ему отыскать рукопись, которую, как я думаю, он найдет в третьем нижнем левом ящике комода красного дерева, стоящего под упомянутым портретом. Она лежит среди ненужных бумаг – проповедей, памфлетов об улучшении дел в Ирландии и прочей ерунды; ее легко узнать, так как она обвязана черной лентой, а листы ее заплесневели и выцвели. Он может прочесть ее, если пожелает, но, по-моему, лучше бы ему этого не делать. В любом случае я заклинаю его, если только заклинания умирающего имеют силу, сжечь эту рукопись».

По прочтении этой странной приписки нотариус вернулся к делу; но завещание старого Мельмота было составлено в ясных выражениях и в соответствии с законом, поэтому вскоре все было улажено, и свидетели разошлись.

Следует упомянуть, что опекуны, назначенные Джону по завещанию (так как он еще не достиг совершеннолетия), посоветовали ему возвратиться в колледж и как можно скорее завершить образование; но он заявил им, что приличия ради должен почтить память дяди, пожив некоторое время в его доме.

Однако подлинные мотивы его решения были иными. Любопытство – а лучше сказать, жгучая и опасная жажда преследования неясной цели – уже успело завладеть его душой. Опекуны (уважаемые в округе зажиточные джентльмены), чье почтение к Джону резко возросло после оглашения завещания, наперебой уговаривали его погостить у них, пока он не вернется в Дублин. Он поблагодарил и отказался – вежливо, но твердо. Господа велели привести своих лошадей, пожали руку наследнику и отбыли восвояси. Юный Мельмот остался один.

Остаток дня он провел в унылом и тревожном безделье: ходил кругами по спальне дядюшки, то приближаясь к двери чулана, то отступая; смотрел на облака, прислушивался к ветру, как будто мрачная серость одних и посвист другого не усиливали, а облегчали тяжесть, лежавшую у него на сердце.

Наконец, ближе к вечеру, он вызвал к себе старуху, от которой надеялся получить хоть какое-то объяснение чрезвычайных обстоятельств, свидетелем коих он стал, приехав к дяде. Та пришла, польщенная вызовом, готовая помочь, но по сути сказать ей было почти нечего. Мы опустим, щадя читателя, ее бесконечные отступления от темы, ирландское просторечие, паузы, вызванные необходимостью приложиться к табакерке и к стаканчику пунша с виски, которым Мельмот не преминул запастись. Вразумительную часть ее речи можно передать следующими словами:

– Последние два года его милость очень привязался к тому чуланчику в его спальне, сидел там, почитывал; промеж людей ходили слухи, что у его милости водятся деньги, и думали, он их там хранит. Ну, вломились однажды в ту комнатку молодцы, да ничего не нашли, кроме бумаг каких-то, и убрались не солоно хлебавши; и так он испугался, что велел заложить окно кирпичом.

Но я вот думаю, тут что-то еще кроется; потому как его милость, бывало, ежели недосчитаются хоть полпенни, так раскричится на весь дом, но, когда чулан замуровали, ни словечка не сказал. А потом его милость стал частенько запираться в своей комнате. И раньше читать не особо любил, а тут, всякий раз, как обед ему приносят, он над какими-то бумагами сидит и сразу прячет их сей момент, как кто-нибудь войдет; и однажды случилась большая суматоха из-за картины, которую он пытался спрятать.

Ну а я припомнила, что в семействе когда-то странное дело приключилось, и уж постаралась все про это вызнать; и даже сходила к Бидди Брэнниган (так звали упомянутую выше колдунью-знахарку); но Бидди только головой потрясла, трубку набила, буркнула что-то непонятное и знай себе курит дальше; а за две вечерние зари до того, как его милость удар хватил, стояла я у двери, что во двор ведет… (Когда-то двор был окружен конюшнями, голубятней и прочими обычными принадлежностями дворянского поместья, теперь же все эти постройки разрушились или, получив вместо крыши поросль чертополоха, сделались приютом для свиней.) И зовет меня его милость, чтобы заперла дверь, да не успела я повернуться, как он у меня ключ вырвал, обругал (вечно ему не терпелось позакрывать все двери, хотя замки были так разболтаны, а ключи такие ржавые, что по всему дому было слышно, будто неупокоенные мертвецы хрипят, когда их проворачивали); отошла я в сторонку, видя, как он сердит, и тут он вдруг как закричит, да и повалился через порог.

Я подскочила поднять его, надеялась, что припадок у него; а он лежал врастяжку, застывший такой, пришлось звать народ, чтобы помогли; прибежали люди из кухни. Я так опешила и испугалась, не скажу сейчас, что говорили, что делали; но все-таки запомнила: когда его подняли, первым признаком, что он живой, была поднятая рука – он указывал на двор, и тут увидела я высокого мужчину, который прошел по двору и удалился, неведомо куда и как, потому что наружные ворота были заперты и не открывали их много лет, а служащие все собрались вокруг его милости у входа в дом. Я видела фигуру; видела тень на стене, видела, как он медленно вышагивает по двору, и в ужасе закричала: «Задержите его!» Но никто не обратил внимания, все хлопотали вокруг хозяина; а когда его внесли в дом, думали лишь о том, как привести его в чувство. Более рассказывать нечего. Молодому господину столько же известно, сколько и мне: ваша милость сами присутствовали при его последнем недомогании, слышали его последние слова, видели, как он скончался в своей постели; как же я могу знать больше вашей милости?

– Верно, – сказал Мельмот, – я, конечно, видел, как он умер; но… вы говорили, что в семействе странное дело приключилось, – разузнали ли вы что-то о нем?

– Ни словечка, это было еще до моего рождения, а я-то уж стара.

– Да, дела давно прошедшие; но, может быть, дядюшка был суеверен, фантазии у него были?

Мельмоту пришлось долго подбирать синонимичные выражения, но наконец старуха его поняла, и ее ответ был прямым и решительным:

– Нет, никогда, никогда. Когда его милость сиживал зимой в кухне, чтобы не тратить дрова для своего камина, он не выносил болтовню старух. Их суеверные россказни так его злили, что им приходилось курить молча, даже шепотом не смели они развлечься историями о ребенке, которого сглазили, или о другом, калеке, который день-деньской хныкал да капризничал, а по ночам уходил плясать с добрым народом на вершине соседнего холма, куда они призывали, играя на волынке, звуки эти слышны были возле его хижины каждый вечер!

Мельмот приуныл, выслушав это сообщение. Если дядюшка не был суеверен, тогда, возможно, он был виновен в каком-то преступлении, и его странная, внезапная смерть и даже жуткое видение, предшествовавшее ей, – следствие обид, причиненных его алчностью вдовам и сиротам? Он задал старухе несколько косвенных вопросов, и ее ответ не оставил почвы для таких подозрений.

– Он был человеком твердой руки, – сказала она, – и черствой души, но о правах других людей радел, как о собственных. Он мог бы весь мир уморить голодом, но чужого и пенни не присвоил бы.

Мельмоту теперь ничего не оставалось, как послать за Бидди Брэнниган, которая еще находилась в доме. От нее он надеялся узнать что-то о той старинной «странной истории». Знахарка явилась, и Мельмоту любопытно было наблюдать, как сочетаются в ее повадках угодливость и властность – следствие условий ее жизни, низкого попрошайничества и дерзкого, но умного обмана. Войдя, она остановилась, поклонилась с видом боязливым и почтительным и нечленораздельно что-то пробормотала – вероятно, следовало счесть эти звуки благословением, но хриплый голос и ведьмовская внешность Бидди заставляли думать о проклятии. Когда же она услышала, что интересует господинa, то приосанилась, придала своему лицу особую значительность; она как будто даже выросла, превратившись из дряхлой старушки в грозную фурию.

Она неторопливо прошла по комнате, уселась – или скорее скорчилась – на приступке камина, протянула костлявые, иссохшие руки к огню и долго покачивалась взад-вперед, прежде чем приступила к рассказу. Когда она умолкла, Мельмот удивился тому, до какого состояния довели его необыкновенные события нескольких дней: он слушал, испытывая все усиливающиеся разнородные чувства – интерес, любопытство, ужас, – историю настолько диковинную, неправдоподобную, просто невероятную, и ему становилось стыдно за увлечение, которого он не смог преодолеть. Следствием полученных впечатлений стала решимость наведаться в чулан и ознакомиться с рукописью сегодня же.

Исполнить это намерение сразу оказалось невозможно, ибо на просьбу об освещении экономка ответствовала, что последние свечи сгорели во время бдения над телом его милости; она уже отправила посланца в деревню за свечами.

– И, ежели изволите, можно одолжить пару подсвечников, – добавила экономка.

– Что же, в доме нет подсвечников? – удивился Мельмот.

– Есть, душенька, и много, да старый сундук открыть сейчас никак не получится, а серебряные придется со дна его доставать, ну а латунные-то снаружи, ну, то есть в доме, только у одного чашечка отвалилась, а у другого – подставка.

– Как же вы обходились без них? – спросил Мельмот.

– Я свечи в картофелину втыкаю, – призналась экономка.

Итак, посланец – босоногий паренек – помчался сломя голову, а Мельмот поздним вечером остался один и задумался.

Тот вечер располагал к раздумьям, и Мельмот обдумал многое, пока паренек не вернулся. Погода была холодная и унылая; тяжелые тучи предвещали долгие и мрачные дни осенних дождей; одна за другой пролетали они, словно темные знамена надвигающегося войска, чья цель – опустошение. Склонившись к окну, расшатанная рама которого тряслась, а надтреснутые стекла дребезжали при каждом порыве ветра, Мельмот не видел ничего, кроме самого безотрадного пейзажа – заброшенного сада скупца. Развалившиеся ограды; дорожки, заросшие травой, уже не зеленой, а бурой; кривые, обломанные, обронившие листву деревца; пышные заросли крапивы и бурьяна вместо бывших цветников – и все это нестройно шевелилось, металось и гнулось под порывами ветра.

Это была кладбищенская поросль, это был сад смерти. Джон отвернулся от окна, чтобы избавиться от уныния, но вид комнаты облегчения ему не принес: деревянная обшивка потемнела от грязи, панели покрылись трещинами и отставали от стен; ржавая решетка так давно не знавала огня, что сквозь ее мохнатые от копоти прутья мог бы просочиться разве что немощный дымок; стулья с продавленными плетеными сиденьями шатались как пьяные. Большое кожаное кресло демонстрировало свою набивку сквозь прорехи, а обойные гвоздики, хотя и оставались на местах, ничего уже не удерживали; каминную доску, почерневшую больше от времени, чем от дыма, украшали только поломанные щипцы для нагара, потрепанный альманах за тысяча семьсот пятидесятый год, часы, умолкшие в ожидании ремонта, и заржавленное охотничье ружье без замка. Неудивительно, что это печальное зрелище заставило Мельмота вернуться к прежним размышлениям, тревожным и неприятным. Он перебирал в памяти рассказ знахарки, слово за словом, как следователь, подвергающий свидетеля перекрестному допросу, пытаясь обнаружить противоречия.

Итак, если верить Бидди, первый из Мельмотов, поселившихся в Ирландии, был офицером армии Кромвеля[10], которому были тут дарованы земли – конфискованное имущество ирландской семьи, сторонников короля. У этого человека был старший брат, уехавший на континент так давно, что родственники уж о нем и не вспоминали. Их память не подкреплялась добрыми чувствами, ибо странные про него шли слухи. Говорили, будто этот джентльмен «извлекал выгоду из тайных дел».

Нужно учесть, что в то время, да и позже, вера в астрологию и колдовство была всеобщей. Сказывали, будто путешественник все-таки навестил того Мельмота и, хотя годов прошло уже немало, на диво всем родным выглядел ничуть не старше, чем при прежних встречах. Пробыл он недолго; о своем прошлом или будущем он ничего не сказал, да его и не расспрашивали. Родных, как рассказывали, его присутствие тяготило. Уезжая, он оставил им картину (тот самый портрет с датой тысяча шестьсот сорок шесть), и больше они его не видели. Спустя несколько лет в поместье Мельмота приехал из Англии человек, разыскивавший путешественника, страстно и настойчиво желавший что-то о нем разузнать. Родственники ничем не могли ему помочь, и он, проведя несколько дней в беспрестанных расспросах и волнении, отбыл, оставив в доме, то ли случайно, то ли намеренно, рукопись, в коей содержалось описание чрезвычайных обстоятельств его встречи с Джоном Мельмотом Скитальцем.

И рукопись, и портрет сохранились, но об оригинале поговаривали, что он до сих пор жив и будто бы его видели в Ирландии, даже в нынешнем веке, но в поместье являлся лишь в тех случаях, когда кто-то из родных бывал при смерти, да и то если нечистые страсти или дурные привычки умирающего вызывали у людей мрачный и опасливый интерес к его кончине.

Поэтому в народе пошли разговоры, что появление этой необъяснимой фигуры, реальное или мнимое, в час перед его смертью не предвещало ничего хорошего душе покойного Мельмота.

Таковы были показания Бидди Брэнниган, к каковым она добавила торжественные уверения, что Джон Мельмот Cкиталец и поныне не потерял ни волоска, не сгорбился, что она знавала людей, видевших его, и подтвердит их свидетельства под присягой, ежели потребуется; что никто никогда не слышал от него ни слова, не видел его вкушающим пищу или входящим в какой-либо дом, кроме родового жилища; и наконец, что лично она полагает, что недавнее его появление не сулит ничего хорошего ни мертвым, ни живым.

Джон все еще размышлял над этими сведениями, когда принесли свечи, и, не обращая внимания на бледные лица и предостерегающий шепот слуг, он решительно вошел в чулан, захлопнул дверь и принялся искать рукопись. Она отыскалась быстро, поскольку указания Мельмота-старшего были четкими и юноша их сразу запомнил. Пачка листов, потрепанных и выцветших, лежала в уголке того самого ящика. Руки Мельмота стали ледяными, как у его умершего дядюшки, когда он вытягивал связку наружу.